Позитив-2. Человек, который смеётся

Помещение наполнял визг и плач, вытеснив отголоски смеха у небосвода. Чтобы прекратить эту какофонию, Геннадий снова заорал и побежал вперёд, стреляя по очереди вправо и влево. Память фиксировала искаженные от страха и боли лица – в основном женские. В глазах застывало неверие, что это конец.

Он стрелял до тех пор, пока не закончились патроны. Когда это выстрелов стало стихать, с улицы послышались сирены.

Геннадий оглянулся по сторонам: замершие тела, которые обводили бордовые лужи. Расстрелянный алтарь и осуждение в глазах уцелевших ликов. Разбросанные свечи, некоторые из которых продолжали гореть. Тяжёлые стоны выживших, обрывки молитв сумевших избежать страшной участи.

Сирены на улице сливались в оркестр. Геннадий был готов к такому повороту. Оглянувшись и в последний раз посмотрев на результат своего первого прихода, он направился к запасному выходу.

Пока силовики бежали с одной стороны, он уже оказался на улице. Быстро преодолел расстояние до смотровой площадки, перемахнул через забор. Пригнулся, хотя с учётом его роста это было неудобно, и вдоль ограждения добрался до противоположного от лестницы спуска края. С набережной видели мужской силуэт, который быстро пропал в дебрях за благоустроенной зоной отдыха. Молитвами или проклятиями он смог безнаказанно уйти и вернуться домой.

***

Геннадий открыл глаза. Солнце вовсю уже слепило. Он выставил перед собой худую ладонь и сощурился, будто это могло спасти от пробивающегося в окна солнца.

После второго развода он остался в своей «двушке», расположенной чётко посередине дома: в третьем подъезде из пяти на третьем этаже стандартной пятиэтажки. Дом располагался в глубине старого, застроенного такими же хрущёвками, районе. Окна его выходили на школьный двор, где с раннего утра до позднего вечера кипела жизнь.

В квартире всё оставалось как при Нине, которая все эти годы старалась улучшить их быт, насколько позволяли финансы.

Квартира была небольшой. Спальня располагалась в вытянутой комнатке с кладовкой напротив окна, где бывшая сделала гардеробную. Зачем семье, которой особо нечего развешивать по плечикам и расставлять под ними, отдельная гардеробная, он не понимал. Главное, что в пафосно названном углу нашлось место для его инструментов и робы.

Спальня была обклеена «жуткими розочками» на шелкографии. Геннадию было всё равно, под каким рисунком спать. А раз жене были приятны такие обои, он не стал сопротивляться. Правда, пожалел об этом, когда занялся поклейкой: на бригаду денег, конечно, не было.

Металлическая кровать была не такая широкая, но через неё проблематично пробираться к гардеробной. На прикроватной тумбочке со стороны Нины до сих пор громоздился светильник с цветастым абажуром. Со стороны Гены лампу убрали, после того, как он своими длинными ручищами несколько раз смахнул её во сне.

У окна стояло небольшое трюмо. Когда-то место под зеркалом было заставлено всякими женскими бутыльками и коробочками. А сейчас здесь месяцами собиралась пыль.

На круглых пластиковых гардинах висел пожелтевший тюль с кружевами, из которых тянулись нитки, и шторы чуть темнее «жутких розочек».

Вход в спальню был из зала, где царил минимализм. Здесь Нина выбрала полосатые бело-синие обои, синие шторы, дутый диван и кресло, на которые были накинуты синие покрывала. Мягкая мебель была направлена к телевизору – небольшому, но с плоским экраном. Овальный ковёр под ногами за этот год потерял свой оттенок под грязью и пылью.

Кухонька была небольшой. Из мебели вошло несколько шкафов. После белого стандарта советских времён Нине казалось тогда эффектным сочетание жёлтого и зелёного цветов. Гена опять же не возражал.

В вытянутую прихожую вошла только вешалка и большое зеркало, в которое можно было посмотреть на себя в полный рост.

Накануне вечером Геннадий долго смотрел на себя в это самое зеркало. До дома он добрался как в тумане, но помнил, что, глядя в отражение, пытался определить, как изменился. Он изменился, стал другим, и это бесспорно. Но только из зеркала на него по-прежнему смотрел уставший несчастный человек. И бесполезно было изображать позитив.

Полночи он пялился в потолок, пока не наступила кромешная тьма. Сейчас он лежал на кровати, уставившись в «жуткие розочки» и вспоминал прошлую жизнь. Как всё-таки хорошо было тогда, и как опустевше сейчас.

Ему хотелось думать об этом снова и снова, чтобы оттянуть момент подъема, но уже по другой причине. В душе ему нравилось предвкушение своей славы.

Он знал, что о вчерашнем сообщали по всем новостям, может, даже федеральным. О нём узнавали, о нём говорили. А когда станет известно его имя, начнут перебирать каждый клочок его никчёмной жизни, пытаясь дойти до истоков его позитива и разобраться во всём. А ведь ещё до вчерашнего вечера он был слишком неинтересен вместе со своим внутренним миром тысячам людей, которые жили, работали, отдыхали совсем рядом.

Наконец он заставил себя встать, умыться и почистить зубы старой колючей щёткой. Потом прошел по скрипучему полу на кухню.

За столом показались силуэты. Их он готов был узнать их сквозь десятилетия – своих родителей.

Видение было так неожиданно, что Гена встал и начал часто моргать. Появилось ощущение нереальности: когда ты видишь сон или просто пьян, сознание рисует тебе причудливые образы.

Пил Геннадий редко. Во-первых, денег вечно не хватало. Во-вторых, боялся скатиться и пойти по стопам отца. Впрочем, чего уж греха таить – обоих родителей. Он посмотрел на обеденный стол, покрытый грязной скатертью, и на секунду ему снова показались их опухшие лица, грязные волосы, руки, держащие рюмки. От наваждения по коже пробежали мурашки.

Он сел напротив того места, где секунду назад был призрак отца, и посмотрел в пустоту, надеясь, что видение вернётся. Зачем? Что бы он сделал? Показал, каким он стал неудачником, как они и предсказывали? Даже мать! Хотя инстинкт обычно направлен на защиту своего ребёнка. Ведь молчать – это то же самое, что позволить обидеть. А подначивать деспота – такого врагу не пожелаешь. Но это происходило. Постоянно. Каждый день.

Геннадий поймал себя на том, что вытирает слезы. Не все слезы обиды вытекли, даже спустя столько лет. Нет, нет, нет! Он не должен раскисать. Ведь он изменился, стал другим – позитивным.

Он треснул кулаком по столу, словно запрещая являться давно умершим. Где-то по соседству затявкала собака.

– Сука, – разозлился он от противного лая.

Захлопнув дверь на кухню, будто это спасло от воспоминаний и заткнуло бы псину, он сел на диван и уставился на закрытую дверь. За ней что-то упало, псина затявкала сильнее, но быстро заткнулась, видать, вмешался хозяин.

«Призраков бояться – позитивным не ходить», – пробубнил он и направился на кухню во второй раз. Сейчас здесь всё было как прежде: одиноко, забыто, заброшено.

Гена сел завтракать. Завтрак был скудный и безвкусный. Заваренный пакетик чая напоминал замоченное сено. Горбушка чёрного хлеба засохла, лишившись остатков аромата.

Только когда утренние приготовления были закончены, он включил телевизор. Как он и предполагал, по всем каналам показывали вчерашние кадры из церкви с прикрытыми квадратиками телами и жутким фотороботом.

В чёрно-белом рисунке он попытался узнать себя, но не получалось. Отдельно взятые элементы – овал лица, причёска, глаза, нос, рот – вроде походили, если бы не искажённая от боли гримаса. Неужели его видят таким? Или он действительно был таким в тот момент, когда жал на курок, чувствуя отдачу оружия и покидающие души тела? Если честно, он ждал больших ощущений, но внутри пока была пустота. Наверное, эйфория придёт позже, когда все три этапа будут закончены. А пока ему приходится держать организм в тонусе. Так он решил про себя.

Гена прислушался к тому, что говорили по телевизору. Комментировал кадры мужской голос с жёсткими нотками, обладатель которого периодически появлялся в кадре. Молодой симпатичный журналист с аккуратной стрижкой, серьёзным лицом профессионала и подтянутой фигурой. В титрах было указано: Максим Астафьев, служба срочный новостей.

– Ха! Срочных новостей! – усмехнулся Геннадий и стал смотреть репортаж.

– …11 человек погибли, 23 человека получили ранения. Из них 15 человек находится в больнице, остальные проходят лечение на дому. Из госпитализированных у троих состояние оценивается как тяжёлое, врачи не дают прогнозов.

Теперь камера была нацелена на немолодую женщину. Крашенные белые волосы уложены в аккуратную причёску. Очки закрывали глаза. Над дрожащим, как желе, подбородком подёргивались губы, выкрашенные в розовую помаду. На округлые плечи накинут белых халат. В титрах появилось имя и должность. Говорившая, оказывается, была главной по здравоохранению в регионе.

– Специалисты областной больницы оказывают всю необходимую медицинскую помощь, – комментировала Элла Завьялова. – Угрозы для жизни пострадавших нет. В стационаре сейчас находятся 15 человек, двоих могут выписать в ближайшие сутки. Троим пострадавших, получившим серьёзные травмы, оказывается особое внимание. С родственниками погибших и с самими пострадавшими работают психологи.

Журналист продолжил рапортовать:

– Среди погибших шестеро работников церкви, в том числе отец Алексий Мотылёв. У 32-летнего священнослужителя непростая судьба. Меньше месяца назад у него умерла жена от тяжёлого заболевания, ей было всего 27 лет. Муж очень тяжело переживал утрату, прихожане старались поддержать его в этот трудный период. По словам очевидцев, отец Алексий пытался что-то сказать стрелку, вразумить. Однако преступник хладнокровно застрелил его после первого же слова…

Так вот почему он так спокойно воспринял свою смерть, подумал Геннадий, смотря на фото убитого им священника, которое заняло весь экран. Он принял её как облегчение от всех страданий. Может, и мне стоило поступить также? Дуло в рот и мозгов последний полёт? Он почесал жёсткую редкую щетину на подбородке. Ну уж нет. Он не хотел уходить как рядовой суицидник, о котором забудут на третий день новостей или после дележа его квартиры. Помирать – так с музыкой, – он улыбнулся, обнажив кривые зубы.

– …По описанию свидетелей составлен фоторобот. Подозреваемый – высокий худой мужчина, который выглядит старше сорока лет. Был одет в старый балахонистый плащ, под которым он прятал оружие. Камеры на набережной зафиксировали путь его передвижения. Очевидцы рассказывают, что убийца очень радовался.

В кадре появилась тревожная блондинка с «конским» хвостом. На руках она держала девочку, отвернув её лицо от камер:

– Он смеялся всему и был такой счастливый. Мы, конечно, не понимали причины такой радости. Думали, что-то хорошее произошло у человека…

– Позитивного дядьку видели и другие горожане, – продолжил журналист. – Впрочем, и выжившие в бойне как один утверждают, что убийца был в ударе.

На экране появились нечёткие кадры с камер видеонаблюдения, установленных на набережной. Качество изображения позволяло лишь определить силуэт. Вот он остановился, вот он засмеялся, вот поднял руки… Лица на записи не было видно!

– Вот чёрт! – выругался Геннадий и от злости рванул руку вперёд, услышав треск. Наклонившись поближе к экрану, он ухватился большим пальцем о лямку майки, и выношенная ткань не выдержала напора. – Вот чёрт, – выругался Геннадий второй раз. Это была последняя более-менее целая майка. Хотя хрен с ней, скоро она будет не нужна.

Затем в телевизоре появились другие кадры – с дороги. Из-за листвы и машин были видны две сгорбленные фигуры, медленно пересекающие проезжую часть.

– Кроме того, перед бойней подозреваемый перевёл через дорогу старушку. По крайней мере помогающий пожилой женщине мужчина походит по описанию, – прокомментировал журналист.

Камера снова переключилась на его серьёзное лицо:

– Следственный комитет возбудил уголовное дело по статье 105 – «убийство». Однако её могут переквалифицировать в ходе расследования, в частности, на «теракт». На данный момент выясняются все обстоятельства трагедии.

Экран опять занял жуткий фоторобот с искажённой гримасой и номерами телефонов под ними.

– Если вам что-либо известно о подозреваемом и его местонахождении, – журналист продолжал репортаж за кадром, – срочно позвоните по указанным номерам или обратитесь в ближайшее отделение полиции.

Геннадий пощёлкал по другим каналам, где говорили о показывали примерно то же самое. Прикрытые квадратиками тела в церкви и при церковном дворе, его на набережной, фоторобот с теми же номерами телефонов. Что ж, он внёс краски во вчерашний день, пора было поработать над сегодняшним.

Он выключил телевизор и вернулся на кухню. Смёл рукой крошки со стола, посмотрел на подсохший пакетик чая, содержимое которого действительно напоминало измельчённое сено. Подумал: выбросить его или оставить заварить во второй раз. Покрутил в воздухе перед глазами, дотянулся до него носом и решил оставить.

Бросив пакетик на стол, он сполоснул потрескавшуюся чашку и пошёл собираться. Душа требовала продолжения банкета!