Нулевые. Затишье перед катастрофой

“….. С наступлением двадцать первого века русская пассионарность окончательно выдохлась. Западный объективизм полностью растоптал русский пассионаризм. Советский, российский человек фактически оказался выброшенным из объективной реальности. Его безумные идеи о переустройстве мира вдруг стали не нужны даже ему самому, ведь даже мысль о жизни в объективной реальности потребления была гораздо приятней чем самый высокий социальный статус в реальности какой-либо русской пассионарной идеи, будь то СССР или Евразийский Союз…..”

Власов чувствовал опустошение, он захотел забыться очередной интеллектуальной передачей.

“…..в конечном итоге звериный капитализм девяностых под действием нефтяного дождя и суверенной демократии мутировал в непонятный мрачный способ государственного устройства. В мире ещё не было прецедентов диктатуры касты спецслужб и можно смело утверждать, что российский человек попал в пространство мягкого тоталитаризма. Методы борьбы с такого рода тоталитаризмом человечеству ещё известны не были….”

– Почему всё должно быть таким плохим? Что я сделал не так? Я же делал всё правильно? Почему она отказала мне? Тут есть два варианта. Либо у неё есть любовник, либо она действительно просто боится серьезных отношений, – думал Михаил.

Несмотря на то, что Анна бесчисленное количество раз пыталась скрасить существование Власова любовными играми, в голове Власова засели сомнения, а в его сердце поселилась тоска. К тому же “опричники” разозлились и взяли с предприятия Михаила больше. Бизнес хирел. Власов был вынужден проводить больше времени в офисе, часто ему приходилось работать до глубокой ночи. Всё равно ему иногда не хотелось приходить домой. Его выходные были окрашены частыми попойками с Зайцевым, а вот так называемых “светских мероприятий” с Анной было всё меньше.

Одним субботним вечером Власов с Леонидом сидели в пивной, пили и разговаривали о всяких особенностях российского капитализма.

– Почему Макаров не впрягся за нас перед Вершининым? – спросил Власов.

– Вершинин выше Макарова в вертикали. Он вообще московский и у них там в девяностых был с Макаровым конфликт какой-то.

– Что за конфликт?

– Точно не знаю, но был слух о том, что Макаров спалил Вершинина, когда тот продавал чеченцам оружие за деньги, полученные от фальшивых авизо. Потом Ваню нашего понизили и отправили в Питер, а Вершинин влился к Коржакову с Барсуковым в их ФАПСИшно-ФСОшную структуру.

– Серьёзный это человек, – Власов хлебнул пива и заел сухарями. – Зря я тогда вспылил.

– Да не волнуйся, – Леонид макнул сухарь в соус и съел его. – Если бы ты не настоял они бы нас постепенно рейданули.

– Знаешь, с того момента как я стал этим заниматься жизнь стала быстрой и незапоминающийся.

– Ты это смотри, – Леонид хлебнул пива, – Так мозг работает человеческий. Это ещё Эйнштейн заметил. В приятные минуты жизнь пролетает быстро, а в минуты отчаянья она длиться необычайно драматически выразительно.

– Да уж, – Власов допил своё пиво.

– В последнее время я вспоминаю конец восьмидесятых и наш кооператив по продаже компьютерной техники. Какое же говно мы тогда впаривали! Но желающих было хоть отбавляй. Очереди были. Мы тогда были уверены, что это всё не навсегда. Что КГБ в своё время прикроет наши лавочки и как-то присвоит нами наработанное в пользу государственной машины.

– Да. Зажрался я от жизни этой. Я – жалкий человек, Лёня. Если бы не ты, то гнил бы я дальше по больницам и аптекам.

– Что-то ты совсем скис. Не мучайся так. Всё равно кроме тебя у меня достойных людей в друзьях не было.

– Достойный человек. Это просто смешно, – думал Власов.

– По-твоему можно было кооперироваться с Юркой, который героином торговал или с Вовчиком?

– А что, кстати, с Вовкой стало?

– Он как вернулся из Чечни пошел в бандиты. Тачки угонял. Сейчас вроде бы сидит или уже ушел в мир иной. Обидно мне за наше поколение.

– Лучше подумай, какие у нас будут дети? Если вообще будут.

– Вот этого не надо, – Лёня допил пиво. – Всё будет, когда время придет.

– Я понял, – вдруг сказал Власов. – Мы же все прибитые. Властью прибитые. Царями и генсеками. Целые поколения униженных и оскорблённых. Вот где корень гламуров и всего прочего распила. Всему виной наша униженная и озлобленная душа. Аня права. Это болезнь духа. Мы же все думаем, что лучше других. А на самом деле нет. Это говорит в нас наш недуг. И я такой же. Я тоже болен.

– Что-то тебя занесло совсем. Я вот тоже нашел себе женщину и у нас с ней всё серьезно. Так что не только у тебя одного есть отношения.

– Поздравляю.

Дальше разговор потерял смысловую ценность и скатился в обсуждение быта.

В один из дней упадничества Михаил захватил Черновик, чтобы скрасить своё ночное бдение. Он сидел в кабинете и уже заканчивал бутылку коньяка. В кабинет вошел Зайцев.

– Уже бухой? – растерянно спросил Зайцев.

– Отстань! – Власов с трудом мог что-либо выговаривать.

Зайцев вышел из кабинета с презрительным выражением лица, Власов налил себе очередной стакан и залез в Черновик. Он удивился. Ему попалась запись сделанная Петровым.

“…… У общества отбивается желание участвовать в политической жизни и занимать какую-либо гражданскую позицию. Постепенно политическая дискуссия уходит из телевизионного пространства, но если такая дискуссия и появляется, то используются только максимально отфильтрованные программы. Так нужный общественный фон будет сохраняться. В телевизионном контенте должны превалировать развлекательные передачи, реалити-шоу. Интеллектуальный дискурс необходимо задвинуть куда подальше. В результате такого воздействия формируется специфическая информационная среда. Особое внимание я хочу уделить культуре. В ней должны блокироваться любые “идеологически неправильные” мнения. В первую очередь это касается всего, что относится к сфере нашей истории …….”

В конце концов, это всё же случилось и произошло издевательски шаблонно и предсказуемо, отчего ещё омерзительней, чем могло бы произойти. Внезапно Михаил услышал, как выбили дверь, затем раздался пронзительный женский крик. Были слышны странные возгласы: “На пол!”, “Лежать!”, “ Лежать, сука!” и другие интересные лозунги. Дверь в его кабинет резко открыли ударом ноги, в помещение ворвались вооруженные омоновцы. Правда, Михаил был уже настолько пьян, что вообще не понимал происходящего. Омоновцы казались ему расплывчатыми черными тенями, тыкающими в него игрушечными автоматами.

– ЛЕЖАТЬ, СУКА! НА ПОЛ! – проорал крепкий омоновец в маске.

– Чё? – Власов попытался встать со стула, но сразу получил резкий удар прикладом по лицу.

Боль от удара растворялась на уровне затылка, так и не наполнив его тело мучительным ощущением. Михаил свалился на пол, от резкого падения он почувствовал себя ужасно. Весь выпитый им алкоголь попросился наружу. Чтобы не валятся лицом в рвоте, Власов решил встать, но когда он попытался сделать это, тут же получил удар ногой по печени, после чего был резкий удар прикладом по голове, от которого Михаил потерял сознание.

Михаил очнулся в автозаке, затем было сизо, где Власова оформили по всем правилам. Михаил не понимал, за что его взяли. Он попытался спросить у милиционеров в курсе ли они, но рядовые полицейские только разводили руками. На третий день пребывания в изоляторе один подвыпивший лейтенант с внешностью простого деревенского парня объяснил ему, что сидит он за воровство в особо крупных размерах. На следующий день ситуация вроде бы прояснилась. Власову разрешили позвонить Зайцеву, он рассказал ему, что ФСБ совместно с отделом МВД по борьбе с экономическими преступлениями проверяло их предприятие и выявило страшное уклонение от налогов. Власов конечно не поверил в это, потому что вёл дела по закону. Даже в условиях российского правового нигилизма.

Дело против Власова продвигалось вяло. Суд постоянно переносил слушанья. Только Черновик, который Власов смог спрятать от милиции, как-то скрашивал обильное свободное время. Михаил провел много времени, размышляя о жизни.

– Так заканчивается российский гламур. И пусть они там ещё пляшут. В конце концов, все на нарах будут сидеть. Прав Лёня. Они всё нами наработанное постепенно присвоят в пользу переродившейся из ЦК КПСС и КГБ вертикали власти, – думал Власов.

Иногда в его голове появлялся страх от мысли о возможной встрече с реальными пацанами, которые в силу классовых различий указали бы Власову его место у параши в грубой форме с применением тяжких телесных повреждений. Хотя, в основном, контингент изолятора составляли алкоголики, бомжи и мелкие хулиганы. Через полгода Михаил вышел из тюрьмы. Дело против него развалилось, не успев дойти до суда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Из Петербурга в Москву.

Как стало потом известно, Власова раскулачили по проверенной схеме. Каким-то образом удалось подделать документы об уплате налогов, проверка выявила страшные нарушения, далее было задержание одного из учредителей предприятия. Власова как бы взяли в заложники. И за то время пока он пребывал в заточении, Зайцеву поступали многочисленные предложения продать бизнес. Постепенно они перерастали в откровенные угрозы. Зайцев уступил бизнес за четверть от реальной цены непонятным людям из некой организации под названием “ОАО БАЙКАЛРАШЕНСЕЛИНГГРУП”. В конце концов, Михаил получил от этой сделки деньги и был оставлен с носом, но его фактически выбросили из реальности гламурной России.

Когда Власов, наконец, вернулся к себе домой, там его уже вовсю ждала Анна. Она особо не любила заниматься бытом, хотя всегда соблюдала чистоту. Поэтому Власов удивился ужасному бардаку в квартире. Михаил думал, что к нему приходили с обыском, но Аня сказала, что это она так нервничала и не могла найти какую-то свою одежду. У неё был неряшливый вид, из одежды на ней была только старая футболка Власова и трусики. Она уже успела расплакаться и бросится в объятья Михаила. За время своего пребывания в тюрьме обида от отказа Анны выйти за него замуж постепенно перестала существовать, а его прежнее чувство к ней воспылало с новой силой. Так что приветствие постепенно переросло в акт любви. И вот они уже счастливо лежали в объятьях друг друга, Власов гладил длинные каштановые волосы Анны и смотрел в её сверкающие жизнелюбием глаза. Михаил снова вроде бы почувствовал себя счастливым. Постепенно ему удалось стабилизировать свои отношения с Анной. Он смирился с тем, что ей по-прежнему была нужна некая свобода. Власов утешал себя мыслью о том, что через какие-то несколько лет она станет его женой.

Тюрьма подкосила в Михаиле зародившиеся на почве богатства чувство уверенности в себе. Его стали часто преследовать необъяснимые страхи. За первый месяц вольной жизни все его друзья, коллеги, знакомства и связи вдруг куда-то делись. Только Зайцев остался в его зоне дружбы.

Как-то Власов пил с ним пиво в очередной занюханной пивной.

– Не ожидал я, что так произойдёт, – начал Леонид.

– Это моя вина и не спорь с этим, ладно, – Власов чувствовал себя крайне паршиво.

– Всё равно рассуждать об этом бессмысленно. Это уже произошло, – Леонид отхлебнул пива.

– И чем теперь будем заниматься? – спросил Власов.

– Не знаю. У меня уже нет никакого желания что-либо делать в плане коммерции. Может, пойду на дядю работать. Ты лучше расскажи, как там на нарах?

– Страшно было, – честно признался Власов. – Вот что. Постоянно думал, что меня там придут и заебашут. Как бы выразилась Анечка. Но постепенно понял, что менты эти сами понимают, что всё это разводилово и как-то лояльно ко мне относились.

– Пайку дополнительную получал?

– Ну, ко мне в камеру нечисть всякую не подсаживали, в жратву не харкали и не пиздили. А могли мне жизнь искалечить за несколько дней. К тому же я – всего лишь обычный коммерсант. А не какой-нибудь оппозиционный политик там, – Власов выпил пива и закусил сухарем.

Леонид рассмеялся.

– Небось, почувствовал себя Ходорковским?

– Да какой из меня Ходорковский? – Власов снова отхлебнул пива. – Самое смешное, что среди наших товарищей по этим всем окломэриевским делам распильщиков хватало. Почти все были замешены в коррупционных схемах, а взяли нас. Мы там вообще непонятно каким боком уперлись! Только бабло им отстёгивали за крышевание и на всякую херню, а они нам – ноль! Вот это меня веселит страшно.

– Ты тупишь, – Лёня сделал долгий глоток. – Наоборот те, кто в схемах участвовал это свои люди для них. А мы, которые на задворках существовали с нашими терминалами, в их мутных делах не участвовали и были как раз лакомым куском. Вот какое дело. Там же всё схвачено. Эта система не хуже Госплана СССР. Скорее всего, она как раз и эволюционировала из теневой советской экономики. Помнишь хлопковое дело?

Власов прочувствовал эту мысль и допил пиво.

– Да. Видело бы нас всё то партийное старичье, которое клеймили на съездах народных депутатов в рамках борьбы с привилегиями, – Власов рассмеялся. – Помню, как Ахромеева ругали за то, что он у себя на даче имел казённый холодильник Зил, а он ещё и оправдывался потом.

– Ты вот не поднимай эту тему, – Леонид допил пиво. – Я вот Родину нашу люблю и уважаю, но совок ёбаный презирал всегда. Начиная, что они чуть род мой не сгноили по тюрьмам и войнам. И дедушку моего посадили за торговлю валютой.

– Оказывается коммерция это у вас семейное, – Власов рассмеялся.

– Да. Вот Миша когда твой папа в “Вестнике гласности” работал, я с ним был согласен на сто процентов. Но сейчас … и ты ещё ударился в ностальгию по всей этой колбасе за два двадцать. Ленин сделал всем укол в голову или забил всем в голову ржавый гнилой гвоздь. Наш советский уклад он был как мода на маленькую ногу у женщин в Китае или в Японии. Я не помню. Когда они там доски девочкам вставляли в стопы, и ноги потом росли криво.

– А как же НЭП?

– НЭП? Ленин это был демон. Он бы сто пудов, в конце концов, когда страна пережила бы голод и разруху от последствий военного коммунизма, свернул бы весь НЭП к чертовой матери, а ресурсы экспроприировал. Сейчас принято у наших либеральных деятелей ругать Сталина, но он был всего лишь учеником Ленина. И всегда это подчеркивал.

– В своих трудах Ленин никогда не упоминал о коллективизации с колхозами, а писал о кооперации. У папы моего была теория, что если бы не Сталин, а Бухарин или Луначарский возглавил бы СССР после Ленина, то это была бы страна, которая бы в итоге по своей передовой сути и развитию обогнала бы страны капитализма.

– Очередные интеллигентские бредни.

– Может быть. Я тоже не фанат Союза, но не могу до конца возненавидеть прошлое. Всё равно остаются светлые пятна. Не знаю. Может быть из-за того что мы говна хлебнули как раз в девяностые.

– Мы просрали экономику, Миша. Когда капиталистические страны от обустройства реального сектора экономики перешли к освоению виртуальной экономики и построению глобальной системы распределения труда. Мы ещё топчемся в реальном секторе. Всё никак не можем решить вопрос собственности на средства производства, пока они на форексах там миллионы долларов сколачивают из ничего. Мы отстали как минимум лет на сто и ещё не факт что догоним их.

– Ты лучше скажи, что нам делать? – снова спросил Власов.

– Ничего. В носу ковыряться. Я же сказал уже. Нужно жить в своё удовольствие. Нам денег хватит ещё и на то чтобы внуков поднять.

– Ещё хорошо, что нам хоть что-то оставили. А то могли и экспроприировать для нужд голодных рабочих и крестьян.

Они не заметили, что самая острая часть их дискуссии происходила в отсутствии выпивки.

В итоге они решили просто радоваться жизни. Власов быстро смирился с таким положением дел, но только не Аня. Она остро переживала даже не потерю доходов, а то, что они были выкинуты из тусовки. Постепенно она всё же привыкла к новому положению. И жизнь Власова была нормальной, пока ему не позвонил Петров. Он предложил встретиться. Их встреча произошла в приличном ресторане, но без намёка на гламур. Петров выглядел более демократично, чем обычно. После обмена любезностями их разговор перешел в практическое русло.

– Ты знаешь, Миша, что стал звездой, – иронично заметил Петров. – Тебя показывали по всем каналам в рамках борьбы Партии с ненавистными народу продажными коммерсантами.

– Я невиновен.

– Смотря, с какой стороны посмотреть. Ясно одно ты – безработный. А дело твоё знаешь у кого теперь? – с ухмылкой произнес Петров.

– У сына генерала Вершинина. Я знаю, – Власов злился. – Если ты пришел сюда глумиться, то я ухожу. Всё, – Михаил встал из-за стола.

– Стой! Успокойся, – Петров растерялся. – Извини, у меня бывают проблемы с общением. Кстати, это я вытащил тебя из когтей вакханалии государственного рейдерства.

– Чё, правда? – Михаил сел обратно за стол.

– Гэбэ хотело засадить тебя по самые гланды. Вершинин бесился, орал, говорил, что вывезет тебя в лес, заставит рыть себе могилу, а потом … ну ты понимаешь. Ты поступил не по понятиям. Я еле смог тебя отмазать. Считай, что это очередной дар от моей совести, – съехидничал Петров.

– И для чего тебе понадобился я?

– С чего это ты так решил?

– Я думаю, что у тебя кончились креативные идеи, вернее у тебя их вообще никогда не было, – с ехидством заметил Власов. – И теперь тебе нужен я как доступ к архивам “Вестника гласности”.

– Скорее к “Нашей Советской Родине”. Я очень уважаю Петра Сергеевича. Этот человек достиг глубочайшего понимания нашего народа и действительности. Если бы не его интеллигентность, то это был бы влиятельный и обеспеченный человек. Поэтому ты мне нужен в администрации. Назревают большие дела, а у нас жесточайший кадровый дефицит.

– Как ты вообще туда дорвался? – спросил Власов.

– Начинал я, так же как и ты. Вот только я со своей головой дружу и постепенно смог сблизиться с ребятами в погонах и войти в их схемы. А ты что? Вёл себя как подранок-аутист. Поэтому они тебя и отжали.

– Что сказать. Ты всегда был борзым. Но я привык жить не по лжи. Сам как-нибудь проживу без схем и структур. Я в тюрьму возвращаться не собираюсь, – сказал Власов.

– Так, давай оставим эти глупые инсинуации. Ты мне нужен для глобального проекта. Если мы пробьемся в Партию, у тебя снова будут деньги и влияние. Я уверен, что твоя тёлка будет очень рада московской атмосфере.

– И зачем это мне? У меня уже денег хватает, чтобы обеспечить себя и свою тёлку, которой у тебя никогда не будет.

– Ты опять мыслишь как тварь дрожащая. Власть и влияние, которое ты получишь, если мы вступим в Партию, помогут тебе заявить о своих правах. Отомстить Вершинину. Ты же хочешь отомстить? – ухмылка Петрова приобрела оскал.

– Возможно, – тихо сказал Михаил.

– Вот и отлично. Оформим тебя на анонимных началах. В канцелярию или в отдел кадров. Чтобы журналисты не пронюхали и прочие политолухи. Первые два месяца бумажки перекладывать будешь, потом попрошу, чтобы в отдел тебя взяли. Как приедешь, я тебя сразу со своей начальницей познакомлю. Она хорошенькая, но замужем.

– И чем придаться заниматься в итоге?

– Ничего сложного. Постепенно втянешься. Я тебе совет хочу дать напоследок, – Петров взглянул на часы. – Интеллигентность это очень вредное качество, Миша. Это как болезнь. Она разъедает тебя изнутри и превращает нормального человека в тряпку.

– Ленин выражался прямее, – пошутил Власов.

– Да. Ильич это понимал. Вот в чем дело, Миша. Чтобы выжить, необходимо противостоять болезни. Вытравлять из себя интеллигентность всеми силами. Тебе стоит этим заняться, а то тоже, в конце концов, окажешься в какой-нибудь газете типа “Свободный капитал”. И я не хочу унизить тебя и тем более твоего отца. Ох. Какой же это был ум. Какой ум.

После такой судьбоносной встречи Михаил захотел переговорить с Зайцевым касательно их дальнейших планов ну и попить пива. За кружечкой Михаил пересказал ему свой разговор с Петровым.

– Давай начнем всё с нуля в Москве, – предложил Власов. – Заодно отомстим этим говнорям.

– Я бы очень хотел так поступить, но нет. Мне Маринка скоро дочку родит.

– Ты же там когда-то хотел помочь России. Собираешься отсиживаться дома, пока русский народ гибнет пачками под пятой коррупционеров? – съехидничал Власов.

– Валить надо из этой страны, Миша. Здесь абсолютно невозможно жить.

– Пораженец. Получается, уже позабыл все свои идеалы и вовсю готовишь трактор?

– У меня будет дочка. Я не могу жить как раньше. Мы с женой уезжаем в Чехию. Если получиться открою там маленькое дело. Забей ты на эту чернуху. Бери Анку и давай с нами к чехам. Представляешь, какое там пиво? Не то, что мы тут с тобой пьем.

– Я остаюсь, – тихо сказал Власов. И не только ради возможности отомстить. Говорят что месть – удел слабого человека. А я никогда не считал себя сильной личностью. Дело в том, что я хочу увидеть изнанку нашей жизни. Узнать, что существует на самом деле.

– Удачи тебе в этом начинании. И забей лучше на Вершинина и его братию. Целее будешь. Я позвоню тебе, как устроюсь. Что я ещё хотел сказать тебе напоследок? Помнишь, ты как-то говорил, что жизнь исполнена глубоким трагизмом?

– Было дело.

– На меня что-то тоже хандра налетела в последнее время. Вот что, Миша. У нас тут простой человек никому не нужен. Все эти права человека – может они где-то, и существуют, но не здесь. А у нас укатать можно любого без суда и следствия. Вообще никому не нужны простые люди. Всем нужны профессионалы. Если ты профессионал, то сможешь устроиться в любом обществе. Даже в Африке.

– Иногда крах это всего лишь начало нового пути, – подумал Власов.

Анна была безумно рада возможности переехать в Москву. Так как Михаил смог обеспечить достойную старость своим родителям, квартиру в Питере он переписал на Георгину. Всё-таки будущая тёща. Она была до слёз тронута таким хорошим отношением к ней со стороны Михаила, но не смогла принять её. Власов думал, что виной этому был советский аскетизм.

Позже на кухне она завела разговор с Власовым. Предварительно пропустив стаканчик дешёвой водки.

– Ладно. Буду там за порядком следить, – начала она. – Но у меня какой порядок? Как Анька свалила к тебе, то тут постепенно тараканы завелись. Так она их отпугивала своим видом. Ты пельмени будешь с макаронами?

– Спасибо, нет.

Она сняла с плиты сковороду с едой, потом поставила её на стол вместе с бутылкой водки. После чего села за стол, пододвинула к себе сковороду и принялась потихоньку кушать. Вместо омерзения от лицезрения этой картины Власов почувствовал нахлынувший на него поток меланхолических воспоминаний из своей юности. Первые годы развала Союза, когда их семья питалась непонятно чем, а их дневной рацион как раз укладывался вот в такую же сковородку.

– Плохо. Ну, мне больше достанется. Я же чё тебя сюда позвала? Поделиться хочу. Ты же мужик умный. Я на пенсии, но недавно снова вернулась преподавать в институт Технико-Математической Физики имени Вернадского. Четыре раза в неделю лекции читаю. Работать некому, а мне там одно удовольствие находиться.

Георгина налила себе стакан, выпила и закусила пельменем.

– Хотя бы пить будет меньше, – подумал Власов.

– Мы там с профессурой организовали общество по спасению России. И создаём левую партию “Социально Справедливая Соборная Россия” ну или общественное объединение. Будем восстанавливать социализм.

– А чем вас капитализм не устраивает?

– Тем, что если мы в кратчайшие сроки не восстановим социализм, то всё население России просто сдохнет.

– Да? И почему, – с иронией промолвил Власов.

– Потому что у народа неоткуда взяться деньгам. Ты же Макрса читал? Первичный капитал добывается с поля. Мы высчитали, что у нас в стране ему просто неоткуда взяться. В России вообще в этом плане уникальная ситуация. Не хватает ни пахотного клина, ни фотоактивной радиации. Земля родит только рожь и перловку. Ну и картошечку. Не хватает витаминов, вследствие чего плодим нацию цинготников и потенциальных суицидников, которые в тридцать пять лет уже все импотенты пропитые. А для того чтобы вернуть России сельскохозяйственную обеспеченность необходимо восстановить единую систему народного хозяйства. Единый бюджет и Госплан. Иначе сдохнем все! Капитализм показал, что за эти гнойные годы с развала Союза мы упорно движемся к такой же ситуации, которая была в девятьсот семнадцатом году. И к две тысячи семнадцатому придём к ней.

– Так мы же добываем пшеницы больше чем при СССР. Хлебушка для народа хватает пошамкать.

Она налила себе ещё и закусила пельменем.

– Правильно! Тогда мы тратили её на откорм скотины. А сейчас мы это мясо покупаем за нефть и газ.

– Ну, вот и без всякого Госплана.

– Да слушай же! – она злилась. – Эта нефть она скоро вообще копейки будет стоить, а мы все просто сдохнем от голода без развитой экономики. Наша страна банкрот. Регионы влезают в долги. Экономика развалена!