Революцией сломанные судьбы

У Александры на сей раз было хорошее отдельное купе, где никто не мог потревожить её и нарушить границ её личного, неприкосновенного пространства. Расположившись относительно удобно на спальном месте, Александра решила почитать предложенный ей журнал «L’Illustration», но через несколько минут она поняла, что всё ей кажется таким бесполезным теперь: и мода, и дизайн, и интерьер. «Зачем они теперь, – думала Алекс, – теперь, когда война и смута? Ведь это так пусто и глупо, однако, теперь я понимаю, должно быть, теперь я знаю, насколько важна настоящая жизнь, и насколько редка она и хрупка, и стоит лишь раз посмотреть косо в её сторону, она отвернётся от тебя или же исчезнет в тишине. Как всё несуразно получилось всё-таки, я только подумала, что жизнь наладится… Вздор! Прекрати, Александра. Ты здесь, а они в ссылке, – прикрикнула она на себя в своей голове, – так что прекрати жаловаться». И от горести снова уткнулась в журнал, который читала автоматически, и на секунду не вчитываясь в смысл напечатанного текста. «Утром, – вдруг снова поймала она мысль свою, – всё важное уже этим утром. Поехать нужно прямо во дворец. А если откажутся везти? Ведь, кто я такая, как я могу доказать? Разве что запонки…но показывать эту драгоценность каждому встречному – неоправданный риск. Найти бы Джона, с ним бы точно никаких проблем не было…но нет, нет, совсем нет времени ехать в Хэмпшир, нужно как можно скорее добраться до дворца, – решила княжна, захлопнув журнал, и выключила свет в купе. – А теперь спать, скорее в царство к Морфею…». Но она не спала, глядя вокруг себя, заостряя внимание на деталях странных или привлекательных, купающихся в лунном сиянии. Вскоре Алекс, потянувшись, легла на кровати, однако глаза она сомкнула отнюдь не скоро: слишком взволнованной она оказалась теперь.

Этой ночью снилось Александре её же воспоминание, повторявшееся в голове её раз за разом. Техническая остановка на вокзале города Выборг. Ночь, темнота и ужасный, яростный ветер. Александра вышла в тамбур и оказалась фактически на улице, не покидая вагон. Оглядываясь вокруг себя, нельзя увидеть совсем ничего примечательного – лишь пустой перрон и старое, несколько заброшенное здание. И только столбы, чёрные железные ободранные столбы стоят повсюду, холодные и страшные. Вдруг Алекс услышала странный, леденящий душу звон, похожий на звон маленького колокольчика. Это от одного из столбов. Звук исходит оттуда. На ближайшем к Александре столбе висит маленький православный крестик на длинной верёвочке, тусклым блеском отдающийся в захудалом свете ночного фонаря. Он по ветру веется и бьётся поминутно о металл столба, издавая этот страшащий душу звук. «Боже, какой кошмар!» – проговорила тихо Александра и забежала обратно в вагон.

Утром, как только изящный солнечный лучик пробежался по щеке княжны, сверкнув ярко в глаза ей, Александра проснулась и немедленно села на кровати. Несмотря на то, что княжна была взволнована и возбуждена скорым прибытием в Лондон, она невероятно обрадовалась, узнав, что в данном вагоне есть душ и, взяв с собою полотенце побежала вприпрыжку туда. Невзирая ни на что, Александра была безнадёжной чистюлей и прожить почти неделю без свежего белья и душа было для неё пыткой. Однако теперь, искупавшись и переодевшись (в поезде под вексель ей продали простенькое платьице), она чувствовала себя гораздо лучше, хоть всё ещё ужасно волновалась, её даже потрясывало немного. Когда оставалось несколько минут до остановки поезда, сердце Александры неистово забилось, её бросило в жар, княжна стала часто и нервно поглядывать на время, хоть нужды в этом и не было: поезд уже начал замедляться.

– Боже, Боже мой, – прошептала княжна, тяжело дыша. – Я не готова, – но тут же, топнув ногой, она выпрямилась и вышла из поезда.

На улице было солнечно и тепло, однако, когда холодный ветерок пробежал по коже княжны, она поморщилась и передёрнулась. Выбежав скорее с территории вокзала Виктория, Александра почувствовала запах свежей выпечки, и желудок её жалобно и недовольно пробурчал, но девушка, не обращая на это внимания, стремилась вперёд, туда, где стояло несколько чёрных такси. Подойдя к одному из их водителей, который показался княжне добрее и старше остальных, Алекс обратилась торопливо к этому седому, улыбчивому мужчине. Он стоял расслаблено, купаясь, будто, в лучах утреннего солнца, и пожёвывал кусок тыквенного пирога, от которого исходил бесподобный аромат.

– Good morning, sir, excuse me, is it a taxi? – мужчина радушно снял шляпу, приветствуя Александру, а после согласно кивнул. – Great! Than could you, please, carry me to the Buckingham Palace, please88, – она ещё раз мило улыбнулась ему, вглядываясь прямо в глаза.

– Well, if so, could you tell me your full name. I`m sorry, miss, but it`s my responsibility,89 – добавил он, увидев сомнение в глазах княжны.

– I am Princess Alexandra Maslova90, – проговорила понижая тон Александра. В глазах мужчины пробежало волнение, но он подал тут же руку, одетую в накрахмаленную белую перчатку, Алекс и помог расположиться в автомобиле.

– Make yourself comfortable, Your Grace91! – сказал он, разворачиваясь из-за руля и как-то хитро улыбаясь Александре.

Через некоторое время Александра начала волноваться. Она никогда не была в Лондоне, однако она читала, что вокзал Виктория расположен ближе остальных к Букингемскому дворцу, и что дорога до него должна занять менее получаса. «Должно быть, неверно написано. Бывает же такое, ошибаются люди» – думала сначала Александра, но теперь она заметно волновалась, а поэтому вертелась на заднем сидении автомобиля, не прекращая глядеть по сторонам.

– Please, do not worry, Your Grace, we will arrive in a couple of minutes92, – попросил Александру мужчина, не оборачиваясь. Он медленно начинал тормозить.

«Как же так, – думала Александра, лихорадочно оборачиваясь по сторонам, – это ведь явно не Лондон, так где я теперь? Как же я решилась сесть в автомобиль к незнакомому человеку? Да, он был мил со мной, но я же…как же…как же так?»

Однако ужасные, страшные мысли Александры прервались, когда она увидела вдалеке перед огромным особняком знакомый стройный силуэт. Пока машина приближалась, он был мрачен и взволнован, а вот Александра наоборот была бесконечно рада, поэтому, когда автомобиль остановился, она быстро выбежала из него и заспешила к ожидающему её Джону, который, заметив княжну, улыбнулся, хоть и получилось у него это как-то печально.

– Джон! – воскликнула княжна и обняла герцога, – Джон, пойдём скорее, нужно скорее идти, понимаешь? Это же не Букингемский дворец, не так ли? – спросила она, подходя быстро к дверям особняка. Джон только кивнул ей в ответ и распахнул перед княжной массивную дверь. – Отчего, я не понимаю, почему меня привезли сюда? Джон, – повторила она, останавливаясь на месте, и взяла Джона за оба плеча одновременно, глядя ровно в глаза его, – Джон, мне нужно скорее к королю Георгу. Неужели Володя тебе не сказал?

– Я всё знаю, Александра, всё знаю, – ответил он, опустив глаза, и повёл княжну в одну из больших зал, – пойдём. – Александра, не понимая реакции Джона, помедлила сначала, но после последовала за ним.

В зале было светло и прохладно. У двух стен стояло несколько кожаных диванов, между которыми располагались огромные окна, кое-где стояли тёмные дубовые книжные шкафы, с высоких потолков свисали блестящие золотые люстры. Джон усадил Алекс на один из дальних диванов, рядом с которым, на одном из маленьких резных кофейных столиков, лежало несколько разных газет, свёрнутых в несколько раз и отодвинутых, будто, подальше от неё.

– Я не понимаю, Джон, зачем ты меня сюда привёл? Мне нужно к Георгу, понимаешь, это очень важно. Ты же сам ведь сказал, что всё знаешь, так зачем теперь ты издеваешься надо мною?

Джон вздохнул и поднял глаза на Александру и долго смотрел на неё, пытаясь будто понять что-то, но после улыбнулся лишь уголками губ.

– Алекс… – вздохнул он, начиная, будто, нести тяжкую, обременяющую его ношу, но вдруг был прерван: в залу забежал дворецкий, он был чрезвычайно взволнован.

– Duke Mortimer, your father, – Джон посмотрел исподлобья на него, качая сурово головой, – he is choking…93

Джон вскочил с дивана в потрясении, оглянулся на Александру, которая тоже встала от неожиданности.

– Я сейчас, – проговорил герцог, – подожди меня лучше тут, – и выбежал растерянно оборачиваясь. – Father!94 – взволнованно проговорил Джон, забегая в спальню отца, однако тот сидел на своей постели бледный и потный, но живой и незадыхающийся.

– Come back to her, Jonathan, you have more important things to do than treating me, – пробормотал он слабо улыбаясь, – Go!,95

Джон благодарно кивнул ему и поспешил обратно к растерянной Александре, которая сидела на самом краю дивана и тормошила в руках одну из сложенных на столике газет. Она, видимо, только начала читать и была теперь не только растеряна, но и очень напряжена.

– Алекс, – на резком вдохе вскрикнул Джон, когда только зашёл в залу, – Постой!

Но Александра не откладывала газету, упрямо читая, сжимая кулаки сильнее и сильнее. Это была газета, запрещённая для печати, не выпущенная, но каким-то образом доставленная теперь сюда. На развороте была расположена большая фотография ссыльных: на первом плане стоял Николай II, рядом с ним на жёстком деревянном стуле сидела Александра Феодоровна, напуганная и расстроенная, далее стояли Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, одетые простенько, как-то наспех, охваченные неподдельным ужасом; рядом с княжнами на таком же как и у матери стуле сидел Алексей, болезный и исхудавший, а около, почти полностью закрывая его от камеры, стоял Андрей и в лишь самом конце – Владимир Львович с каким-то серьёзным, невозмутимым лицом. Увиденное Александрой когда-то в далёком прошлом на рождественском гадании, преследующее её годами видение неоспоримо сбывалось.

Под фотографией большим чёрным шрифтом было напечатано:

СВЕРШЁННЫЙ РАССТРЕЛ: УБИЙСТВО ИЛИ ПРАВОСУДИЕ?

А после, помельче: НЕ ДОПУЩЕНО К ПЕЧАТИ.

Александра просматривала газету и тряслась, после она откинула её и схватила другую, третью… Все они были разного издания, но одного содержания, и одна и та же фотография располагалась на титульном листе.

– Нет-нет-нет, – шептала княжна, – нет, пожалуйста… я не верю, – а когда заметила герцога, поднялась рывком с дивана и громко уже вскрикнула, – это вздор! Я не верю! Это не может быть так, это… Нет! – она была шокирована, глаза широко раскрыты, и губы шептали что-то безучастно, она глубоко дышала и тряслась всем своим телом.

– Алекс, – выговорил тихо Джон, – мне так жаль…

– Нет! Джон, Джон, скажи, что это неправда… ведь это неправда, – вымолвила она, впившись длинными пальцами в предплечье Джона, пусто глядя на него.

– Алекс, прости меня, я…я не могу никак это изменить…

– Нет, – не унималась княжна, – я не верю! Это невозможно…этого не могло, не должно было произойти! Это…это не доказательство! Ничто не доказательство! Я знаю, я верю… Они не у-м-е-р-л-и … – она говорила совсем шёпотом, со слезами на глазах глядя на Джона.

– Я…у меня есть ещё…вот, – он протянул телеграммы, которые достал британский, очень надёжный и умный человек, – Но я не думаю, что тебе стоит… – однако Александра уже выхватила бумажки из рук герцога.

Четыре плоские и узкие полоски, четыре телеграммы предстали перед Александрой теперь. Она дрожащей рукой развернула листы и принялась читать, закусывая губы и заламывая пальцы.

«СОВЕТУ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ РСФСР И ВСЕРОССИЙСКОМУ ЦИК

СЕГОДНЯ 30 АПРЕЛЯ 1918 ПЕРЕВЕЗЛИ РОМАНОВЫХ В ЕКАТЕРИНБУРГ ТЧК ПОМЕСТИЛИ ИХ В ДОМ ИПАТЬЕВА ПОД НАДЗОРОМ ЯКОВА ЮРОВСКОГО ЗПТ ЧТО СОГЛАСОВАНО С ТОВ СВЕРДЛОВЫМ ТЧК УТРОМ ВЫЯСНИЛОСЬ ЗПТ ЧТО С РОМАНОВЫМИ И ИХ ПРИСЛУГОЙ В ССЫЛКЕ НАХОДИЛИСЬ ДВОЕ ДРУГИХ МУЖЧИН ЗПТ ТЕ САМЫЕ МАСЛОВЫ ТЧК ЧТО ПРИКАЖЕТЕ С НИМИ ДЕЛАТЬ?

ВАСИЛИЙ ЯКОВЛЕВ»

«ВСЕРОССИЙСКОМУ ЦИК

1 06 1918 РАССКАЗАЛИ МЛАДШЕМУ МАСЛОВУ ВАШИ УСЛОВИЯ СДЕЛКИ ТЧК НА ПРЕДЛОЖЕНИЕ О ВЫСЫЛКЕ ЕГО ИЗ СТРАНЫ ПРИ УСЛОВИИ ОТКАЗА ОТ ВЕРНОСТИ МОНАРХУ БЫЛ ПОЛУЧЕН КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ОТКАЗ ТЧК ОН МОЖЕТ СТАТЬ ПРОБЛЕМОЙ С ЕГО СИЛОЙ И ДЕРЗОСТЬЮ ТЧК ЧТО ПРИКАЖЕТЕ ДАЛЬШЕ С НИМ ДЕЛАТЬ?

ЯКОВ ЮРОВСКИЙ»

«ВЦИК

НОЧЬЮ ПО ВАШЕМУ ПРИКАЗУ ПРИВЕЛИ РОМАНОВЫХ НА СУД ТЧК ВСЕ ОНИ АБСОЛЮТНО НЕ ПОНИМАЛИ ЗПТ ОТЧЕГО МЫ ПРИНУДИЛИ ИХ СПУСТИТЬСЯ В ПОДВАЛ ТЁМНОЙ НОЧЬЮ ТЧК ДЕРЖАЛИСЬ НЕОБЫКНОВЕННО СПОКОЙНО ТЧК КОГДА Я ЗАЧИТАЛ ПРИГОВОР ЗПТ В ГЛАЗАХ НИКОЛАЯ ПРОМЕЛЬКНУЛО СОМНЕНИЕ ЗПТ ПОТОМ ОН ПОВЕРНУЛСЯ КО МНЕ ВНОВЬ И ПЕРЕСПРОСИЛ «ЧТО-ЧТО?» ТЧК Я ПРИКАЗАЛ СВОИМ ЛЮДЯМ НЕ МЕДЛИТЬ ТЧК ВСЕ ИСПОЛНЕНО БЕЗУКОРИЗНЕНО ЗПТ ТОЛЬКО ЦЕСАРЕВИЧА ЗАКРЫЛ СОБОЙ МАСЛОВ МЛАДШИЙ ЗПТ КОТОРЫЙ САМ БЕЗ ЗОВА СПУСТИЛСЯ В ПОДВАЛ ТЧК МАСЛОВ СТАРШИЙ ТОЖЕ БЫЛ ЗДЕСЬ ТЧК ТЕПЕРЬ СУД СВЕРШЕН ТЧК ЖДЕМ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК

ЯКОВ ЮРОВСКИЙ»

«ЯКОВУ ЮРОВСКОМУ

НЕОБХОДИМО ТЕПЕРЬ ВСЕ ГЛАДКО ПРЕДСТАВИТЬ ТЧК ТЕЛА УБРАТЬ ТЧК НИКТО НЕ ДОЛЖЕН УЗНАТЬ ОБ ЭТОМ ИЗ ПАРШИВЫХ ГАЗЕТЕНОК ПРИ ТРАГИЧЕСКИХ УСЛОВИЯХ ЗПТ ОСОБЕННО ОБ ЭТИХ МАСЛОВЫХ ТЧК УДАЛИТЬ ВСЕ УПОМИНАНИЯ О НИХ ТЧК УНИЧТОЖИТЬ ЭТУ ПЕРЕПИСКУ ТЧК НАМ НЕ НУЖНЫ НОВЫЕ НАРОДНЫЕ СТРАТОСТЕРПЦЫ И МНОГОСТРАДАЛЬЦЫ ТЧК

ВСЕРОССИЙСКИЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ»

Слабый, еле слышимый, отчаянный стон вылился из лихорадочно вздымающейся груди Александры, которая, не закрывая глаз, перевела взор на Джона. Тот стоял еле дыша, не понимая, что говорить ему, что делать ему теперь.

– Это…это…невыносимо, зачем ты меня так истязаешь, зачем даёшь мне эти…пустяки, – Александра казалась совсем слепым котёнком, который метался в темноте, пытаясь найти выход, бился о стенки коробка, в котором его заперли. Однако Александра вовсе не была слепа. Она знала, что всё прочитанное, увиденное ею теперь правда, но не хотела признаваться в этом ни себе, ни кому бы то ни было.

– Алекс, – Джон взял Александру аккуратно за руку, но тут же отдёрнулся отчего-то и переложил руку на плечо её. – я знаю, это ужасно, прости меня, пожалуйста…

– Прочти, – вдруг, будто очнувшись от транса, воскликнула Александра, – где же…где же? – она копалась в сумке, но движения её были медленными и неуклюжими, – Вот! Вот… письмо! – во весь голос крикнула она, нервозно посмеиваясь, – письмо, оно для тебя, от Володи, оно тебя переубедит. – она протянула судорожно сокращающейся рукою письмо, измятое совсем и отчего-то пожелтевшее. – Бери! Возьми скорее! – на что Джон только качнул головой.

– Открой его, Алекс, оно ведь вовсе не для меня.

Александра согнула руку и поднесла письмо совсем близко к глазам, будто пытаясь найти что-то в трещинах на бумаге. Потом она медленно отодвинула письмо, и какая-то холодная и болезненная слеза выкатилась из глаза и побежала по бледной щеке. Она развернула письмо и всхлипнула, снова сворачивая бумагу.

– Нет! Я не могу! Нет! – крикнула она, но тут же вновь раскрыла бумагу.

«Александра, милая моя, я безумно сильно люблю тебя и буду любить, что бы не случилось со мною, что бы не произошло. Говорю я это не для того, чтобы выставить на показ какие-то чувства свои, я просто хочу, чтобы ты знала это, помнила об этом всегда. Я не хочу прощаться с тобою, но видит Бог, я должен, должен оттого, что знаю. Писать об этом труднее, чем сказать, а, может быть, и нет, кто разберёт? я теряюсь, потому что не хочу, потому что через мгновение нестерпимо сильно раню тебя, обязан это сделать. Помнишь, я написал тебе письмо? На самом деле, я ещё не сделал этого, только собираюсь с духом написать, потому что понимаю, что это в сущности своей будет чистою ложью.

Princess, я не знаю, сказал ли тебе Джон о том, что все они, впрочем, отмучались. Настал мой черёд. Я понимаю это. Я никого не виню. Я только нежность чувствую теперь, нежность и любовь. Я погибаю за страну, за фамилию, которую гордо пронесу по самый гроб и от которой не откажусь; я погибаю рядом со своими братьями, и я счастлив погибнуть плечом к плечу с ними. Раньше я думал, что единственное, чего я хочу, чтобы ты рядом со мною была, но теперь, теперь нет, теперь я рад, что ты далеко, недосягаемо далеко.

Аля, я знаю, что ты злишься. Да, полное право имеешь, ведь я обманул тебя. Прости меня, princess, прости, я не мог позволить тебе погибнуть из-за горячности твоей, прыти и просто от того, что ты Маслова, почти что Романова, почти что жена моя. Я умру, но не предам, я умру любя, и, может быть, я сейчас печалюсь, но от того только, что не увижу тебя боле, не поцелую твои алые уста и не услышу бархат голоса твоего, остальное пустое, остальное – вздор. Я знаю, что ты попытаешься вернуться в Россию, хоть я и умоляю тебя не делать этого, но я спокоен, потому что Джон не допустит этого любой ценой, а герцогу я верю, как себе, может быть, даже сильнее. Джон великолепный человек, Александра, он прекрасный человек, а ещё, он любит тебя, я знаю, искренне любит и сделает что угодно ради тебя. Останься с ним, прошу, не лишай себя того волшебства, которым человеческая жизнь полна, и только Джон сможет осчастливить тебя. Про меня забудь, ведь я теперь просто тень, пережиток прошлого, воспоминание в сердце твоём, но не лелей его слишком, отпусти. Мне теперь ведь не важно, что со мною станется.

Кости – прах, в них нет души. Но ты, ты жива, Александра, а мёртвые живым не друзья. Я люблю тебя, я всегда любил тебя, но теперь прости меня и прощай навсегда. Mais c'est la vie96 и я признаю её. Я принимаю свою смерть, так прими же её и ты. Живи, mon amour97, живи и оставайся с Богом.

Навеки верный раб твой,

Владимир»

Чтение Александрой письма проходило в полнейшей тишине, только где-то в конце залы постукивали мерно большие, старые часы, и только Александра всхлипывала время от времени, то громко, широко раскрывая поблёкшие, немигающие глаза, то жалобно, заслоняя их трясущейся рукою. Тут она дошла до конца и застыла. Она перестала двигаться, моргать, казалось, перестала дышать, будто сердце её не выдержало и остановилось, потеряв цель жизни, предполагая, что пора прекращать бесконечный бег. Однако вдруг Александру всю затрясло, она сделала четыре тяжёлых, болезненных для неё самой вздохов, пробормотала себе под нос опустившимся от потрясения голосом «Боже» и перевела взор прямо на Джона, который преданно и скорбно смотрел на неё. Поймав взгляд княжны, Джон испугался, ему показалось, что девушка, с присыпанными пеплом глазами, непонятно откуда пришедшая сюда и непонятно зачем на него теперь смотрящая, и есть его Алекс. Но ведь так оно и было.

Как меняет человека горе.

Александра тряслась, придвигаясь к Джону и поднимая немощную, иссушенную будто руку.

– Бедная, – проговорила она, приблизившись к герцогу в плотную, – бедная мама моя. Она же не переживёт… – шептала она, громко, прерывисто дыша. Так, округлив пустые, но сухие совсем глаза, она сидела какое-то время, покачиваясь мерно взад-вперёд, до тех пор, пока старые, рокочущие до поры часы не пробили десять часов, глубоким, гулким звоном раздаваясь по всему особняку. Александра будто проснулась. Вздрогнув, она поднялась немедленно, оглянулась как-то механически по сторонам и сначала мелкими и неуверенными, потом крупными, ускоряющимися шагами пошла к двери, бормоча что-то себе под нос.

– Алекс, подожди, остановись! – окликнул её Джон, поднимаясь за нею следом, но княжна не реагировала.

– Телефон…мне нужен телефон…бедная мама моя, она же совсем не переживёт, – говорила в каком-то беспорядочном переборе Александра. Однако Джон подбежал сзади, пытаясь её остановить. Он долго уговаривал её, долго просил остановиться, но Алекс не слушала, и он легонько взял её за запястье, удерживая, но страшный стон вырвался тогда из груди княжны, она отдёрнулась и с новой непонятной решимостью двинулась к двери. Джон пытался удержать её за руки, но, когда понял, что это не поможет, он, не подумав ни о чём, схватил Алекс за талию обеими руками, обхватил её, прижимая к себе, не давая ей боле сдвинуться с места или убежать. Александра извивалась, как только могла, она кричала сначала, но после сил голосу не хватило, и крик её превратился в один большой и беспрерывный жалобный стон.

– Мне нужен телефон…пожалуйста…пустите меня…пожалуйста… – говорила она, устав отмахиваться от Джона, будто вовсе не узнавая его.

– Алекс, пожалуйста, – умолял герцог.

– Моя мама…она…она не переживёт…сжальтесь…пожалуйста…пожалуйста … – она вдруг с новой силой оттолкнулась от герцога, а тот не смог удержать её, – Отпустите меня! – казалось, для Алекс не существовало ничего на свете, кроме этого телефона, исчезло всё, кроме потребности её выбежать из замка и босыми ногами добежать до России, и спасти…Но кого? Спасать-то некого.

Она побежала к двери, которая оказалась уже совсем близко, и сладок казался ей запретный плод, но только дверь была заперта; Александра только рукою стукнула по лакированному дереву и громко, забыв, наверное, что она дворянка, что она девушка воспитанная и находится вне дома своего, громко и отчаянно провыла:

– Я вас ненавижу! Я ненавижу вас! Выпустите! Выпустите! – но силы покинули её, она сползла вниз и, уткнувшись в холодную дверь горячим лбом, заплакала безутешно, задыхаясь, кашляя, лихорадочно и горько.

Глава шестнадцатая.

Александра провела весь оставшийся день, свернувшись в клубок у выхода из комнаты, она не плакала, нет, она лишь растерянно и упрямо вглядывалась в пустоту, и только вечером, когда в зале раздался глухой, ненастойчивый стук по дереву, она раскрыла слабо красные глаза и отняла подбородок от груди. Дверь тотчас же щёлкнула замком и распахнулась, и в залу элегантно пробралась просто, но благородно одетая Адель. Увидев княжну, она немедленно склонилась над нею и протянула Алекс гранёный стакан холодной воды. Александра долго и внимательно разглядывала графиню и вдруг, поймав взгляд её, тихо и твёрдо проговорила:

– Я настаиваю, выпустите меня, пожалуйста! – и, поднявшись на ноги, поправила прилипшие к лицу её волосы. Адель глядела на неё нежно и печально, и маленькая аккуратная слеза сверкнула в глазу её, но быстро скрылась из виду. Адель всё смотрела и смотрела на Александру, не двигаясь и, конечно, не произнося ни звука, а в душе княжны в это самое время только возрастало и поднималось невидимой стеною негодование, яростно отражаясь в чёрных глазах её. Хоть Александра была ниже Адель и глядела на неё снизу в верх, графиня отступала теперь под натиском наступающей княжны и была, казалось, весьма испугана.

– Алекс, – заговорил тихо Джон, – пожалуйста, оставь Адель, не она тебя здесь удерживает.

Александра замерла на мгновение, но после развернулась резко к Джону и меленными шагами пошла к нему.

– Я доверяла тебе, Мортимер, думала, ты поможешь мне, поддержишь, а ты…ты предал меня! Ты заодно с этими …революционерами, да? Они там погибают! А я…

– Алекс, ты ничем им не можешь помочь, – вымолвил только Джон, всё так же мягко глядя на неё, но в глазах княжны отразилась ещё большая, совсем неистовая ярость, она сделала несколько решительных, больших шагов к Джону, но вдруг лицо её расслабилось, она закрыла глаза и без чувств упала на руки взволнованного теперь гораздо больше герцога.

Действительно в эту ночь сделалась с Александрой горячка. Оценив состояние княжны, доктор Стоунберг нахмурено взглянул на Джона и только вздохнул, пожимая плечами.

– Он сказал, что у неё сильное эмоциональное потрясение, – прошептал Джон графине, которая сидела, не шевелясь, уже несколько десятков минут. – она не хотела тебя ничем задеть, просто она…– но Адель и сама понимала, что такое не переживают спокойно, поэтому только покачала головой и положила горячую ладонь на плечо Джона.

Ночью Александра бредила. Несмотря на то, что доктор Стоунберг настоятельно не советовал Джону заходить к больной, потому как в её состоянии непонятно, как отреагирует она, если проснётся и увидит герцога в своей комнате, Джон просто не мог оставаться в своих покоях, где был слышен каждый стон княжны, каждое слово, ею пророненное. Джон заходил к Александре несколько раз, и каждый раз княжна немного успокаивалась, чувствуя будто его присутствие. В бреду Александра металась по кровати, выкрикивала имена. Она звала, то отца, то брата, то Владимира, но, видимо, даже во сне никто не отвечал ей, и она плакала, хватала руками и зажимала в кулаки измятую уже и свернувшуюся простыню.

Уже светало, когда Джон вновь зашёл в спальню к Александре, откуда доносились душераздирающие звуки. Княжна лежала на кровати, полураскрывшись, раскинув широко руки свои. Джон стоял долго над кроватью как всегда ожидая, чего-то, и вдруг Александра действительно утихла, но не так, как всегда, она вообще перестала шевелиться и воспроизводить звуки. Джон смотрел на неё, не отводя глаз, и странная тревога сжала сердце его. Он подошёл поближе к кровати и склонился над телом княжны, чтобы понять дышит ли она, однако только он наклонился, Александра раскрыла глаза свои и от неожиданности болезненно охнула и вжалась глубже в кровать. Джон тоже немного отдёрнулся и распрямился.