А за окном серый дождь

Когда фельдшер с интересной фамилией Лиса, Ольга Дмитриевна, проверяла его пульс, то его почти не было. Женщина сразу же начала делать ему массаж сердца, а мама заменяла аппарат искусственной вентиляции легких. Внутри у Сережи уже все клокотало – оказалось, что он уже входил в кому…

Через пять минут пришел папа, забрал нас оттуда и сам остался с Ольгой Дмитриевной. Алена все так же сильно плакала. Я видела в ее глазах страх перед смертью, и этот страх присутствовал у всех в глазах. Тот самый страх, перед которым мы бессильны, и это часть нашей жизни, конец пути. Моя хрупкая сестренка подходила к окну в веранде и все спрашивала о Сереже. Я через силу натягивала улыбку, глотая горькие слезы, пыталась их успокоить.

– Алена, не плачь, с нашим Сереженькой все будет хорошо, его сейчас увезут в больницу, и он поправится. – Мой голос дрожал, так как я плакала, но они мне поверили. Мне пришлось быть сильной, хотя мне это очень тяжело давалось. Я боялась, не знала, чего ждать. Скорая помощь все стояла возле нашего двора и не уезжала. Вскоре подошли Стас с Зариной – наши соседи, которые пытались хоть чем-то помочь. Тут я одела девчонок и подошла к Зарине с просьбой забрать детей к тете Наташе. Конечно же, она мне не отказала и увела детей в соседний двор, чтобы еще сильнее не травмировать их, а Семен остался со мной, так как мне нужен был кто-то родной в этом пустом ледяном доме.

Вскоре пришла мама и подарила нам надежду:

– Сережке сердце запустили, сейчас капельницу поставили.

А до этого она молилась у иконы Пресвятой Богородицы. Эту икону отдали нам родственники после смерти бабушки Веры. Не знаю, я поверила в Бога, ведь Он нас услышал в тот момент и дал шанс, а врачи его проворонили. Наш папа все это время был в скорой, спасал жизнь Сережке. Лиса Ольга Дмитриевна не могла уже делать укол адреналина, так как ее руки аж дрожали. Козлова привезла глюкозу. Увы, но лекарств в больнице не было, а в скорой, кроме большого ведра с тряпкой, больше не было и половины кубика адреналина, зато там была куча пыли.

Вскоре в дом вошел папа – сам не свой, присел на кровать, а потом сказал, глотая горькие слезы: «Сережка умер! Спасать его нечем! Лекарств нет!» Мы сидели в холодном доме все в слезах, словно пытались найти в глазах друг друга убежище от этой боли, но его не было нигде. Ближе к шести часам к нам приехал следственный комитет из районного города Калача-на-Дону. В этот момент я была у Натальи Борисовны, на улице было ужасно холодно, шел серый дождь, и дул ветер, словно погода также поглощала негатив моего теперешнего мира. Помню, мне сказали одеться теплее, а папа прижал меня к себе, потом кто-то сказал: «Саша, ты должна быть сильной, ты им нужна, они без тебя не смогут справиться».

В этих словах была правда, а мой дом все больше наполнялся полицией: как оказалось, в скорой заявили, что мы убили Сережку. Как такое можно было сказать, непонятно. Но одно ясно… Больница себя решила так спасти.

Потом к тете Наташе во двор зашел мой папа, будучи сам не свой, и попросил белую простынь, так как взять ее из шкафа никто не догадался. Я сидела на лавочке под дождем, мое тело дрожало то ли от холода, то ли от шока, и в глубине души наступила пустота. По лицу больно бил дождь, а серые тучи все сильнее и сильнее заволакивали небо; потом рядом со мной присел папа и прижал меня к себе. Я помню его горячие руки и глаза, наполненные слезами; он пытался их сдержать, но безуспешно. Их все равно не было видно, ведь шел дождь. Мы так просидели около пятнадцати минут, вскоре подъехал Витя с нашими дедом и бабушкой. Они сидели в маршрутке, даже не хотели вылезти из нее. Конечно, мы сразу все поняли, что эти люди хоть и считались нам родственниками, но будут нас осуждать больше всех на свете. От них добра ждать не стоит. Вскоре мы забрали детей от Натальи Борисовны и отвели их в маршрутку к бабушке и дедушке.

Дождь все усиливался, а день все сильнее наполнялся хмурыми тучами. Я то залезала в маршрутку, то выходила, а Сережа лежал в машине скорой помощи. Мои глаза заливались слезами, пока я слушала шелест листьев и стук дождя. От этого всего мое сердце поглощала беспросветная мгла. Вдруг дверь белого «уазика» с красным крестом открылась, и из нее Медицкая Юлия сунула мне белую простынь, которой накрывали моего брата. Женщина была в гневе, словно ее в спину ужалила змея. Взяв простынь, я пошла в дом. На тот момент в нем была темнота, ни единой души, кроме папы. Мама была в маршрутке с детьми, Стас с Зариной стояли возле двора напротив скорой. Через некоторое время мы вышли, и папа попросил Стаса, чтобы он поехал вместе с нами. Потом я села в маршрутку и услышала собственными ушами, как мои бабушка, дедушка и дядя поливают нас грязью, и им не было стыдно вести разговор при внуках. Как им не было стыдно за это, не знаю. Этих людей могла только могила исправить, потому я и расстроилась еще сильнее.

Время все шло, а дождь с холодным ветром усиливались. Вдруг на скорую поступил звонок о том, что девятимесячной девочке плохо. Нам сказали забрать ребенка из машины, отчего у всех задрожали руки и помутился рассудок, ведь Сережа был таким маленьким, совсем ангелочком. К тому же полиция назвала эту скорую помощь «мусоровозкой». Один из следователей спросил у водителя:

– Ты мне вообще покажи, где в документах написано, что это скорая помощь.

Но водитель ничего не мог ответить, так как на этом «уазике» было написано красной краской: «СКОРАЯ МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ».

Увы, но в нашем поселке никогда не было нормальной машины, а оборудование растащили еще до моего рождения. Наша больница докатилась до того, что спасать человека нечем, нет даже простых медикаментов! Докатились… Жизнь маленького ребенка оборвалась – он никогда не станет футболистом или музыкантом, а может, водителем. Мой мальчик очень любил машинки и научился издавать звук мотора машины. Если бы вы только знали, как я по нему скучаю. После его смерти в душе осталась только пустота, которая уже никогда не заполнится его смехом, запахом, улыбкой, отчего я превратилась в пустую биологическую коробку.

Вечером папа забрал Сережу из этой убогой машины скорой помощи и внес его в дом, присел на детскую кроватку, прижимая сына к себе, стал его качать, словно укладывал спать. По его смуглым щекам текли горькие слезы, папа все сильнее и сильнее прижимал нашего мальчика к себе, после сказал, целуя его холодные щечки:

– Сына, что же ты наделал? Дите мое, дите…

Я пристально смотрела на отца и на тело брата, заметила, что мы еще не осознавали реальности. Меня окутал страх, а также обида за то, что этому ребенку не дали шанс на спасение из-за тех, кто халатно относится к своим должностным обязанностям в больнице! Почему они не поехали, а тянули резину? Почему у них не было лекарств? Почему, почему именно Сережа?

За окном темнело, холод затмевал не только мое сердце, но и улицу. Мой отец нежно положил моего брата на эту кровать и куда-то вышел, мама давала показания, которые записывал один из следователей. Парень сидел в кресле и тихо и спокойно опрашивал маму. Сам был небольшого роста, с милыми чертами лица; на миг мне показалось, что он нерусский, но это мне не дано было узнать. Пока вели допрос, я сидела рядом с братом в зале, погруженном во мрак, роняя горячие слезы на его безжизненное тело. Мне не верилось, что в его теле не было больше жизни, а в душе я ощутила пустоту. Я гладила его волосы, потом не выдержала и легла рядом с ним. Мне показалось, что он просто спит и проснется, побежит к своей новой машинке и поедет на ней, но нет, он больше никогда не встанет, в его голубых глазах была смерть! Помню, я крепко прижала его к себе и просто села рядом. Из моих глаз уже не текли слезы, казалось, это конец… Вскоре папа вошел в зал и унес Сережу в соседнюю комнату, для того чтобы его обследовал врач.

К нам домой привезли Теркину Ирину Николаевну. Женщина была в домашней одежде и не понимала, для чего ее привезли. Пока они разговаривали, примчалась Касаручка Антонина Семеновна. Я плакала и не понимала, что происходит вокруг меня. Знала только одно: мой любимый брат мертв, а наши доблестные офицеры полиции, стоящие у нас в коридорчике, рычали друг на друга («А если они убили ребенка?»), после чего эти двое начали бросаться друг на друга, словно бешеные псы. К сожалению, я не запомнила, но знаю, что они работают в следственном отделе по Калачевскому району, улица Пархоменко, д. 23,1, Калач-на-Дону, Волгоградская область, Россия. Касаручка спросила меня насчет отопительной системы дома. Женщина видела, что со временем дом менялся в лучшую сторону: в нем уже стояли новенькие металлопластиковые трубы отопительной системы и угольно-дровяной котел. Я плакала, а она задавала вопросы о случившемся, и я вновь и вновь стала повторять заевшую пластинку. Рассказала о том, что ночью у него поднялась температура, а сегодня его не стало. Он просто покинул этот мир, просто ТЕМПЕРАТУРА!

Также показала последние фото, сделанные за несколько часов до его смерти. С трудом включила WhatsApp, так как пальцы меня не слушались, зашла в переписку к моему бывшему парню и отправила последнее фото моего брата. Не знаю, почему я отправила это сообщение именно ему, но знаю, что он понимал мою боль, так как сам прошел через эту боль.