Четырнадцать дней непогоды

Она почувствовала смутную тревогу и какой-то бессознательный страх, когда после лязга закрывшихся замков за спиной оказалась в полной почти темноте и еще более пугающей тишине, ничем не нарушаемой. «Не перепутал ли генерал нумера», – подумалось Софье в первое мгновенье. Но, ощупью пройдя несколько шагов вперед, она различила слабый луч дневного света, падающий из крошечного окошка в двух аршинах от пола. Луч этот выхватывал из темноты лишь небольшой уголок камеры, в котором, сидя на тюфяке и прижавшись головою к подушке, дремал Рунский. Стараясь ступать как можно тише, Софья приблизилась к спящему и опустилась подле него на колени. Не шевелясь, не пытаясь разбудить его, она долго вслушивалась в тяжелое, но мерное дыхание, смотрела в бледное, остро очерченное лицо, на будто отяжелевшие опущенные руки. Но вдруг не удержалась и дотронулась до них. А когда подняла взгляд, встретила неожиданно раскрытые светлые глаза, слишком ясные среди всего черно-серого, их окружавшего. Не смея, да не зная, как нарушить эту тишину, она услышала голос, будто много лет назад, в далеком детстве слышанный – в самом же деле, лишь на несколько месяцев отдаленный от нее: «Какое сегодня число?» – были слова Рунского. «Первое марта», – почти шепотом ответила Софья, еще боясь своего голоса, и приблизилась к его лицу. «Мы год шли к этому, Соня», – Евгений обнял ее, и она почувствовала неожиданный запах ржи от его волос. Провела по ним рукою, и, едва испугавшись мысли о седине, поняла, что это всего лишь мука.

– Мы по средам на мельнице работаем, – отгадал ее мысли Рунский.

Впервые за прошедшую зиму она рассмеялась.

V

То был великий день – семнадцать лет!

Все, что досель таилось за решеткой

Теперь надменно явится на свет!

Лермонтов. Сказка для детей

«Друг мой, вот приглашение на бал к княгине Раменской (я прихожусь ей внучатою племянницей) – ты, верно, бывал в ее доме прежде? Сегодня здесь назначен первый выход Пашеньки. Павел Сергеевич будет у Лавалей (там празднуют именины хозяйки), потому собрание у княгини обещает быть не слишком многолюдным, что и к лучшему. Есть ли надежда, что ты сможешь быть там?»

* * *

Несмотря на то, что многие были званы сегодня к Лавалям, в один из самых влиятельных и богатых домов Петербурга, что на Английской набережной, все же в небольшой особняк княгини Раменской на Невском собралось достаточно гостей. Ровно столько было необходимо, чтобы составить веселое общество и, в то же время, не смущать юных дебютанток.

Хозяйка дома, княгиня Екатерина Алексеевна, сидела в любимых своих широких креслах подле другой пожилой дамы, Натальи Антоновны Валкановой. В ней она при знакомстве признала приятельницу юности, с которой в прежние годы служила вместе при дворе Екатерины Великой.

В одной из комнат с огромными зеркалами в необыкновенном волнении завершали туалет Прасковья и Алина. Аглая, в беременности слегка пополневшая и оттого лишь похорошевшая, с уже приобретенным ею неподражаемым смешением важности и небрежности в обращении, давала девицам советы. Немного ленивый тон, которым она говорила, неспешно расхаживая по комнате и торопя слуг, восхищал барышень и делал в их глазах княгиню Озерову, старшую лишь несколькими годами, настоящей опытной светской дамой. Аглая чувствовала это и удовлетворенно улыбалась, наслаждаясь тем местом, которая она занимала теперь в этой комнате, в этом доме и, как ей представлялось, во всем большом свете. Она звала сюда и Евдокию, но та, видя, что не все еще собрались, и до открытия бала никак не меньше четверти часа, решила выйти в переднюю и поглядеть в окно.

Она была уверена, что Одоевский получил ее записку, потому что передала ее через отца, но ответа так и не получила. И, одолеваемая смутным беспокойством, она не находила себе места посреди многолюдной залы.

Ночной Петербург горел веселым оживленьем, с окон соседних домов блистали и дымились зажженные плошки, весь Невский был иллюминирован. Было не более половины десятого, большинство балов еще не открылось, и потому у окна то и дело слышались звуки экипажей, проезжавших по мостовой. Евдокия про себя определяла: сани то проехали, карета или легкие извозчичьи дрожки – снегу в эту зиму выпало совсем немного, и потому сани попадались довольно редко. Именно поэтому Одоевский условился с Евдокией на все балы, где они смогут видеться, приезжать в санях – чтобы она, если будет возможность, заранее узнавала о его приближении. Но так не получалось еще ни разу: Владимира всюду сопровождала жена, а она настаивала на том, чтобы ездить в карете. Ольга Степановна словно догадывалась о чем-то, никуда не отпуская мужа одного.

Проехали, не останавливаясь, одноместные дрожки, и вот – долгожданный скрип полозьев по снегу… «Нет сомнений, это он, – в радостном трепете подумала Евдокия – кто кроме него поедет на бал в санях. Значит, он один!» Поплотнее запахнувшись в шаль, Евдокия подошла ближе к передней, уверенная, что встретит Владимира. Послышались шаги, но почему-то идут двое, и пока не узнаваемый женский голос: «Вольдемар, для чего ты уговорил меня усесться в эти сани – теперь придется искать возможности завить локоны». Евдокия затрепетала, шаги приближались, и в волнении она сделала первое, что пришло в голову – спряталась за занавеску. Через несколько секунд дверь отворилась, и уже явственно послышались хорошо знакомые голоса: «Пельажи, ты же прекрасно понимаешь, что привело сюда твоего бедного брата!»

«Это Вольдемар Ветровский и Пелагея. Надо же было так испугаться!» – смеясь над собою, Евдокия с легким сердцем выступила из-за занавески. «Евдокия?» – удивленно произнесла Пелагея. – «Пельажи, дорогая, прости, я, верно, напугала тебя, – пожимала она руку подруги. – Здравствуйте, Владимир Егорович». Молодой Ветровский, нечасто слышавший такое обращение от дам, которые воспринимали его, облаченного в синюю студенческую курточку, почти как ребенка, со смешною важностью поцеловал руку Евдокии. Но тут же он был вынужден вспомнить о своем возрасте, услышав от старшей сестры: «Ступай в зал, Вольдемар».

«Дорогая, что тебя тревожит? Ты, верно, ждала кого-то?», – взяв Евдокию под руку, говорила Пелагея. – «Нет… то есть, да, – растерялась Евдокия, не готовая сейчас к откровенному разговору, – я после все объясню тебе». Княгиня была смущена проницательным взглядом Пелагеи, но установившееся неловкое молчание через несколько мгновений прервалось – в комнату вошел Одоевский. Пелагея и Евдокия одновременно обернулись. Последняя невольно чуть подалась вперед, едва сдерживая неожиданный порыв радости – в разговоре она не услышала, как подъехали сани. «Простите, князь, – после приветствия произнесла Пелагея – мне нужно поправить прическу», – понизив голос, добавила она, склонившись к Евдокии с понимающим взглядом, и вышла из комнаты.

Следующие несколько секунд они молча глядели друг на друга, будто в нерешительности не двигаясь с места. Евдокия понимала, что эта осторожность – излишняя, что Пелагея намеренно оставила их одних, вероятно, обо всем догадавшись, но она лишь безмолвно глядела на Владимира. Так устав от мимолетных встреч, мучительных поисков в толпе, она будто отдыхала взглядом, всецело обратив его на любимое существо. Владимир еще не снял шубы, и ее широкий воротник серебрился таявшим снегом. Дыхание его немного участилось, и в холодной передней можно было различить облачка морозного пара. Как хотелось Евдокии почувствовать эти снежинки на его воротнике, упиться этим прохладным свежим воздухом, что он принес с мороза. Она сама не знала, что сдерживает ее – не прошло и месяца, как светская жизнь создала привычку жить в постоянном страхе. «Родная», – произнес, наконец, Владимир, и они подались навстречу друг другу. Евдокия молча обняла его голову и прижала к себе.

* * *

Оба будто очнулись от забытья, услышав негромкий стук. Евдокия испуганно и торопливо подошла к двери. «Это Пелагея, – послышалось за ней – бал сейчас открывают». – «Спасибо тебе, Пельажи», – Евдокия приоткрыла дверь – «Княгиня спрашивала о тебе. Стоит поторопиться». Евдокия оглянулась на Владимира. «Пелагея Егоровна не будет против, если я провожу ее в зал?», – произнес он. «Конечно, князь», – подала ему руку Ветровская. «Я подойду через минуту», – сказала им вслед Евдокия.

Она быстро шла сквозь толпу, раскланиваясь с теми, кого не видела, направляясь к противоположной стороне залы, где нельзя было не заметить Прасковьи. Скромный наряд княжны полностью соответствовал нормам бального этикета: простое белое платье, лиловый пояс, розовый бутон под цвет в волосах, которые ниспадали на плечи длинными волнами локонов, и ниточка жемчуга на шее. Вся она была исполнена того соединения торжества с хорошо скрываемым и оттого еще более пленительным волнением, которое иначе не назовешь, как сиянием. Невольно заглядевшись на сестру, Евдокия не заметила устремленного на нее строгого взгляда княгини Раменской, и лишь когда та негромко, но с заметным уже неодобрением позвала ее, обернулась к креслам. «Прошу извинить меня, ma tante. Необходимо было отлучиться», – «Не следует заставлять себя ждать», – уже подобревшим голосом произнесла княгиня по-русски, но с тем нелепо звучащим французским акцентом, который является неизменною принадлежностью всех бабушек и тетушек, чья молодость прошла на исходе минувшего столетия.

«Что ж, Николай, думаю, пора», – обратилась к мужу Варвара Александровна. Князь кивнул и ободряюще улыбнулся Прасковье, державшей его под руку. Княгиня Екатерина Алексеевна, услышав, что все готовы, велела дать знак музыкантам, и через несколько секунд оркестр заиграл увертюру из модной оперы. Хотя, никто уже не вспоминал, из какой – внимание всех было обращено на дебютанток.

К середине залы медленно направлялись две пары: в первой – Прасковья с отцом, во второй – Алина с князем Михаилом Озеровым. M-lle Валканова была прелестным белокурым созданьем с еще детским румянцем на щеках. В девушке, впервые оказавшейся на столичном балу, была заметна некоторая неловкость, которую она старалась прятать за улыбкой, и это было ей к лицу. Удивленными глазами она оглядывала блестящее окружение, твердя про себя: «Tenez vous droite!21 Голову выше!» и другие советы Аглаи Ивановны. Одета Алина была примерно так же, как и подруга, только ее платье украшал голубой атласный пояс, и такой же цветок был в волосах. Наряды дебютанток были тщательно продуманы Варварой Александровной, и теперь она, да и многие собравшиеся, не могли не оценить этих усилий – естественная прелесть юных девушек была лишь подчеркнута, и гляделись они великолепно.

Прошло не менее четверти часа, в течение которых дебютантки, нетерпеливо ожидавшие начала танцев, заметно скучали, представляясь самым почетным гостям: пожилым сенаторам, департаментским директорам и другим высокопоставленным чиновникам. Заметное оживление наступило чуть позже, когда пришло время представляться желающим танцевать. Золотые эполеты, заинтересованные глаза – оказалось, что молодых людей в зале тоже немало, просто до сего момента они скромно держались в стороне. «Николай Петрович, честь имею приветствовать вас», – забавно звучащим торжественным тоном в еще тонком юношеском голосе произнес молодой Ветровский, не спуская восхищенного взгляда с Прасковьи. – «Здравствуй, Владимир», – улыбнулся князь. «Папа велел передать вам поклон – он поздравляет графиню Александру Григорьевну». Улыбаясь Владимиру, Прасковья с живостью оглядывала толпу. Сейчас, окруженная столькими восхищенными взглядами, она смотрела на внимание этого забавного студента Вольдемара как на вполне естественное, и оттого не такое уж и лестное.

Среди обступавших ее молодых людей княжне встретилось лицо, показавшееся знакомым: «Только вот усы… и эполеты у него, кажется, были немного другие, а так – вылитый Алексей Григорьевич. Что ж, не составит труда узнать наверняка – вскоре и он подойдет представляться», – подумалось Прасковье, и тут же Ветровский был забыт, оттесненный от нее толпою офицерской молодежи. Резко взяв с подноса у проходившего мимо лакея бокал шампанского, Владимир отошел с ним к стене, в который раз проклиная свою синюю студенческую курточку.

Михаил также подводил Алину ко всем сослуживцам своего отца или просто почетным гостям. Некоторые из них, слыша фамилию девушки, заинтересованно разглядывали ее, говоря: «Я имел честь служить с вашим батюшкою».

Отчаявшись отыскать в толпе заинтересовавшего ее офицера с усами – тот внезапно куда-то исчез – Прасковья уже дала согласие на первый танец розовощекому подпоручику. Представляясь, он от волнения убрал руки за спину, что показалось ей милым. Княжна нетерпеливо шепнула отцу, отвлекшемуся было на разговор, что пора открывать полонез. Николай Петрович, поручив дочь ее кавалеру, отошел к креслам хозяйки дома, и через минуту выстроившиеся пары услышали первые аккорды польского.

Алексей Григорьевич Мирский стоял в тени и наблюдал за танцующими. Поймав долгий взгляд Прасковьи и догадавшись, что она не узнала его, молодой человек решил, чтобы еще более заинтриговать княжну, появиться лишь к вальсу. Теперь уже не армейский, а гвардейский поручик – после взятия Варшавы государь был особенно щедр на чины и награды – герой Остроленки, щеголявший новыми эполетами и недавно отпущенными усами, Алексей Григорьевич был уверен, что достоин быть выделенным Прасковьей из толпы столичной молодежи. А меньше года назад он не мог и помыслить, что когда-нибудь войдет в ее круг – бедный офицер, век стоявший со своим полком в уездном городке, безнадежно глядел вслед уезжавшей в столицу княжне. Он надеялся лишь на то, что она вспомянет когда-нибудь о нем, своем первом обожателе. Польское восстание привлекло на поле боя почти все армейские полки, и Алексею Григорьевичу открылась возможность, проявив мужество, проложить себе путь к вершинам карьеры военной и неизменно сопутствующей ей светской. Перевод из армии в гвардию с тем же чином – это была действительно щедрая награда. И хотя пробитое под Остроленкой плечо порой давало о себе знать, Алексей Григорьевич, столичный офицер, ни о чем не жалел.

Полонез окончился, и еще сильнее порозовевший молодой подпоручик, подведя радостную Прасковью к Николаю Петровичу, отошел с поклоном. «Этот Сергей Алексеевич такой забавный, papa», – проговорила девушка, вновь идя по зале об руку с отцом. «Я рад, что тебе весело, Пашенька. Сейчас будет вальс – я знаю, ты особенно ждала вальса», – с улыбкой ответил князь.

«Николай Петрович, мое почтение», – неожиданно выступил вперед поручик Мирский. Прасковья, едва скрывая изумление, теперь точно уверилась, кто перед нею. «Алексей Григорьевич, вас ли я вижу?» – проговорил Николай Петрович, так же узнавший прежнего соседа. – «Разрешите ангажировать Прасковью Николаевну на вальс», – с ударением на последнем слове произнес поручик, вызвав невольную улыбку на лице княжны. «Как же вы здесь, в Петербурге?» – стал расспрашивать Николай Петрович, и Алексей коротко, но живо рассказал князю и его дочери и своем участии в Польской кампании, следствием которого и стал его переезд в столицу.

* * *

– Aline, рекомендую вам Виктора Петровича Вревского, моего доброго приятеля, – произнес Михаил, подводя девушку к нему – Виктор, m-lle Валканова, Александра Павловна.

– Я счастлив честью узнать вас, – придавая особое выражение голосу, проговорил Вревский и тут же с внутренним торжеством отметил, что избрал правильную тактику. Как ни старалась Алина скрыть невольного трепета, что охватил ее при звуках этого голоса, едва уловимая дрожь в руке, поднесенной Виктором к губам, выдала ее. Лишь для приличия Вревский спросил ее согласия на ближайший вальс – он был заранее уверен, что она ответит положительно. Михаил, кивнув другу, отошел к жене, нетерпеливо ожидавшей его у вереницы выстраивающихся пар. Не прошло и минуты, как они вновь рассыпались по зале в самом живом и непосредственном из танцев.

– Виктор Петрович, у меня к вам будет одна просьба, – не без труда справляясь с охватившим ее волнением, которое было равно сладостным и пугающим, хотела казаться непринужденной Алина.

– Для вас, Александра Павловна, – уже оказавшим свое действие тоном начал Вревский – все, что угодно.

– Прошу вас, называйте меня Алиной.

– Это и есть ваша просьба? – с притворной серьезностью спросил Виктор.

– Нет, Виктор Петрович, – уже улыбалась Алина, – я хотела бы просить вас немного рассказать мне об окружающих – тех, кто танцует. А то ваш друг Мишель представляет меня одним важным пожилым господам, это невыносимо скучно.

– А с кем же вы в таком случае танцевали польской? С одним из них? Нет? Тогда, вероятно, с тем меланхоличным студентом, что не участвует в вальсе?

– Вы наблюдательны, – слегка обиженным голосом проговорила Алина, мысленно проклиная себя за согласие танцевать с Ветровским.

– Мог ли я вас не заметить? – значительно произнес Вревский и выдержал паузу – Сейчас же разберусь с Мишелем – как он может заставлять вас скучать? – почти отечески заботливым тоном говорил он, с удовольствием наблюдая, как с оттенками его голоса меняется лицо Алины – Что же, вот прямо перед нами пара. Он – Сергей Дмитриевич Безобразов, не так давно пожалованный в камер-юнкеры. Она – Надежда Львовна Соллогуб, состоит фрейлиной при великой княгине Елене Павловне.

– Жене государева брата, Михаила Павловича, – закончила Алина.

– Да, – кивнул Виктор – Алина, – будто случайно назвал он ее просто по имени – вы не откажетесь оказать мне честь, согласившись пойти со мною на ближайший бал в Михайловском дворце?

Поднял на нее скромно умоляющие глаза – умел делать их такими. Алина уже не видела дерзости в его неожиданном обращении.

– Если моя бабушка согласиться, я буду рада, – говорила Алина, чувствуя, что с трудом владеет собою. Горячая рука Вревского лежала на ее талии, дыхание его обдавало ее лицо, отчего щеки пылали, а биение собственного сердца казалось слышнее грохота музыки. Все то волнующее и покрытое тайной, о чем она читала в романах, о чем слышала лишь намеки в укромных девичьих разговорах – казалось, становится самою жизнью и происходит с нею сейчас. Собираясь на этот бал, она готовила себя к красоте, великолепию, приятным знакомствам и учтивым комплиментам, но теперь все было забыто, кроме этого голоса и взгляда, все вернее овладевавших ее умом. Голова ее начинала кружиться, отчего Алина немного ослабла в руках своего кавалера, но Вревский, лишь про себя удовлетворенно улыбаясь, заботливо поддерживал ее, помогая справляться с фигурами.

Неожиданный поворот заставил Алину опомниться. Без прежнего интереса оглядев танцующие пары, она вновь обратилась к Виктору, стараясь за разговором скрыть свой трепет. Справляться с ним под этим безмолвно говорящим взглядом было все сложнее.

– Скажите, а кто тот господин, что танцует с княгинею Мурановой?

– С княгиней Мурановой? – переспросил Вревский, глядевший в другую сторону.

– Разве вы не знаете княгини? – удивилась Алина – она же сестра вашего приятеля Мишеля.

– Знаю, конечно, но до сего момента я был уверен, что это не она. Как же это… князь Одоевский – и вдруг в вальсе с незнакомою дамой… – Виктор был настолько удивлен, что почти мыслил вслух.

На мгновение его разгоравшийся интерес к Алине отступил перед другим чувством. То было не простое любопытство, но желание власти над другими людьми, которую он старался заполучить, узнавая об их слабостях. В этом стремлении, давно сделавшимся его способом спасаться от скуки, Вревский не останавливался ни перед чем и использовал все силы своего незаурядного, но ожесточенного ума. А в его нынешнем внимании к Одоевскому и Евдокии было особо волнующее кровь обстоятельство: Виктор давно положил себе целью добиться расположения княгини Мурановой. Ее неприступность только усиливала его желание, а то, что он, как ни старался, не находил никакой ниточки, потянув за которую, смог бы подчинить себе ее волю, едва ли не доводило его до отчаяния. Он позволил себе осторожно посмотреть в сторону этой пары, танцующей рядом, и вскоре убедился, что не только его взгляд остался незамеченным – этих двоих вообще не занимало то, что происходит кругом. Они, без сомнения, были увлечены только друг другом. Опытный и нескромный взгляд Вревского различил даже невольную дрожь в руке Одоевского на изгибе талии Евдокии; от внимания его не укрылся и ее полуприкрытый взор, и пылающее лицо. Можно ли было узнать в этой сладострастнейшей картине прежнюю княгиню, что не раз в негодовании прерывала его слишком смелые комплименты? Вревский с усилием скрывал улыбку недоброго торжества, ощутив, что становится ближе к своей цели. Но он решил никуда не торопиться, чтобы еще продлить томление перед такой желанной и начинавшей казаться возможной победой. К тому же, прямо в его руках теперь была другая цель – пусть, не настолько волнующая, но уже обещавшая свои наслажденья.

– Простите, Алина Павловна, – обернулся он к девушке и даже теперь заметил, как легкое облачко разочарования подернуло ее черты, – вы не знаете: князь Одоевский удивлял всех своею ненавистью к вальсам и наотрез отказывался их танцевать. И вдруг… причем, с княгиней Мурановой – я даже не знал, что они знакомы.

– Ах, так это князь Одоевский, – вспомнила Алина – вы ошибаетесь, Виктор Петрович. Они с княгинею давно знакомы да, верно, успели и стать друзьями – за то время, что Евдокия провела на даче Одоевских.

– На даче Одоевских? – повышенным от удивления голосом повторил Вревский – вы хотите сказать, прошедшим летом?

– Да, а почему вы этим так удивлены? – деланно небрежным тоном спросила Алина, гордая тем, что смогла так изумить этого искушенного светского человека.

– Простите, Алина Павловна, но, возможно, вы что-то путаете. Откуда вы об этом знаете? – Вревский едва скрывал волнение. Дело его начинало принимать оборот, которого он не мог и ожидать: ему доподлинно было известно, что княгиня Одоевская провела это лето в Москве.

– Я ничего не путаю, Виктор Петрович. Мне писала Полина: она – сестра княгини, и не могла в этом ошибаться. А почему вас это так интересует?

– Пустое, Алина. Просто я удивлен тем, что вы осведомлены о наших светских знакомствах больше, чем я. Да будет о них: не все ли равно, кто вокруг, когда рядом вы, – говорил Вревский прежним тоном, умело уверяя Алину в том, что занят ею одной.

* * *

– Княгиня… – с нарочитою учтивостью поклонился Вревский, приглашая на мазурку. Евдокия с тяжелым сердцем подала ему руку, что хранила еще прикосновение другой руки – Я рад, княгиня, что балы начали доставлять вам удовольствие – прежде, мне казалось, вы скучали, – начал Виктор.

– Я счастлива видеть радость моей сестры, – с тревогою уловив какой-то вызов в оттенке его голоса, ответила Евдокия.

– Ох, не лукавьте, княгиня, не лукавьте – Вревский чуть понизил голос – только ли сочувствием успехам Прасковьи Николаевны горели ваши глаза в недавнем вальсе?

На долю секунды Евдокия невольно остановилась, но Виктор уверенно направлял ее движения в танце, сжимая руку сильнее, чем то позволяли приличия.

– Что вы хотите этим сказать? – уже зная ответ, проговорила она.

– О, я многое мог бы сказать, но с удовольствием промолчу. Если вы, в свою очередь, найдете время выслушать меня. Уверен, мы сможем договориться.

– Что вам известно? – в ужасе почти шепотом спросила Евдокия. Взгляд и тон Вревского, будто заявлявшего на нее свои права, заставили ее похолодеть. Она удивлялась только, как выполняет теперь все эти замысловатые мазурочные фигуры.

– О, мне известно совсем немного. Вы любите проводить время на даче, отдавая предпочтение северной местности Парголово. Это замечательно – свежий воздух, близость природы; верно, вспоминали там родной уезд, который вам так тяжело было оставить. Думаю, князь Одоевский смягчил вам горечь милых воспоминаний? – Вревский невозмутимо улыбался, наслаждаясь произведенным действием.

– Прекратите, – только и могла слабо произнести Евдокия, в каком-то оцепенении покачала головою, отпустила его руку и как могла быстро пошла сквозь толпу, неловко задевая танцующих. «Княгиня почувствовала себя нехорошо», – ответил Вревский заинтересованно остановившейся паре и отошел к креслам с удовлетворенной улыбкою на лице.

Уже не слышно было гула толпы, а Евдокия все бежала по неосвещенным коридорам, пока не оказалась перед широкою лестницей. Опустившись на ступеньку, она закрыла лицо руками. Очнулась оттого, что почувствовала присутствие Одоевского – князь, увидев, в каком состоянии она покинула залу, вскоре последовал за нею.

– Нас увидят, – безотчетную радость встречи огорчили эти ее невольно вырвавшиеся слова.

Но, встретив взгляд Владимира, Евдокия не выдержала и обвила руками его спину, прижалась к груди – устало, растерянно.

– Не беспокойся – если я нашел возможность видеть тебя, значит, нет никаких поводов для тревоги.

– Знаю, но после случившегося так тяжело оставаться спокойной, – не поднимала глаз Евдокия.