Волк в ее голове. Часть II
- -
- 100%
- +
– Ладно, забей. – Она нервно смеётся. – Ну да, мама снова дезинтегрировалась. Трах-тибидох-тибидох. Всё, блядь, как прежде.
– Не матерись.
– Ох, простите, ваше сиятельство.
Я нагибаюсь и поднимаю с пола бинт. Капля крови, разведённая хлоргексидином, скатывается по моим рёбрам и шлёпается в бледно-красную лужицу.
О, Господи!
Диана видела это? Взбесится, если увидит? Обидится? Ей будет пофигу?
– Всё логично. – Она хмыкает. – Ну, говно же дочь из меня: обижаю святых, курю, матерюсь… курю. Любой бы сбежал. – Диана прерывается и отпивает. – Чел, мне так тупо тебя видеть. Как НЛО встретила.
– Сорян, тут НЛО накапало. – Я нерешительно указываю на кровь.
Диана встаёт со второй попытки, подходит. Пламя свечи вздрагивает и разгоняет тени на стенах каморки.
– Это дофига любезно с твоей стороны. Смотрится тошнотно. – Взгляд Дианы переходит с окровавленного пола на меня. – А ты вырос. И причесон такой…
Диана беззвучно шевелит губами и тихо повторяет:
– Вырос.
«А ты материшься и воруешь вещи», – едва не отвечаю я. Мы стоим слишком близко друг к другу, и малиновое дыхание Дианы, её пот, запах, тепло её тела – они дразнят и смущают. Или коробят? Что-то в Диане очень коробит меня, и это грустно.
Чёрные глаза напротив расширяются.
– Тебе так нельзя домой. Я поищу…
О, да, Диана снова идёт в тёмный угол. Коктейль, ножницы, гардероб – что там ещё? Ламборджини?
– У тебя мужская одежда?
– С такими плечами на тебя налезет только мамино, – отвечает Диана и добавляет после странной паузы: – Мамино…
Я с ознобом представляю, как Диана собирала вещи и покидала дом: следом за Вероникой Игоревной, в неизвестность.
Следом за мамой, которая свалила второй раз в жизни.
Кто так вообще делает?
– Ну, а полиция её искала?
– Зачем ты спрашиваешь? – Диана резко оглядывается, и её чёлка взлетает, опадает по дуге.
Я открываю рот, но глупо молчу.
– Какая разница? – наседает она с неожиданной злостью.
– Я просто спросил.
– «Просто»! Ты ничего не делаешь «просто». – Диана снова перебирает вещи и после паузы тихо, зло объясняет:
– Да ни пизды они не делали. Сказали, такие, наверняка она в пустыни, рецидив… у них некому этим заниматься. – Диана достаёт из кучи пассатижи, оглядывает и швыряет обратно. – А она, типа, пошляется и вернётся, и всё такое. И, типа, учитывая обстоятельства, ко мне надо направить соцработника. Типа, намёк – не лезь со своей мамашей и не будет проблем. А я, такая: поеду к бабушке!
Бабушки у Дианы нет. И дедушки нет. Знаю, что он работал или адвокатом, или судьёй. А ещё была собака. Вот и вся семья Дианы: призраки и пропавшие без вести.
– … они всё говорили, пусть бабушка позвонит сначала, объявится, – продолжает Диана, не замечая, что Артур Александрович отключился, – а меня достало, и я сказала, вскрою себе вены прямо в отделении, если маму не начнут искать. Они, ха-ха, чуть кирпичи не отложили.
Диана вытаскивает на свет чёрную кожанку и осматривает с каким–то странным выражением. Вроде бы, лицо весёлое, но в глазах ничего весёлого нет.
Сияние свечи оттеняет шрам на её худющей шее – тот, о котором я говорил Мухлади, – и перед моим внутренним взором снова возникает серое фото трупа.
К горлу подступает тошнота.
– Чел, повернись… Нужно надеть и… Чего с тобой?
Я с трудом вырываюсь из своего кошмара и качаю головой.
Диана подходит, набрасывает на меня куртку. Запах от кожанки струится особый, гуталиновый. Я кое-как надеваю левый рукав, а Диана натягивает правый. Её прохладные пальцы соскальзывают по моему плечу, вызывают мурашки. Прохладные пальцы с облупленным чёрным лаком на ногтях.
Откуда это едкое чувство вины? Ведь Диана шибанула меня топором – не наоборот.
– Интересно, чего бы мама сейчас сказала?.. – шепчет Диана.
Что куртка Артуру Алекандровичу идёт, хотя и старомодна.
Ладно, очень старомодна.
– Чел, можно… можно тебя попросить?
– Нет.
Я хочу пошутить, но выходит нервно и грубо.
– Чел, пожалуйста! Не говори папе и… и в гимназии. Оки? Или придумай что-то, я не знаю. Только не говори никому, что я здесь и что я… Пожалуйста-пожалуйста! Чтобы за мной не присылали уёбков-соцработников или…
– Не матерись. Я уже кровью из ушей истекаю.
– Да блядь! Не расскажешь?
Кому? Бате? Валентину? О, так много людей, которые не поймут – даже не знаю, кого выбрать.
– Чел. Пожалуйста-блин-пожалуйста.
– Не расскажу. В итоге-то про маму чё?
Диана едко улыбается одними губами и убирает с лица чёлку.
– Так интересно?
Она злится. Точно злится, но я не понимаю, за что.
– Тебе неприятно об этом говорить?
Диана фыркает.
– Я счастлива об этом говорить! Давай! Конечно! Мы же такие друзья, что делимся всем с утра до вечера!
Ответное раздражение вскипает в горле, но я удерживаю его. Диана с минуту смотрит на меня, затем вскидывает руки – как бы сдаётся.
– «В итоге», нашли на камере. Перрон – вагон – она садится. Тю-тю!
– К-какой камере? – не понимаю я.
– Вокзала.
– Чё?
– У нас та-ак много вокзалов.
– То есть, она уехала?
– Я откуда знаю? – Диана сердито взмахивает рукой. – Кассиры её не помнят. На паспорт билета нет. Но есть камера.
Голос Дианы будто врезается с размаху в стену. Она с шумом выдыхает носом.
– Я смотрела запись. Не знаю. Одежда похожа и силуэт. И лицо… эм-м, обрис. Так это называется? Обрис или абрис? Только сумки нет, а куда мама без сумки?..
Диана идёт к матрасу и попой плюхается на него.
– В общем, так я доехала до станции Полный пиздец.
Я облизываю пересохшие губы.
– Не матерись.
– Иди на хер.
Фраза должна звучать шутливо, но в глазах Дианы сквозит раздражение. И это грустно, это угнетает, это куда хуже топора в рёбрах.
Я смотрю на дверь. Выключатель света заклеили скотчем, так что лампы под потолком – если бы электричество дали – не погасишь. Как в первое исчезновение Вероники Игоревны, хотя столько лет прошло, хотя здесь не наш дом, и она никогда не зайдёт сюда.
Ох… ударьте меня чем-нибудь тяжёлым.
– Ладно… дела. Сегодня ещё дела.
– Я не держу.
– Ага.
– Возьми лекарства. Я же тебе… Для тебя…
Диана неопределённо тыкает в сторону бинтов и бутылочек.
Я молча, глупо смотрю на неё, и что-то нехорошее – пауком, задыхающимся в банке, – скребётся в груди.
– Ты, ну… ты вернёшься в гимназию?
Диана ложится спиной на матрас и с нарочитым вздохом вытаращивается в потолок.
– Чё? – Я вопросительно дёргаю плечами.
– О, не знаю. Одни и те же блядские прошлогодние предметы в одном и том же блядском прошлогоднем порядке.
– Не матерись…
– Раз в четверть пиздопляски в актовом зале, где какой-то прыщавый мудень, который на год младше, будет щупать мою грудь. Нет её у меня, нет!
– И поэтому надо свою жизнь прокакать?
Диана моргает.
– Моя жизнь, мне и прокака… кивать.
– Не будь ребёнком.
– Не изображай взрослого, – огрызается Диана и резко садится. – Ты для этого меня искал? Срать в мозги? Спрашивать про мою маму, будто я мало про неё думаю? Прочитать свои нотации? О, как я по этому скучала!
– Я уже говорил, зачем.
– Тогда пошли меня, как следует, – она пальцем тычет себе в грудь, затем на дверь, – и вали на хер.
– Сама вали! – не выдерживаю я.
– Это. Моя. Комната.
«Это комната на заброшенном складе», – хочу я съязвить, но чудом сдерживаюсь и говорю другое:
– Вот и замечательно. Пообщались. Можешь послать меня ещё пару раз, у тебя это хорошо получается. Пока! Удачи! Всего хорошего!
Я разворачиваюсь и с грохотом открываю дверь. Руки чешутся от желания дёрнуть выключатель – оборвать слои скотча и погрузить каморку в немое забвение.
Но ведь электричества нет.
Она и так застыла в этом немом забвении. В безвременье. В беспространстве.
В темноте и пустоте.
Я отворачиваюсь от заклеенного выключателя и медленно, ощупывая ступеньки, спускаюсь по лестнице.
– Не уходи, – доносится голос Дианы, и следом раздаются шаги. – Пожалуйста. Я… я тут торчу днями и ночами – крыша едет. Сама не знаю, что несу.
Лицо моё будто ошпаривает кипятком. Смысл слов доходит с трудом, обрастая страхом и грустью. Я снова зачем-то вру о «делах», которых не существует, а в голове так и подрагивает образ заклеенного выключателя. Он зовёт. Нет, призывает. И я хочу его услышать. Хочу остановиться, вернуться, вытащить наружу, вырвать из скотча, из себя этот чёртов выключатель со всеми его кишками, мясом и нервами, но какая-то сила, какая-то тупая, упорная сила тащит меня прочь.
Сон третий. Мёртвые птицы
1) Я не выспался. Как говорится, мой кофе срочно нуждается в кофе;
2) в первую половину ночи я продрых часа два от силы, и мне снились не заливные луга, а чёрно-белая девушка без лица;
3) вторую половину ночи я безуспешно затыкал протечку в кровеносных сосудах (спасибо, Диана, спа-си-бо);
4) после я дрых ещё минут пять и очнулся с паническим страхом, что куда-то опаздываю и, сколько ни ворочался, успокоиться уже не мог;
5) к утру страх достиг такого уровня, что я напрочь забыл об экскурсии.
Вспоминаю я о ней, когда запыхавшейся пулей вылетаю к гимназии.
Рассветает, и белёсый туман наполняет жёлтое с алыми краями сияние. Пахнет бензином, тарахтят краснопузые автобусы. Все звуки и предметы кажутся сотканными из клочков сна.
– Милый друг, неужели мы имеем счастье тебя лицезреть?
Я вздрагиваю – из дверей автобуса выходит царь Леонидас и оглаживает свою шикарную бороду. Левая половина его лица скрывается в тени, он в чёрной куртке с воротником-стойкой и для препода выглядит слишком круто. Капитан экипажа, отбывающего в ад.
– Здрасте! – Я прикладываю ладонь тыльной стороной к горячему лбу и стараюсь привести мысли в порядок. – Чё-то не очень себя чувствую.
Судя по кислой гримасе Леонидаса, он ни капли не верит, но Артура Александровича и впрямь лихорадит после вчерашнего.
– Температура и всё та-акое?.. – неуверенно добавляю я и, как под гипнозом, направляюсь к автобусу.
Из кармана куртки раздаётся петушиный крик и глохнет в тёплом влажном воздухе, в шуме моторов.
Моя рука на автомате нашаривает телефон и вытаскивает в утренний свет.
Ну да, 8:47. Припозднился.
Шесть пропущенных от Леонидаса, белый прямоугольник СМС…
СООБЩЕНИЯ 1 минуту назад
+ 7985 377 3437
Насчет денег
Мои ноги врастают в землю, и едва уловимое раздражение всхрапывает внутри.
– Артур, – Леонидас грузно сходит на дорогу; в голосе его звучит досада, – ты слышал о такой вещи, как совесть?
– Да-да, её внесли в Красную книгу.
Ветерок окружает Леонидаса клубами тумана и даёт время на раздумья.
«Насчёт денег»?
Вспышкой проносится зловещий разговор с женщиной-коллектором: слежка, угрозы о трупах.
Неужели это никогда не прекратится?
Поначалу я не реагирую на новое сообщение – слишком уж клонит в сон, да и не до разборок, не до ерунды, но затем память воскресает мёртвую девушку. Да, умерла не Диана. Да, чужой человек. Но Диана могла оказаться там, на месте безымянного тела, и я бы ничего не смог сделать. Вообще ничего.
От этой безысходности накатывает гнев и, словно злой дух, захватывает власть над телом. Пальцы вколачивают в экран: «Можно оставить в покое! Или подицию вызвать!».
Стиснув до хруста телефон, я спешу к автобусу. Не то что бы Леонидас столкнёт меня в яму ударом сандалии, как киношный царь Спарты, но доводить новоявленного классрука, наверное, не стоит.
Телефон кукарекает и отображает следующе сообщение.
СООБЩЕНИЯ сейчас
+ 7985 377 3437
Уверен?
В глазах белеет от ярости, но тут сотовый выпрыгивает из руки. Меня разворачивают и подталкивают к автобусу.
– Евгений Леонидович?! – Я едва не срываюсь на крик.
– Твой мобильник вместе с совестью внесли в Красную книгу. Получишь после экскурсии.
Леонидас опускает сотовый к себе в карман, а я возмущённым голубем вспархиваю по ступенькам, в проход между синими креслами. Взгляды десятков людей жалят, как пчелиный рой; багровые тени, вытянутые рассветом, хлещут меня по щекам.
Так, спокойно. Все нормально.
Мой кроссовок с хрустом наступает на зелёный медиатор.
Всё нор…
– Арсеньев, где такую косуху оттяпал? – интересуется Ливанова из «Б». – Адресок помойки, плиз.
– Глядите, хэви-металл! – вторит ей Мухонос.
О, Боги, за что?
Ну да, я надел олдскульную куртку Вероники Игоревны. Утром меня занимал не выбор гардероба, а сокрытие улик (то бишь, пореза) от бати.
Между тем свободных мест в автобусе нет. То есть, от слова «совсем». Здесь копошится полтора десятых класса, и остаётся забраться Симоновой на голову или лечь в проходе. Ага. Ну, или я втиснусь на «Камчатку», где разместились «Три Ко» и, судя по подлокотнику в руках Коваля, разбирают автобус на запчасти.
– Жми сюда! – Валентин замечает меня и слабо машет салфеткой. Лицо его бледное, длинные волосы не стянуты в хвост, а висят сталактитами, как у мокрого кота. – Мы подвинемся.
В голосе Валентина проскальзывает неуверенность, словно он боится отказа. И впрямь: внук священника, горе-рэпер и горе-отличница – вариант, скажем так, не очевидный.
– Сын мой?.. – ещё громче зовёт Валентин и сдвигает Гордеек-Коваленок вбок.
– На коленки посади, – советует Коваль. Валентин бросает на него сердитый взгляд и отвечает немецким «dummerweise».
Я сдаюсь и протискиваюсь на крайнее сиденье. На спинке напротив безымянный художник маркером нарисовал паровозик и девушку из XIX века. Надпись под ними утверждает:
КАРЕНИНА ДУРА! ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!
Не знаю насчёт Карениной, но один мой вздох, и Гордейко вывалится в проход, потому что я зажат между холодным окном и рюкзаком Валентина.
– Ты мог найти куртку ещё древнее? – спрашивает он. В нос неприятно пыхает перегаром и рвотой, и я машу рукой, гоню запахи прочь.
– Поверь, ты выглядишь и пахнешь куда хуже.
– Издержки производства. – Валентин достаёт новую салфетку и трёт пятно на пиджаке. – Я, тасказать, превращаю своим телом вино в воду.
В голове проскакивает что-то нравоучительное, об алкоголе и молодых организмах, но тут автобус взрыкивает и дёргается с места. Мы с гулом разгоняемся сквозь огненно-белёсые тяжи – навстречу солнцу, рассвету, дню, и бледный призрак гимназии уходит вбок-назад, захлёбывается в тумане.
Это движение в молочной дымке расслабляет тело, но вскоре, словно в насмешку, раздаётся голос Леонидаса:
– «10В». Передаём доклады. Надеюсь, все написали?
У меня возникает желание хлопнуть ладонью по лбу.
Нет, ёкарный бабай, не все. У некоторых вчера была ПОНОЖОВЩИНА… эм, потопорщина.
Валентин не без труда выковыривает листочки из своего рюкзака и вручает Олесе, чтобы та передала дальше.
– Ваша диссертация, мсье АрсенЕв?.. – Валентин выжидательно смотрит на меня.
Я качаю головой.
– Вообще забыл.
– Сын мой, ты про наш китайский так не забудь.
– «Сказал он сто пятьсот раз».
– Поскольку у нас по программе дальше спирты и фенолы, – вклинивается голос Леонидаса, – и поскольку из вас, олухов, никто никогда ничего не читает, мы смотрим учебный фильм. Глазеть в телефон, в окно и на соседей запрещается под страхом пыток испанским сапогом.
– Он это серьёзно? – стонет Валентин и упирается лбом в сиденье впереди. – Неужели хотя бы день нельзя без этой фигни?
Из-под его пиджака выпрыгивает серебряный крестик и блестящим маятником качается в воздухе.
– Гапоненко и компания, биться головой о сиденья рано, у вас впереди диагностика.
Оба десятых класса шумят, как сосны в бурю, но Леонидас это хладнокровно игнорирует: включает телевизор у кабины водителя и запускает чёрно-белый (точнее, коричнево-белый) фильм.
О, Божечки-Божечки-Боже. Эта документалка старее моего бати.
Я с напряжением жду фразы Леонидаса «где домашняя работа Арсеньева», но нет, всё спокойно. Никто Артура Александровича не трогает, никому он задаром не сдался – кроме, разве что, Валентина, который втыкает мне в ухо свой наушник.
Раздаётся мелодия печального пианино. Туман за окнами редеет, и автобус заполняет алый рассвет.
– Красиво… – говорю я Валентину. Он дёргает бровями.
– Вчера накачал.
Низкие лучи солнца нагревают и без того душный салон, и я прижимаюсь виском к прохладному окну. Под грустное пианино в моих ушах проносятся одноэтажные дома: дерево, жесть, шифер. Их сменяет березняк в огненных полосах, сквозь который – параллельно с нами – бежит лось.
Я машинально тяну руку в карман, чтобы сфотографировать рогача. На свет вылезает обёртка от «Picnic», нитка, чёртов палец, билет, монета в пять рублей, фольга от жвачки «Dirol»…
Ах да, мой телефон взят в заложники.
Ну и ладно. И прекрасно. Хотя бы на следующие шесть часов Артура Александровича не побеспокоят СМС из-за чужих долгов.
Кто вообще сейчас пишет СМС? Когда люди изобрели «ПочтампЪ», «WhatsApp», «Telegram» и ещё с десяток соцсетей и приложений.
Те, кому чаты малопонятны или неизвестны? Старички «за тридцать»?
Из переднего конца автобуса доносится «кукареку», и я не сразу догадываюсь, что на мой сотовый пришло новое сообщение. Солнечное сплетение скручивает от тревоги. Леонидас охлопывает себя и достаёт из кармана брюк простенькую раскладушку. Сводит брови, когда понимает, что «кукареку» издаёт другой мобильник, и смотрит на меня.
Ну вот да. Ещё СМС используют люди с древними телефонами «не-ставится-ни-одно-приложение».
Вроде, «Нокиа», посапывающего на матрасе Дианы.
Я цепенею.
Диана.
Мой кошелёк, с которым она ходила в аптеку.
Кошелёк, который я не взял.
Забыл. Тупо забыл.
Да ей и нужнее.
«Насчёт денег».
Я впиваюсь ногтями в спинку переднего сиденья и зажмуриваюсь.
Ладно, если это Диана, она всё поймёт. Обычная ситуация. Мы не общались толком пару лет, я вчера огорошил её появлением, а сегодня отдинамил. Диана всё поймёт.
Мой телефон ещё раз кукарекает из кармана Леонидаса, и тот вертится как собака, которая ловит собственный хвост.
Конечно, Диана поймёт. Диана ведь такая понятливая.
Конечно!
Я вскакиваю, в лицо ударяет краска.
– Кто-нибудь знает новый телефон Фролковой?
– Он опять? – спрашивает Олеся.
– Достал уже со своей Фролковой! – вторят ей.
В автобусе поднимается гомон. Коваль добавляет шума, радостно топая на месте.
– Тихо! Тишина! – прикрикивает Леонидас и недобро глядит на меня. – Милый друг, сядь, пожалуйста, и смотри учебный фильм.
– Может, вы в курсах? Вам же наверняка известно, как… как классному. Хотя бы последние цифры. Тупо сверить.
Лицо Леонидаса напрягается.
– Артур, я твой преподаватель, а не телефонный справочник. Номер ты можешь узнать сам…
– Так мой мобильный…
– … ПОСЛЕ окончания экскурсии, – задавливает он голосом. – Но никак не во время. Сядь.
В тоне его проскальзывает раздражение, и я обречённо подчиняюсь. По салону растекается низкий гул разговоров, который то поднимается, то тает в рёве мотора.
Окна запотевают от дыхания, в салоне копится духота – такая, что хоть раздевайся. Я машу на разгорячённое лицо, но это слабо помогает. Валентин долго смотрит на меня, полуоткрыв рот, но говорит не сразу – будто ещё секунду-две раздумывает:
– Так ты её нашёл?
В его словах звучит некий вызов, и я придуриваюсь, что не понял:
– А?
– Ты несколько дней не отвечал, мне подумалось…
Автобус натужно притормаживает, и лицо Валентина пепелеет, напоминая фото мёртвой девушки.
Я мотаю головой, и жуткий образ размывается.
О чём там спрашивал Валентин? Нашёл ли я Диану? Ну, да. Не то что бы она пропала без вести, но я сделал это. Разыскал человека в целом городе. Артур Александрович Арсеньев. Гимназист, блин. С вечной «почти парашей» по русскому.
– Да. Она такая…
«Бешеная сука», – хочется закончить мне, но внутренний голос подсказывает слово «Замученная».
– Прости?
– Диана, ну… – Я прочищаю горло и добавляю громкости: – Ей тяжеловато.
– Прости?
Так, либо у меня проблемы с дикцией, либо у Валентина со слухом.
– К ней очень подходит анекдот про бассейн с говном и пылающий велосипед.
– Это какой?
– Ну где всё в говне и… и в огне. И всё плохо.
Валентин, судя по лицу, тему решает не развивать.
– Сын мой, это называется карма.
– Не надо так говорить.
– «Ибо приидёт Сын Человеческий, – с тупым упрямством продолжает Валентин, – во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его. Истинно говорю вам: есть некоторые…».
– Валь! – раздражённо обрываю я. – Так – не надо тем более, если…
– Артур! – обрывает уже Леонидас. – Понимаю, ниже твоего достоинства смотреть учебный фильм, но не мешай остальным. Хоть они ответят по теме урока.
В голосе Леонидаса сочится такой яд, что мне делается ещё жарче. Коваль гыгыкает и шепчет Олесе на ухо. Та прыскает.
– Гордейко и вся остальная «Камчатка», – гремит Леонидас, – вас это тоже касается. Ещё звук, и поедете на крыше.
– Мы согласны! – радостно заявляют Коваль и Олеся. Классы ржут.
Валентин запихивает голову в рюкзак, и мне хочется последовать примеру. Так жарко и неловко после слов Леонидаса, так многолюдно и душно в автобусе, что спина взмокает, а над верхней губой выступает испарина. Я вытираю лоб, шею, снимаю куртку и с облегчением забрасываю на багажную полку. Из кармана показывается что-то чёрное, проблёскивающее.
Я прищуриваюсь: птички, металл, синий пластик…
Тело наслаждается прохладой без лишней одежды, а в голове проносятся мысли-облачка: вот брелок Вероники Игоревны, который я так и не выкинул и который странным образом воссоединился с её курткой. Вот спиральный ключ с синим ушком, который неизвестно что открывает. Вот дремлют вороны на брелоке.
Меня пробирает озноб. Птицы ведь так не спят. Если им мешает свет, они прячут головку под крыло, а с закрытыми глазами, как на браслете, выглядят… выглядят мёртвые.
Я вытягиваю руку и заталкиваю чугунные трупики поглубже в карман куртки. Исчезни во тьме, странный малыш.
– Был стриптиз для бедных? – замечает Валентин моё разоблачение. – А где музыка? О-ой, только не поворот, только не пово…
Автобус ныряет под эстакаду, в еловый туннель Приморского шоссе, и салон погружается в тень. Валентин стискивает зубы, будто сейчас из него хлынет ужин-завтрак-обед.
– И поделом, юный алкоголик. – Олеся игриво гладит Валентина по плечу, но взгляд её куда серьёзнее, чем жесты и голос. Валентин через силу огрызается:
– Сказала юная Далила. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.
Олеся смущается и разглаживает юбку на коленях. Вряд ли она понимает, кто такая Далила, да и я тоже, но переспрашивать Валентина ни у кого желания нет.
Я вполуха слушаю лекцию Коваля о пиве, а сам смотрю на куртку Вероники Игоревны. Образы дохлых птичек не выходят у меня из головы.
– Чё вам приходит в голову, когда… при словах про браслет из мёртвых воронов.
На лицах «Трёх Ко» выстраивается градиент растерянности.
– Что готы не в моде?.. – предлагает Олеся и чешет пухлым пальчиком нос.
– А ещё?
Она задумчиво вытягивает губы трубочкой.
– Вуду! – восторженно гадает Коваль. – Зомби-вуду!
– Погугли, – советует Олеся.
Я машинально сую руку в карман и вспоминаю, что сотовый по-прежнему у Леонидаса.
– Погуглишь? – прошу Валентина.
– У «Теле2» тут плохо ловит.
– Мои конечности сойдут за антенны.
В доказательство я, как мельница, машу руками. Карский из 10Б замечает это и показывает мне средний палец, а Валентин неохотно вынимает сотовый, но потом передумывает:
– Говорю же, нет сигнала. Мы на Приморке уже.
Я не достаю миллиметра-двух до «Яблофона» – телефончик уезжает обратно. Мои брови в удивлении выгибаются. За окнами в самом деле раскинулся лес: густой реликтовый ельник, который рдеет в утренних лучах. И всё же возникает ощущение, что Валентин врёт, и врёт не подумав, а в последний момент – неожиданно для самого себя.
– Тадыть мой возьми, – предлагает Коваль. – «Мегафон» принимает.
Я благодарю его, и Валентин с ещё большей неохотой передаёт сотовый Коваля. В малопонятном логотипе «ManIon» латинскую «I» изображает одуванчик, развеиваемый ветром. На корпусе блестит перламутровая наклейка «1 месяц = 1 подзарядка».
Так долго?
Странно жить в мире, где телефоны неделями обходятся без розеток, но ты упорно хранишь свечу-другую на случай блэкаута.