Властитель груш

Судя по оливковой коже, жёстким чёрным волосам, грубо вытесанным носу и лбу, нависшему над глазами, его предки жили гораздо южнее родины Даголо, и всё больше трудились в поте лица, чем воевали и молились. Проделав путь в тысячу миль на северо-запад, Лелой нашёл себе нового бледнолицего господина. Но всё-таки теперь он не очередная чёрная рожа на посылках, а единственная в ряду белых и розовых местных физиономий.

«Любит ли он стряпать?» – прикинул Шульц первым делом. Мысль пришлось отбросить: потроши Лелой поросёнка на заднем дворе, руки бы он испачкал с другой стороны.

– Тихо как-то стало, – заметил Диего и с шумом захлопнул дверь.

В самом деле, одна только муха под потолком жужжала, да на заднем дворе, за кухней, кто-то скрипел колодезным воротом.

– Он снова отрубился, – спокойно пояснил Лелой, заткнул тряпку за пояс и поднял глаза на гостя. – Гёц! Да ты как знал, что я за тобой послать хочу…

В сущности, кого там стукают или потрошат на заднем дворе – Готфрида совершенно не волновало. Но коль скоро избиение имело отношение к нему, оно просто не могло не интриговать.

– А ты чего хотел?

– А…

Лелой покрутил в воздухе рукой, как валонский купец, просто слов не находящий, чтобы ещё как-то расхвалить товар, и наконец кивнул на кухню:

– Пойдём, покажу.

Гёц последовал за ним, предусмотрительно держа руку у кинжала на поясе; одним глазом он косил на амморийца позади. Как ни странно, в этот раз никто не норовил исподтишка огреть его по маковке дубинкой, заманив в тесное тёмное место предложением «позырить, какую цацу нашли».

Запах крови тронул ноздри, на время вытеснив и бренди, и мочу, и дубильный раствор. В центре заднего двора на манер кошки Альфи свисал с крюка основательно замордованный мужик. Поскольку на нём не было ни нитки, не считая окровавленной тряпки во рту, делец без труда убедился, что все важные части пока на месте. Но частично ободранные кожа и ногти, россыпь порезов и багровые следы батога ясно говорили, что коптится тут он порядочно.

– Знаешь его?

– Смеёшься? После такой обработки все на одно лицо.

– Это да.

Валон вздохнул и сделал жест одному из своих людей, только-только подтащившему ведро воды от колодца. Ещё двое, раздетые по пояс и слегка изгвазданные, сидели на ящиках в сторонке, тихонько переговаривались, жевали краюху хлеба. Пытки – дело утомительное.

Водонос, крякнув, размахнулся ведёрком и окатил пленника освежающей волной. Из-за кляпа послышалось, скорее, телячье мычание, чем человеческий звук. Беспомощный трепет сменился крупной зябкой дрожью, когда Лелой грубо схватил его за подбородок, заставил поднять голову и откинул длинные волосы с лица.

– А теперь?

– Первый раз вижу, – честно отозвался Готфрид. Отметелить до неузнаваемости пленника не успели, но этого лица он определённо никогда не видел. – А этот хрен на меня кивнул, что ли?

– Ну-у…

Лелеотто снова понадобилась рука, чтобы пощупать воздух. Отпущенная голова бедолаги подалась вниз, удерживаемая только за захваченную в пучок гриву.

– Что-то типа того. Он зелёный кушак носил. Но пока мы с ним развлекались, ткачей он помянул только два раза, а твоих – аж целых три.

Делец прищурился, внимательнее рассматривая пленника.

– Но он точно имперская крыса. Это я понял вполне отчётливо, когда он торговаться начал.

Тощий, высокий, длинные тёмные волосы. Неужели это и есть Тихоня Штифта, который в вонючую воду на этой стороне Рёйстера внезапно канул?

– Вот мне и стало любопытно…

Лелой умолк, многозначительно уставившись на Шульца: давай, мол, рожай на ходу объяснение, почему имперская крыса аж трижды тебя назвала. Неторопливо, чтобы это не походило на бегство, Гёц подошёл к колоде для рубки дров, примостился на неё, смахнув ладонью щепки, и сложил руки на груди.

– Может, расскажешь, что он там про меня напел?

– О-ох, да пел-то он много всякого, так что просто путаться в своей брехне начал. По мне – так он с месяц следит вообще за всеми, за кушаками, за мной… И когда я сказал, что кушаки за ним не придут, разве что кушак и куртку вернуть, он скоренько вспомнил, что у его друга есть друг в Трефах, а тот друг просил его друга поискать ему друзей тут. Я уж подумал – наконец всё стало проясняться! Хотел уж разматывать ниточку, да этот бес, кажется, слегка чокнулся, начал дрыгаться и чуть язык себе не отгрыз.

– Так он, значит, только эту туфту несёт?

– Я б вытащил затычку, чтоб ты убедился, да его мычание мне богохульства напоминает.

Валон отпустил волосы пленника и несильно ткнул его пальцем под выпирающие рёбра. Тот закачался и нечленораздельно застонал, но кляп надёжно сдерживал любую хулу.

– Едва ли отсюда можно ещё что-то вытащить, а нянчиться с ним мне не с руки. Но я подумал, если это и впрямь твой…

Лелой мог сколько угодно размахивать руками, разглагольствовать и ужиматься, но Шульц отчётливо видел, как пристально и внимательно старый заречный партнёр за ним наблюдает. Ждёт если не подтверждения, то хотя бы призрачного намёка – а после либо шульцеву голую задницу подвесят рядом с Тихоней, либо усадят за стол, нальют чарку и сделают взаимовыгодное предложение.

Конечно, для одного из них выгода точно будет побольше. Если не считать чисто валонской тяги к лицедейству, образ ведения дел Джакомо был для Готфрида близок и понятен, много ближе, чем манера любого другого капитана. По той же самой причине почти невозможно угадать верную ставку.

– Я его не подсылал, – холодно повторил он. – И ни Альфи, ни Колуму не велел. Может, они и сами чего-то удумали, но…

Он пригляделся к шпиону, с чьего носа только что сорвалась большая мутная капля. Штифт расстроится. Расстроился бы, узнай он только.

– …но я и без этого тела им смогу пару вопросов задать.

Слишком рискованно вступаться за этого… да как его, собственно, зовут? Нужно позаботиться о куче других людей, чьи имена ему хорошо известны, а некоторые кликухи и вовсе присвоены собственноручно.

– Ладно, – легко отозвался валон, пожимая плечами. – Диего, кончай его – и в реку, как стемнеет. Гёц…

Обращение застигло дельца, когда он уже успел приподнять зад с колоды.

– Ты чего хотел-то? – резонно поинтересовался Лелой, продолжая наблюдение. Тряпочка перекочевала из-за пояса обратно в натруженные кровавой работой руки. – Сам же пришёл, я тебя не звал.

– Отойдём?

– Ну, отойдём.

Он махнул тряпкой и проскользнул обратно в кухню; Готфрид двинулся следом, украдкой бросив на Тихоню прощальный взгляд.

Колёсики в голове завизжали ещё громче: «Насколько смелое предложение я могу сделать?» Лужица крови под ногами шпиона сама собой подталкивала к наиболее осторожному варианту.

– Пива?

Он молча кивнул, усаживаясь на опасно высокий табурет. Валон ловко наполнил две кружки, смахнул пену дощечкой в виде рыбы и толчком послал пиво прямо в шульцевы лапы. Тот повернул пинту маленьким пятнышком крови от себя и едва поднёс ко рту, когда новое ощущение вдруг остановило руку.

– Ты в нём портянки стираешь, что ли?

– Чего?

– Понюхай это пойло.

Лелой поводил широким носом над кружкой, опустошённой на треть.

– Обычное пойло без запаха, – протянул он, пожимая плечами. – Как и всё остальное.

Гёц решительно опустил пиво на стол.

– Я слышал, у тебя был спор со Стариком из-за груза травы для красильщиков.

– Уладили. Ты хотел руки погреть или нас помирить?

– По ситуации.

Пальцем он ненавязчиво подтолкнул кружку на ту сторону. Давай, голубчик, пей до икоты.

– Да знаешь, у нас, валонов, в крови вечно Бёльс бродит, вот и срёмся с утра по мелочам. А к вечеру уж миримся, обнимаемся и идём накидываться, – глубокомысленно изрёк Джакомо, продолжая жестикулировать пивом.

Что же это, изъявление верности или попытка набить цену?

– Поэтому ты здесь так хорошо устроился?

– Поверишь, если скажу, что это потому, что мы со Стариком земляки?

– Хрена с два.

Лелой хохотнул и подцепил вторую кружку.

– И то верно. Но придётся признать, моя кровь – большая сахарная вишенка на пироге, который называется «Я верю этому засранцу». И знаешь, почему?

Гёц мотнул головой.

– «Бей валонов»! – внезапно громко рявкнул вожак Пестряков. – Такое тут кричат чаще, чем «Бей хафеленских!» или «Бей холемских!», а? Пока серебро рекой течёт, можешь говорить что угодно, но, если прижмёт – старый козёл первым делом пошлёт ко мне.

– Понятно, – бесцветно протянул делец.

Не торопясь, он поправил берет на голове и спрыгнул со стула на пол. Взгляд валона последовал за ним.

– Бывай, Гёц, не кашляй. Если надумаешь-таки пасти кого-то за рекой, попроси меня, ладно?

– Как скажешь.

До чего досадно ретироваться, поджав хвост: по всему выходило, что он натурально просрал целый час с гаком на прогулку в вонючий райончик, только чтобы узнать, что пропавший агент имперской разведки сегодня пойдёт купаться!

Разум упорно твердил, что за пристойную цену Лелой и мать бы родную продал, пускай та со всех сторон самая чистокровная валонка, а плата – мерзотное грирское золото с отчеканенным профилем кайзера… Однако чутьё гнало дельца прочь. Теперь, когда у Треф появился столь внушительный союзник, у него изрядно поубавилось охоты пускаться в рискованные сделки. Безопаснее подумать о том, как бы в нужный день удержать валонского капитана с его ароматной бандой подальше от побоища.

– Лелой! – позвал он, остановившись у двери. – Ты б нанял хоть кого-то с работающим носом, а? Твоё пойло будут влёт тогда раскупать.

***

– Здравствуй, дорогуша!

Дачс развалился на табурете у сторожки с трубкой в зубах; приветственную тираду он наверняка мусолил на языке все те минуты, что Эрна карабкалась вверх по склону ко входу в Палаццо. Его поза, тон, одиночество – всё вопило в один голос: «Я тут помираю со скуки! Дай же мне к тебе прикопаться!»

– У всех детишек конфетки отобрала?

– Только у твоих, – без лишней злобы бросила женщина.

Желания вступать в очередную невероятно остроумную пикировку под вечер не осталось ни капли.

– Старик один?

– Да, прям как я, – проворчал громила в ответ, почёсывая шею.

– Трезв ещё?

– Четверть часа назад орал на лакея, где Эрна и Карл, бесы полосатые. Орал вполне чле… членоде… тьфу, что за слово ублюдское?

– Члено-раздельно? – она нетерпеливо взвесила мешок с деньгами на ладони.

– Ага, вот так. Едрить ты умная, а? Может, поучишь меня другим словам?

– Поди Бёльса в зад поцелуй – может, он тебя поучит.

Вздохнув, она поплелась по дорожке с проклятыми «налогами» в обнимку. Пасовать – не в её привычке, но кому охота спешить, когда тебя давно поджидают, при этом усердно накидываясь и обкладывая слуг по матери?

Сегодня Даголо пил в одиночку. Обычно он не позволял убирать пустые тарелки, бутылки и кувшины со стола, пока сам из-за него не поднимется. «Два прибора, три кувшина, – не потребовалось много времени, чтобы пересчитать посуду, – похоже, всё только началось».

Свободной рукой она стянула с головы берет. Взгляд снова споткнулся о пустоту на месте шикарного белого пера. С огорчённой бранью за зубами Эрна как тень пересекла трапезную, плюхнулась на один из множества пустых стульев.

Кошель с рентой громко опустился на стол.

Даголо медленно перевёл помутневший взгляд со стакана на денежный мешок, а с мешка – на неё.

– А, это ты.

– Ты ждал, и вот я тут, – хмыкнула мечница. – С монетами.

Старик уставился на кошель, откинулся на спинку кресла и устало махнул рукой.

– Да и хрен с ним. – Из его груди вырвался тяжёлый вздох. – Ты знаешь, она сбежала.

Такого Даголо она точно не ждала сегодня увидеть. Да и вообще увидеть когда-либо после того, как преставилась его жена, по правде говоря.

– Кто?

– Да Серна.

Эрна наморщила лоб, силясь вспомнить, что она в последний раз слышала о любимой девке барона.

– У неё был один поклонник, арлонский рыцарь, – рассеянно продолжал он тем временем. – Мамаша мне сказала. На днях пёс месканский очень уж зачастил, а потом они оба исчезли. Сбежали вместе, как пить дать. В какую-нибудь засранную деревушку в арлонской глуши.

– Э-э… – женщина почесала пальцем висок, пытаясь подыскать нужное слово, а заодно разобраться, хочет ли она вообще искать такое. – Не знаю, что и сказать… Обидно вышло. Хочешь, я их поищу?

– А, да пускай катится, – Даголо отмахнулся так ловко, что ребром ладони сшиб на пол стакан с остатками бренди. – Просто, знаешь, я думал… думал…

Он сделал паузу, перебирая пальцами воздух.

– Ну, страсть как было похоже, что эта сучка для меня мурлычет не только потому, что тут всё моё, сечёшь? Так усердно никто не притворяется.

– Может, она смекнула, что нравится тебе, а потом осталось только немного постараться?

Эрна говорила осторожно, памятуя, что чем больше выпито, тем крепче старик может брякнуть. Пока он, впрочем, только пожал плечами и раздражённо подкрутил усы.

– Может, и так. А я, пень старый, взял и сопли развесил. Хотел даже к себе забрать. Никому не говорил… Пф.

Барон потянулся за полупустой бутылкой, затем посмотрел в сторону, на валяющийся стакан. Смахнув каплю бренди с рукава шёлковой рубахи, он переставил большой узорчатый кубок и угрюмо проговорил, взмахнув перед собой бутылкой:

– Может, я вообще уже слишком старый и богатый, чтобы кому-то просто так нравиться, а? Может, на Джитте ещё поумнеть следовало?

– Всякое бывает.

Даголо криво усмехнулся и щедро плеснул бренди в винный кубок.

– Какое деликатство, чтоб меня! Не иначе как у Готфрида набралась манеры болтать со мной? Чтоб, не дай Боже, против шерсти не чесануть?

– У меня был резон, тебе не кажется? – сухо заметила она, пытаясь заглянуть в огромные глаза мимо кубка, но валон только поморщился и сделал большой глоток.

– Херня. Я на всех кричу. Так надо. Иначе стадо хитрых ублюдков перестанет руку хозяйскую чуять.

– Я от твоих кобелей кое-чем отличаюсь, знаешь ли.

– Ну, открути парочке это кое-что, в чём проблема? – Он нахмурился, глядя на что-то внутри кубка. – Господи, перестала вторить хафеленскому хорьку – начала вещать, как супружница моя! Что с тобой не так, женщина?

Эрна почувствовала волну кипящей желчи, вздымающуюся из недр, в точности как в малине Сивого. Рука невольно сомкнулась на ручке винного кувшина.

Тяжело вздохнув, она жадно отпила прямо через край полупрозрачный южный кларет. Такой напиток жаль тратить на чью-то дубовую башку.

«Глянуть, сколько ты пьёшь и как слушаешь одного себя, так удивительно, как Дачс от тебя не сбежал с молодым рыцарем, не то что девчушка», – могла бы она сказать старому приятелю Пьетро Даголо, который вытащил их с Бертом из большой и весьма потной задницы.

Да только поди пойми, сколько стаканов её отделяет от того Пьетро. Чем больше власти человек под себя подгребает, тем больше у него становится голосов. И в какой-то момент знакомый добрый голос до того слабеет, что начинаешь молиться: пускай старый хрен скорее помрёт и закончит позориться.

– Мне пора.

Утерев запястьем губы, она нацепила берет и поднялась из-за стола. Даголо проводил её взглядом, мерно покачивая головой из стороны в сторону.

– Топай-топай.

Здесь больше нечего делать. Она пришла сбыть с рук долг и окончательно похерить день – оба дела с успехом завершены. Теперь можно с чистой совестью напиться, с тем чтобы вытравить из головы последние двенадцать часов. Может, ей даже повезёт, и сегодня Гёц не будет весь вечер пропадать где-то в городе, вынюхивая, из чьего бы кошеля взять денежки и переложить к себе…

Стоило закрыть за собой дверь и обратить лицо к воротам, как перед глазами предстала очередная головная боль. Мальчик так нёсся, что меч того и гляди выскочит из ножен. Красные перья на шляпе трепетали, словно та собиралась взлететь.

– Господи немилосердный, ещё один Даголо по мою душу, – буркнула мечница под нос.

– Эрна! Тебя-то я и ищу!

Подскочив к ней вплотную, Карл мягко схватил её за руку и скороговоркой выпалил:

– Нужно спешить! Лелой поймал имперскую крысу!

Она оторвала взгляд от пальцев, сомкнутых на её предплечье, подняла правую руку и в ответ схватила франта за серебряную пуговицу. Кругляшок благородно блестел в лучах заходящего солнца ярче любого талера.

– Ты дал Сивому отсрочку по ренте?

Он удивлённо округлил глаза – каждый до размеров пуговицы. И всё же до отца ему далековато.

– Како…

– Собственно, не важно, помнишь ли, – Эрна оборвала его на полуслове, глядя в упор. – Если к тебе ещё раз придёт кто-то из тех, кто засылает долю через меня, ты ничего ему не обещаешь, ни о чём с ним не говоришь – сразу посылаешь нахер. Или ко мне.

Карл старательно моргнул и выпустил её руку; она же разжала пальцы, поймавшие пуговицу.

– Я не особо помню, что за Сивый бес, но обязательно пошлю его, если увижу.

– Мы друзья, и только поэтому я вот это вот всё сейчас ртом говорю вместо того, чтобы вон тем дрыном вколачивать в твою задницу, ясно?

– Ясно предельно.

Даголо наклонил голову, покусывая нижнюю губу. Кончик бородки стыдливо ткнулся в воротник, перья на шляпе кивнули следом.

– Мой человек сообщил, что Лелою вроде как попалась одна из имперских крыс, – продолжил он через мгновение, снова поднимая глаза на неё. – Надо хватать ноги в руки и бежать за реку, пока он сам не придумал, что с ней сделать. Мне нужна твоя помощь!

Эрна отвела взгляд от свежего лица щёголя, пышущего жаждой действия, посмотрела на поалевшую стену и лениво почесала шею. Сказать, что ей не слишком хотелось хватать что-то во что-то и бежать куда-то – значит ничего не сказать. Обычно, правда, на этот грунт накладывался слой из чувства долга и осознания важности.

Однако сейчас он так истаял, что прикрывал её лень и усталость ничуть не лучше, чем дубовый листочек – срамное место.

– Не, – протянула она, – надоело мне за разной скотиной сегодня гоняться. Штофа возьми, если найдёшь. А мне пора… ещё маленько пошпионить за Трефами.

«А теперь – дружелюбие», – женщина почти услышала скрип своих губ, надрывавшихся над улыбкой, и поспешила приятельски хлопнуть валона по плечу.

«А теперь пора отступать», – кажется, малыш Карл хотел разочарованно скривиться, но единственная зрительница решительно улизнула с недовольным бормотанием. Сучий потрох. Пусть себе дуется. Может, в другой раз постарается разглядеть из-за шикарной шляпы, не отдавил ли чью ногу.