Чужие дети. Сборник лирических рассказов

Мы встали чуть в стороне от идущих людей и принялись за еду. Лена и Васька ели вежливо и не торопясь, собака, перед тем как взять пирожок присела и махнула лапой. Мы удивлялись, какой хороший дрессировщик получился из Лены, а девочка сияла от гордости.

– Так почему ты ее так назвала? – спросил я.

– Потому что это не простая собака, а инопланетная, вот почему! – таинственным шепотом сказала девочка.

Я попытался уловить связь между именем Васька и заявлением Лены. То ли я сегодня туго соображаю, толи связи между этими событиями мало. Актер из меня никакой и девочка без труда угадала мои мысли.

– Вот вы мне не верите, а она говорящая! – обиделась Лена.

– Говорящая, так говорящая. – стараясь сохранить серьезное выражение лица сказал я и добавил обращаясь к собаке – Здравствуйте уважаемая Васька.

Оля улыбнулась, но не позволила себе рассмеяться, чтобы не обижать девочку. Лена упрямо топнула ножкой. И повернулась к овчарке:

– Васька, ну скажи чего-нибудь! – собака послушно гавкнула и, высунув язык, склонила голову набок. Девочка чуть не плакала от обиды. Я сочувственно кивал, доказательство было мягко говоря не убедительным – Она говорящая, вот только не хочет говорить при чужих…

– Лена, ты главное не нервничай… – Ольга расстроилась, ребенок явно был не в порядке и поделать с этим мы ничего не могли, не тащить же ее в больницу силой.

Разговор зашел в тупик, Лена стояла обиженная на весь свет. Оля думала, как помочь ребенку, а я особо не переживал, у детей сильно развито воображение и бить тревогу еще рано, надо отвлечь ее от тягостных мыслей.

– Лена, ты мне вот что объясни, – я старался говорить спокойно, как, будто не услышал ничего странного – все-таки, почему ты назвала ее Васька?

– Да она все время повторяла по началу «вас как?», «вас как?»… – шмыгнула носом девочка – спрашивала, значит, вас как зовут. И только через два дня заговорила как мы. Только на людях стесняется, не хочет разговаривать.

Собака сидела с невинным видом и принюхивалась к сумкам прохожих. Лена, не в силах стерпеть такой подлости от домашней любимицы, разревелась всерьез. Оля кинулась к ней утешать, девочка вырвалась и не глядя, бросилась бежать.

В Вологде очень культурные водители, ездят в основном по правилам и не превышают скорость. Но Лена выскочила метров за пять перед автобусом. Я рванулся тоскливо понимая, что не успею ее вытащить. Водитель, с перекошенным от страха лицом, нажал на тормоз, но поздно. Оставляя черные полосы жженой резины огромная машина неслась на подростка.

Черно-рыжим пятном овчарка пронеслась мимо и грудью вытолкнула Лену на встречную полосу, по счастливой случайности машины были далеко и успели затормозить. Кошмарная авария не состоялась. Водитель автобуса заорал на девочку матом, метров двадцать проехал и прижался к бордюру отдышаться. На шум прибежали патрульные, убедившись, что состава преступления нет, отвели Лену в сторону и, что называется, прочистили ей мозги. Рядом села и тяжело задышала Васька, для нее рывок на пределе возможностей, не дался легко. Хриплым баритоном она бормотала:

– Вот дал Род задачку, за этой балбесиной присматривать, она меня в гроб загонит!

Мы с Олей переглянулись и уставились на говорящую собаку. Васька посмотрела на нас и грустно подмигнула.

Собака махнула нам хвостом на прощание и, тихонько напевая «…наша служба и опасна и трудна…», побрела к зареванной хозяйке. Никто из людей не обращал внимания на едва слышную песенку. Да я и сам часто ли обращаю внимание, откуда слышу чью-то речь, подумал я.

Лена вцепилась в шерсть личного духа-хранителя и пошла по Благовещенской улице, мимо кафе «Арбат», там угол дома скрыл от нас девочку, что всегда найдет себе проблемы на пятую точку и ее мохнатую подругу.

                    Исполненные обещания.

       Ира была спокойна. Тихая и деловитая, она суетилась по кухне, выкладывая печенье в вазу, расставляя чашки и доставая из холодильника варенье. Марта Генриховна поджала губы. Она знала цену этому спокойствию. Дочь вся в отца пошла. Шуметь и ругаться можно и иногда нужно. Но если пришла беда не раскисай. Вот Ира и не раскисала. Чайник закипел, она поставила его на можжевеловую подставку и уселась напротив матери:

– Тебе с сахаром или с вареньем? – спросила она, заливая ароматный зеленый чай кипятком.

– Я сама, деточка. – Марта медленно помешивала чай ложечкой. С дочкой надо поговорить, вот с чего бы начать? Трудно.

– Вот это попробуй! – беззаботно, слишком беззаботно щебетала Ира, подавая креманку с мутно-зеленым вареньем – Это Ленка Швецова дала, из крыжовника.

       На мгновение Ира перевела взгляд с матери на фото, что стояло на холодильнике. Марта Генриховна не видела его сейчас. Но знала что оно там. Тимур улыбается. Ноги расставлены, кряжистая фигура дышит силой и здоровьем. На заднем плане излучина реки и весенний лес. Уголок фотографии перехлестнула черная ленточка.

       У Иры задрожали руки. Она едва не уронила чашку. Но упрямо сжала губы и уселась обратно на табурет. Она смотрела прямо на мать. Марте было до боли в сердце жалко дочь.

– Ну что ты, солнышко? – когда человек плачет, слова утешения сами рождаются внутри. Глупые, нелепые, умные, уместные… всякие. Но Ира не плакала. Она была спокойна. Даже на похоронах, почти чужие старухи плакали, а она нет. Они же потом шушукались по углам, мол, мужа схоронила и слезинки не уронила.

– Я в порядке – ровным, сухим как казенная холстина голосом, ответила дочь – все хорошо.

       Марту Генриховну начала наполнять злость. Нет, не на дочь, на бывшего зятя. Почему? Кто знает? Злость и страх так похожи, они всегда обнимаются и идут рядом. А Марта боялась. Боялась сухих глаз дочери, она-то знала, что дочь без памяти любила Тимура.

– Да будь он проклят! – в сердцах воскликнула Марта – Тимур этот непутевый. Сам пропал и тебя за собой в могилу утащит!

– Не надо так, мам. – тихо ответила Ира. Спокойно ответила. Как выгорела изнутри, одна оболочка осталась. – Не надо про Тимура плохо говорить. Он хороший. – помолчав добавила – Был хороший.

– Ешки-матрешки! – выпалила Марта – С чего хороший-то? Учился-учился, а в итоге? Шахтером в забое пропал! Небось, золотые горы обещал?

       Марта замолчала, похоже она перегнула палку. Вот же характер. Тут лаской надо, а я в крик, думала она. Отрыдалась бы, отплакалась. Погоревала сколько положено, а там… Молодая ведь, красивая. Нет, за другого не пойдет, верная. Кому верная? Тимуру уже ее верность ни к чему. Во рту стоял горький привкус отчаяния. Ее девочка, красавица-умница в беде. Про зятя, к которому, надо сказать Марта Генриховна всегда относилась хорошо, она не думала. Парню не поможешь. А дочка…

       Ира улыбнулась. Мягко, даже нежно. Погладила мать по руке:

– Все в порядке, мам. – Девушка встала, подошла к холодильнику  и едва касаясь, провела по фотографии – Он мне обещал только три вещи: счастье, радость и любовь. И свои обещания он выполнил.

– Выполнил… – Марта едва подавила горький смешок – По тебе видно, и счастье и радость и любовь видно.

       Еще зимой из-за таких интонаций в разговоре, они бы крупно поругались. Сейчас Ира, такая же тихая и спокойная обняла мать за плечи.

– Пойдем. – сказала она.

       Марта пошла следом за дочерью в единственную комнату. Ира приложила палец к губам и аккуратно открыла дверь. На кровати спал и шевелил во сне губами Никита. Льняными волосами он пошел в мать, а скуластое, несмотря на детскую пухлость, лицо выдавало отца. Ира поправила сыну одеяло, взяла листок со стоящего рядом комода и так же тихо прикрыла дверь.

       На кухне, сиротливо стояли уже остывшие, так и не тронутые чашки с чаем. Ира, чувствуя настроение матери, просто убрала их в раковину. Марта держала в руках альбомный лист. На нем с помощью шестнадцати цветов карандашей и детской фантазии было изображено нечто, что вызывает восторг только у родителей. Кривоватая схематичная фигурка с желто-оранжевыми волосами и корявой надписью «мама». В углу авторучкой, уверенным взрослым почерком воспитательницы было приписано: «Никита Тураев 5 лет».

– Вот моя радость и счастье, мама. – все так же тихо и спокойно сказала Ира – А любовь? Пока я его люблю, она никуда не денется. Так что он свои обещания выполнил.

       Марта Генриховна увлеклась разглядыванием художества внука и не заметила как слезинка стекла из уголка глаза Иры. Девушка украдкой ее стерла. Ведь когда приходит беда – не раскисай…

                  Контрабандист.

Солнце светило в окна вагона и пыль, золотыми искорками, туманила воздух. Жесткие деревянные лавки, вытертые тысячами пассажиров до зеркального блеска, были неудобными, благо ехать недалеко. Сама поездка занимала очень мало времени, но надо было еще пройти таможню, а здешние таможенники проверяли всех. Эти ребята видели сквозь одежду, даже мысли и то не были для них секретом. Вот поезд замедлился и остановился у полустанка таможенного поста. Мои соседи зашевелились, доставая документы и, скорее по привычке, охая. Мы даже не успели толком познакомиться, я только знал что тетку, постоянно прячущую глаза зовут Елена, а толстого деда с сизым носом зовут Игорь Валентинович. Еще в нашем купе ехала девочка лет девяти, грустная, и, видно, ошарашенная поездкой, потому молчаливая. Всю дорогу спящий наркоман и древняя старуха, с улыбкой глядящая в окно и, время от времени причитающая «…Миша, Мишенька, вот и я…».

Из переднего купе раздавались голоса, строгий таможенника и писклявый, просящий, мужской. Ожидание нервировало, наконец, дверь в купе открылась, и вошел пограничник. Красивый парень, двухметрового роста, с равнодушным взглядом. Белая парадная форма сидела на нем безупречно. Внимательно осмотрев нас, он представился. Проверка началась. Старуху и девочку, он удостоил беглым осмотром и оставил в покое. Наркомана он, весьма грубо встряхнул, но тот только открыл глаза, пробормотал: «…еще полкуба, братишка?» и заснул опять. Таможенник, покачал головой, но оставил его в покое. Повернулся к нам:

– Игорь Валентинович, скажите, – вежливо спросил он – а зачем Вам акции Газпрома, Там?

Дед покраснел и схватился за грудь, пальцы судорожно мяли что-то во внутреннем кармане пиджака. Таможенник понимающе улыбнулся и достал из-за двери пластиковое мусорное ведро. Игорь Валентинович, достал пачку дорогой бумаги, протянул руку к ведру, но, похоже, не мог заставить себя выбросить баснословно дорогие акции.

– А вдруг… – замямлил он, но таможенник резко прервал его:

– Без всяких «вдруг»! Там, – с ударением сказал он – они Вам точно не понадобятся.

Игорь Валентинович разжал пальцы, я казалось, слышу жадный скрип его непослушных суставов. Тем не менее, пачка бумаги благополучно шлепнулась в корзину. Старик сел поближе к окошку и нарочито внимательно стал смотреть на летний пейзаж за окном. Таможенник улыбнулся, но уже искренне, радостно:

– Игорь Валентинович, это только мешало бы Вам. Радуйтесь, что избавились от этого груза. – старик промолчал.

Таможенник посмотрел на меня, с огромным трудом, я выдержал его взгляд, даже мыслью не выдавая, что везу контрабанду, потому что мысль это первое что учует этот слуга закона. Двухметровый страж порядка сверлил меня взглядом, очень надеюсь что Там, таких не будет. Он тяжело, прямо, тягостно вздохнул:

– Павел, а Вы ничего не хотите сдать?

– Нет, у меня нечего сдавать. – я старался говорить медленно, как будто еще раз внимательно посмотрев мысленным взором на свой багаж, по колючему взгляду таможенника я понял что он разгадал мою ложь.

– Ладно, подумайте еще, а пока… – таможенник сел на скамейку рядом с девочкой, теперь не приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Он взял Елену за руку, женщина, было, отдернула руку, но смутилась и позволила ему коснуться своей кожи. – Лена, посмотри мне в глаза, пожалуйста. – попросил он.

Женщина перестала изучать пол и уставилась на таможенника, перед этим скользнув взглядом по купе. Доли секунды, я видел ее взгляд, и мне стало не по себе – столько жгучей, невероятной ненависти было во взгляде этой, спокойной, на первый взгляд, пассажирки. Она смотрела таможеннику в глаза, плеская огнем на него. Но этот огонь не причинял вреда, наоборот, таможенник сидел расслабившись, как будто пришел к близкому человеку в гости на чашку чая. Елена не выдержала и отвела взгляд.

– Не надо прятать, смотри еще. – таможенник был само очарование и любезность – Я вполне подхожу, для этих глаз, смотри и оставляй здесь все ненужное.

– Нет, – тихо, глубоко пряча отчаяние, ответила она – ты не такой, тебя нельзя ненавидеть, ты хороший…

– И он хороший, только запутался. – эти не совсем понятные слова преобразили женщину, она вскочила, стала озираться, ища чтобы такое швырнуть, в купе было пусто и она выместила злость на двери в купе, ударив сильно, по-мужски, рассадив до крови кулак.

– Он! Он… негодяй, подлец! – женщина ударила еще раз, но на этот раз слишком сильно и вскрикнула от боли. Как ни странно, но боль ее успокоила, а не привела в еще большую ярость. Елена села на место. Она не плакала, но ненависть из нее куда-то исчезла. – Я забуду все это? – спросила она.

– Не совсем точно, скорее это просто не будет тебя беспокоить, устраивает тебя такой вариант?

Она кивнула, и довольный таможенник повернулся ко мне. Я запаниковал, пронести не удастся, что же делать?

– Отдавать. – без труда прочитал он мои мысли – Там, тебе это ненужно, это только здесь ценно, Там другие ценности. Отдаешь?

Отдать? Самое ценное, что было у меня в жизни? Нет, надо что-то придумать и быстро… должна же быть какая-то лазейка…. Эту ценность, я не отдам, никогда. Таможенник доброжелательно смотрел на меня, в глотку бы ему засунуть его доброжелательность. Нет лазейки. Значит надо идти напролом.

– Мне нечего отдавать!

– Ой, ли? А если подумать?

– Я все сказал. – меня наполняла отчаянная храбрость, наверное из-за такой храбрости люди хохочут на эшафоте, смеясь над палачами и толпой. – Мне нечего тебе отдавать.

– А это что? – чуть не игриво спросил таможенник и взмахнул рукой. Моя рубашка сама собой распахнулась, и на груди засверкал крупный алмаз.

– Не отдам! – я слышал в своем голосе, предательские нотки страха и вцепился в алмаз рукой. – Мое!

– Да зачем это тебе Там? – впервые я увидел на лице таможенника настоящую человеческую эмоцию, раздражение – что ты будешь с этим делать Там? Отдай по-хорошему.

Опасаясь что голос подведет, я молча помотал головой. Шиш ему, а не мою драгоценность! Таможенник пожал плечами и пошел звать начальника. Драгоценность не попытались отобрать силой, меня опять попросили, я опять отказался, и меня сняли с поезда, пассажиры шептались, глядя на меня в сопровождении двух таможенников.

Меня ввели в аккуратное, маленькое здание таможни. Внутри не было перегородок, одна большая комната, у дальней стены стояли офисные стеллажи и дубовый письменный стол. За столом сидела моложавая женщина с чуть тронутыми сединой висками. Она перебирала какие-то бумаги. Солнечный свет отражался в ее модных очках, хотя я точно знал, что очки бутафория, ей они ни к чему. Таможенники завели меня в комнату, и ушли по своим делам, к станции подходил очередной поезд. Я стоял перед столом и сжимал в ладони теплый камень. Женщина делала вид, что не замечает меня, и это тоже было частью спектакля. Я ухмыльнулся, по крайней мере, методы работы у них не сильно отличались от привычных. Женщина заговорила, сухим, но приятным голосом:

– Зря Вы улыбаетесь, Павел Гриднев! Ваше положение очень серьезно. – она посмотрела на меня по верх очков – Вы сознательно нарушили таможенные правила, а это серьезный проступок.

Я молчал, да и что я мог сказать? Меня несло, я уже решил идти до конца и нотации начальника таможни, меня мало волновали. Я мог только улыбаться и делать вид, что мне море по колено. Страх шевелился внутри меня, но моя драгоценность стоила того, чтобы бороться за нее.

– Согласно правилам, я обязана доложить вышестоящему руководству, о Вашем возмутительном поведении. – я улыбнулся уже по настоящему, можно подумать главное руководство не в курсе. Главное руководство всегда в курсе всего. На то оно и главное. Видя, что угрозы на меня не действуют, начальница решила сменить тактику, перейти от кнутов к пряникам – Но я могу не доводить дело официальной жалобы, разумеется, если Вы сейчас же отдадите контрабанду.

– Так почему же вы силой не заберете? – спросил я.

– Нельзя, инструкция! Так что отдаете?

– Нет. Это, я Вам не отдам, ни при каких обстоятельствах – в голове лихорадочно проносились слишком яркие картинки, тех наказаний, что я могу схлопотать, за неповиновение, видно, она постаралась. – Ни за что!

– Ладно. – начальница сумела совместить в голосе раздражение и абсолютное равнодушие – Тогда пойдем законным путем.

Я пожал плечами, законным, так законным. Будь что будет! Алмаз грел мне руку и сердце. Начальница достала из стола бланк и стала его заполнять. Минуты текли тоскливо, только шорох бумаги нарушал тишину. В голове творился бедлам, что если они правы и эта ценность, всего лишь хлам Там? Нет, не хлам, ради этого можно даже с местной таможней поспорить. Даже с главным руководством! А пишет она нарочно долго, специально, чтобы в душу закрались сомнения.

Разгадка намерений начальницы таможни принесла мне облегчение. Что будет, то будет. Главное ценность со мной и никто не отберет ее у меня. Пусть дурак, пусть это безумие, пытаться протащить контрабанду Туда. Но я никогда не расстанусь с этой ценностью. Плевать. Женщина отложила ручку и еще раз пробежалась взглядом по бумаге, затем зачитала вслух:

– Я, Гриднев Павел Николаевич, родился двенадцатого декабря одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, умер шестого марта две тысячи одиннадцатого. Отказываюсь подчиниться требованиям таможни и сдать неразрешенную ценность (земную любовь к Конавалец Лидии Петровне, одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения). Чем нарушаю заповедь номер триста восемь, дробь три. О последствиях греха предупрежден. Претензий к действиям таможни не имею. – начальница протянула мне авторучку и заявление – Распишись и поставь дату.

Я, молча, расписался, начальница положила заявление в папку и снова посмотрела на меня:

– Можно тебе вопрос задать, так сказать, без протокола? – спросила она, я кивнул. – Чего ты так в эту любовь вцепился? Ну, пройдет лет пятьдесят, и любите друг друга Божьей любовью на небесах, сколько влезет? А ты против воли Бога идешь.

– Ты никогда не имела этого – ухмыльнулся я – иначе бы не спрашивала.

– Мне иногда кажется, что у вас, людей, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. – моя наглость не разозлила ее, скорее позабавила – Хотя именно такими поступками вы мне и нравитесь. Ладно, тебе пора.

– В ад? – не могу сказать, что такая перспектива меня обрадовала, но, к счастью, от меня уже ничего не зависело, выбор сделан.

– Скажу тебе по секрету, – начальница хихикнула как девочка – котлы, сковороды и прочий антураж, это плод нездоровой фантазии некоторых твоих собратьев.

– Тогда ку… – я не успел закончить вопрос, в глазах помутилось и рев сирены резанул по ушам.

Грудь нестерпимо болела и нога, в ногу как будто воткнули тысячу рыболовных крючков и методично сдирали кожу. Я открыл глаза, на фоне синего неба растрепанная и измазанная кровью Лида, казалась чудесным видением. Угол обзора был странным, потом я догадался, что она держит мою голову на коленях, а я сам лежу на асфальте. Бледная она повторяла раз за разом:

– Пашка, только не умирай, они уже едут, ты держись!

– Нормально… – я хотел сказать это бодрым голосом, но получился едва слышный сип, видно все было далеко не нормально. Главное что она услышала меня – Все нормально будет… алмазная моя….

                        Матвей.

Матвей вышел из душного, пропитанного перегаром и табачным дымом, вагончика, продышаться. Мороз резанул по лицу и обжег легкие. Хмель, будто испугавшись, убежал. Голова стала ясной, как черное зимнее небо.

За спиной послышался пьяный мат. Двое других лесников обиделись, что он не закрыл дверь. Матвей хотел было гаркнуть в ответ, но не хотел нарушать тишину. Наконец дверь захлопнулась и звуки пьянки не разбавляли еле слышный звон морозного леса.

Из-за пушистых от снега елок, показалась полная луна. Мрачный лес преобразился, став загадочным и прекрасным, как будто кто-то обронил на него сверху белоснежный мех и миллиарды алмазов. Матвей уже и забыл когда он думал такими категориями. Чаще в голове крутились «бабки», «нах» и «вина пожрать».

На какое-то время он замер, как будто колеблясь между двумя мирами, хотя чего ожидать нового? Ну постоит, потом испортит невероятно чистый снег и вернется. Завтра снова за рычаги лесокомбайна, масло, пот и мат, а вечером вонючая дешевая водка. Но хотелось еще чего-то. Малого и великого одновременно. По щеке Матвея покатилась слеза, тут же замерзнув в бороде.