Племенной скот

Последняя майская гроза была самой страшной. Ветер выл всю ночь, дождь хлестал так, что прогибалась крыша, гром гремел оглушительно и не переставая, и Алена смогла уснуть только под утро, когда ливень сменился нудной бесконечной моросью. Утро встретило ее теплом и тысячами радуг, отраженных в каплях дождя, что застыли на листьях.

–Видала, что на пруду-то делается? – спросила у нее соседская девчонка Глафира.

– Нет, а что?

– Ветлу-то повалило как есть! Вот тебе крест!

Сердце защемило. Алена побежала к пруду, у которого росла вековая, раскидистая ива, расходившаяся от корня на два мощных ствола. Алена любила забираться меж ними и, прислонившись спиной к одному, а ногами упершись в другой, смотреть на пруд, на поле за ним и на легкую дымку далекого леса.

Теперь же пруд словно осиротел: широкая крона, дававшая ему столько тени, не закрывала больше воды от жгучего солнца. Стволы, отломившись от корня, упали в разные стороны, длинные узкие листья, еще молоденькие и блестящие, быстро блекли, увядая, и только одна длинная ветвь купалась в воде пруда, похожая на волосы утопленницы.

Алена заплакала, прижимая к груди руки со сжатыми кулачками. Ей казалось, что все это неспроста, что гибелью своей деревья возвещают о большой беде, и только в глубине души жила надежда: а вдруг они уступают дорогу для новой, лучшей жизни, для необыкновенного счастья?

Прошли майские дожди, наступил июнь. Ночами было душно, днем даже слабый теплый ветерок казался избавлением. Листва деревьев покрылась слоем серой пыли.

Алена много работала: пропалывала огород, помогала отцу в поле, готовила по очереди с сестрами еду. А вечером, когда скрывалось за горизонтом жестокое солнце, шла за околицу, где собирались отдохнуть и поделиться новостями все жители деревни.

Алена обычно садилась поодаль от других, мечтательно смотрела на закат и темнеющее небо, закусывала только что сорванную сладкую травинку, проводила рукой по влажным, покрытым росой листьям кустов, шлепала комаров, садившихся ей на щеки.

В тот вечер она услышала разговор, который немного ее испугал.

Говорили две пожилые соседки: тетя Варя и тетя Люба; обсуждали кого-то из соседнего села.

– Светка-то горемычная, осподи, сохрани и помилуй! – причитала вечно плаксивая тетя Варя.

– Чего? Чего? – торопила ее жадная до новостей тетя Люба, постоянно сидящая дома из-за болезни ног, синих от вздувшихся вен, и с трудом доползавшая сюда вечерами.

– Свекровь, не иначе, извести ее хочет. Ребеночка взяла и вынула.

Тетя Люба охнула и торопливо перекрестилась:

– Как это вынула, как? Господь с тобой, мыслимое ли дело?

– Известно как. А как ведьмы делают? – тетя Варя повысила голос, словно приглашая всех послушать.

– А вот, к примеру, как? – тетя Люба сморщила лицо так, что оно стало похоже на картофелину, покрытую вмятинами глазков и наростами.

– Сейчас скажу, – тетя Варя приняла серьезный и трагический вид. – Значит, так дело было. Когда сын-то ее женился, Матрена против была: ну не нравилась ей девка, и все тут! Она к сыну и так, и этак: мол, брось да брось.

– А он? – тетя Люба подбросила реплику так вовремя и к месту, словно была не простой слушательницей, а актрисой, подыгрывающей главной героине.

– А он ни в какую! – тетя Варя все повышала и повышала голос, так что слышали ее теперь все, и все разговоры вокруг смолкли. – Говорит: я лучше, мать, тебя брошу, а ее – ни за что! Ну и женился, и ушел с женой в новую избу жить. А мать-то не простила!

– Иди ты!

– Вот тебе и иди. Да и по всему видать – ведьма она, Матрена. Мне соседка ихняя рассказывала так: Светка ж беременная ходила, да уж живот совсем тяжелый был, рожать скоро. Уж и Чмыхало к ним ходила, знахарка: все готовилась ребеночка принимать.

– А свекровь-то что? – торопила тетя Люба, раздираемая любопытством.

– Так соседка вот что говорит: неделю назад напал на Светкину избу сон. Видать, старуха напустила. И говорили потом, что как уснули – не помнят: и Светка, и муж ейный. А перед тем все сороки на изгороди галдели. Муж их гонял, гонял… А они поднимутся, да опять и сядут.

– Так это точно ведьма с подружками!

– А я тебе о чем и говорю! И вот Светка с мужем уснули крепко-накрепко, да при этом Светка – на лавке, а он прям за столом, где сидел. Там и проснулся под утро. Ничего не слышал, не видел. Только смотрит: не так что-то с женой. Он ее будить, а она стонет, едва добудился!

– И чего ж?

– Стонала все сначала: мол, тяжко мне, мол, как каменный живот. А потом хватились: глядь – нету живота. Вот плоский – и все. И ребеночка нет. А под самым пузом – красный шрам, длинный, от бока до бока!

– Господи помилуй!

– Вот тебе и так.

Алена вздрогнула. Она следила за рассказом, как за небылицей: рассеянно, закусив травинку, глядя на меркнущий, закатный горизонт – но тут вдруг встревожилась. Она и верила, и не верила тому, что рассказывали, но неизвестную Светку стало жалко, и зло разбирало на свекровь. Стиснув кулаки, Алена принялась слушать дальше.

– Так как же все это вышло? – тетя Люба от нетерпения стучала по земле суковатой палкой, на которую опиралась во время ходьбы, а другой рукой держалась за сердце.

– А я тебе скажу, – тетя Варя продолжала с видом знатока, – только Светлана с мужем уснули, сороки-ведьмы тут же в трубу. Ударились об пол, стали бабами, как и были, да взяли нож. Живот разрезали и ребенка вынули. Потом крепкой ниткой дырку зашили, в сорок превратились, дитя подхватили и – только их и видели.

– Что ж делать-то теперь?!

– А что делать? Этого дитя-то не вернуть. А вот знающие люди чего говорят. В следующий-то раз, если снова беременность случится, надо мужу настороже быть. И как захочется ему спать крепко-крепко перед самыми родами – превозмочь, во что бы то ни стало! И вот как не заснет он, то увидит, как прилетят те сороки. Тогда нужно не ослабеть: дождаться, пока жену разрежут, ребенка вынут да живот снова зашьют. И вот когда схватит главная ведьма ребеночка, чтобы с йим улететь, надо выскочить да колом осинным ее проткнуть. Тогда только ребенка своего и сбережешь.

Алена слушала и шевелила губами, будто стараясь запомнить – на всякий случай.

– Ну! А попы говорят: враки это все, – отмахнулась вдруг тетя Люба. Ей обидно вдруг стало, что кто-то может знать и понимать больше нее. – Говорят, не бывает такого.

– А ты больше попов слушай, они тебе наговорят! – возмутилась тетя Варя. – Вот скажи мне: куда ребенок Светкин делся, если не было такого? И откуда шрам через весь живот, а?

– Не знаю. Да всяко бывает!

– Ты скажи еще: домовых нет. Я вот сама над Катериной смеялась: что живот у нее, безмужней, растет, а она все прикидывается, что никого у нее и не было. А потом что случилось?

– Что?

– А родила она ребеночка, да он и растворился! Говорят, это дядька домовой ночами девок спящих брюхатит. А как родят они, так растворяются детки да и переходят к папке своему под пол…

На Алену накатила тошнота. Она то и дело слышала такие рассказы, приходящие из разных деревень, порой совсем далеких и неизвестных, и ей становилось страшно. Наслушавшись, она подолгу лежала ночами без сна, прислушивалась к шорохам из подполья и к стуку на чердаке, боясь, что с ней случится то же самое, что и с теми бедными женщинами. Если тени становились плотными и начинали походить на крадущиеся во тьме зловещие фигуры, Алена истово крестилась и читала подряд все молитвы, какие только могла вспомнить.

Она встала и пошла домой.

Закат уже отгорел, и поднимался ветер, какой бывает обычно перед дождем. Алена слышала, как шумят кусты и деревья в садах. Видела смутные тени впереди: словно ветер разорвал ночную темноту на части и бросал теперь ее куски туда и сюда. Ей стало жутко. Алена прибавила шагу: до дома оставалось всего ничего, но вдруг странный шорох послышался сзади. Она попробовала было бежать, но, скользя, лишь перебирала ногами на месте. Пыталась крикнуть – и не могла.

– Чего ты дергаешься? – раздался вдруг позади нее насмешливый голос. – Это ж я!

– Тьфу ты, черт! Чего пугаешь? – крикнула Алена и тут только поняла, что крепкая мужская рука держит ее сзади за рубашку. Она обернулась, расправляя на плечах сбившуюся ткань, и действительно увидела Варфоломея. Он стоял позади Алены на узкой тропке и улыбался так, что белые его зубы сверкали в темноте.

– Трусиха ты, Аленка! Выходи за меня – защищать стану.

– Отстань ты от меня, Варфоломей!

– Чего отстань, чего отстань?! Ну, Ален, лучше меня-то не найдешь! Ну за кого пойдешь-то? – и Варфоломей придвинулся ближе, обдал тяжелым чесночным запахом. Алена попятилась, прижалась спиной к забору.

– А может, ни за кого не пойду. Может, так и останусь – в девках! – подзадорила она. Уж кого-кого, а Варфоломея Алена совсем не боялась.

– Как это – в девках?! Бабе без мужа нельзя. Опять же – без детей не проживешь, тоскливо станет. Выходи за меня, Ален, а?

– Да зачем я тебе сдалась, такому красивому – пигалица?

– Ну и что, что маленькая. Ну и что! А запала ты мне в сердце, Аленка! Вот ей-богу не вру! Думать только о тебе и могу. Да ты не сомневайся, я не злой, я пальцем тебя не трону. Я ж тихий… разве что по пьяни, да и то меня хватает только чтоб песни орать. А чтобы пальцем кого, или во злобу впасть – ни-ни! Ты вон хоть мамку мою спроси.

– Не хочу я замуж, Варфоломей! Да и нет во мне ничего такого…

– Как нет, как нет? – он придвинулся, прижался всем телом, обхватил ее за талию огромными руками и, пока она слабо толкала его, пытаясь высвободиться, шептал ей, щекоча дыханием шею: – А глазищи твои синие? А фигура? А голос? Как скажешь слово, у меня прям сердце заходится… Давно про вас, про девок Сергеевых, говорят, что вы сердце с мясом из груди вынимаете, а почувствовал я это только сейчас. Выходи за меня, Ален! Семнадцать лет тебе уже – самая стать.

И тут Алена вывернулась из его рук и резво отскочила в сторону.

– Охолонись, Варфоломеюшко! – крикнула она, хохоча, и быстро побежала к дому. Он рванулся было за ней, но понял: не догонит – и, обреченно вздохнув, поплелся назад, к околице, туда, где парни зажгли огромный костер.

Следующий день был трудным и жарким. Небо к обеду выцвело, стало бледным, как многожды стираный сарафан, травы склонились к земле и источали удушающие ароматы. Алена с сестрами: старшей, Аграфеной, и средней, Лизаветой, – работала в огороде. Они пропалывали грядки, наполняли сорняками ведра и высыпали их в компостную яму на заднем дворе. Когда на жаре становилось дурно, садились под яблоню в тень, пили прохладный, приготовленный тетушкой квас. Сестры болтали между собой, а Алена им не мешала: слишком мало находилось у них общих тем. Глядя в небо, она гадала, что за птица кружит там, в блеклой вышине? Ей казалось, что это – сокол, и когда послышался с неба протяжный клекот, Алена обрадовалась, что угадала верно.

Вечером, выйдя из дома, она снова наткнулась на умоляющий, несчастный взгляд Варфоломея. Он сидел на завалинке у соседского дома и, видно, поджидал ее, сгорбившись, стараясь казаться меньше, чем есть на самом деле. Увидев его, Аленка фыркнула и отправилась не туда, где собиралась вечерами вся деревня, а совсем в другую сторону, то ли показывая, что компания ей не нужна, то ли стремясь доказать, что не такая уж она и трусиха.

В полях было темно. Серебрились под луной покрытые росою травы, где-то вдалеке мерцал огонь – там жгли костры маленькие пастушки́. Стрекотали сверчки, тихонько шелестел внизу, у земли, ветер. Алена поежилась, обняла себя за плечи руками: было свежо. Тогда, чтобы согреться, она побежала вперед и бежала, пока не перехватило дыхание. Блеснула впереди река. Алена поняла, что забралась слишком далеко от деревни, и в панике обернулась. Сначала не увидела ничего: только темень и звезды в высоком небе – а потом разглядела родные огни. Возвращаться назад было жутковато: и ноги подкашивались от усталости, и не было уже куража… Алена шла, низко опустив голову, страшась того, кто может выпрыгнуть на нее из высокой травы. Тут еще и ветер дунул сильнее, и она в панике глянула на близкий лес: не покажется ли оттуда дядька-леший, который, как говорили, пугая, старые бабки, высылает вперед себя вихрь.

Но леший не вышел, зато случилось другое чудо: бледный, светло-зеленый огонек, похожий на светляка, только гораздо больший, мелькнул да и погас в траве.

"Папоротников цвет!" – ахнула Аленка, но вспомнила потом, что до Купалы еще далеко. Однако пошла туда, где видела огонек, гадая, что там: клад ли, или другая чудесная вещь? Огонек мелькал далеко и, идя к нему, Алена то и дело теряла направление. Она шла, и страшно ей не было. Только любопытство жгло и жгло, толкало и толкало вперед. Ей казалось, что она давно уже должна добраться до источника мерцания, а его все не было. Алена было расстроилась, что проворонила чудо, как вдруг блеснуло прямо у нее под ногами. Она сперва отпрыгнула, испугавшись близости огня, а потом наклонилась, чтобы рассмотреть.

В траве лежало перышко: довольно длинное и узкое, с окоемкой, которая время от времени вспыхивала десятком зеленых точек. При вспышках было видно, что перо пестренькое, будто и вправду соколиное. Алена потрогала его: осторожно, кончиком пальца. Перо было холодным и слегка влажным от росы. Тогда она взяла его в руки и, немного подумав и полюбовавшись на волшебное сияние, сунула за пазуху – подальше от греха и любопытных сестриных глаз.

Вернувшись домой, она тотчас же заперлась в своей комнате, поставив в скобы крепкую доску, и стала любоваться сокровищем. А потом легла спать, сунув перышко под подушку.

Разбудила ее утром трескотня сорок. Встревоженная, Алена глянула из окна: две птицы сидели на заборе и верещали, расставив крылья в стороны, словно боялись упасть. Тут же вспомнились ей рассказы про ведьм и, глядя на сорок, Алена начала истово креститься. Те подняли еще больший галдеж, словно разозлились на нее за это, и улетели, продолжая ругаться.

Алена вспомнила о перышке и подняла подушку. Оно лежало там, длинное, узкое, черно-серое, яркое… Его зеленое свечение то ли прекратилось, то ли поблекло в утреннем свете. Протяжно замычала корова в хлеву. Алена, вспомнив, что пора доить, вскочила и принялась наскоро заплетать косу. Она было выбежала из комнаты, но, вспомнив про волшебное перышко, вернулась, завернула его в платок и схоронила за пазухой.

Сороки преследовали ее весь день, и к вечеру Алена уже не знала, видит ли их на самом деле, или черно-белые бока только мерещатся ей. А когда она улеглась в постель и закрыла глаза, темнота под веками была полна границ между черным и белым. Ей снились тревожные сны, гудел в ушах навязчивый стрекот, махали крылья, и Алене все казалось, что кто-то хочет украсть драгоценное перо. Она просыпалась, резко садилась в постели и лихорадочно шарила под подушкой, не сразу отыскивая волшебную вещь. На границе яви и сна ей слышались странные звуки, будто по стенам, скрежеща острыми, твердыми лапками, вверх и вниз бегали жуки-древоточцы.

Утро встретило ее моросящим дождем и головной болью. Плохо было так, что едва получилось приподняться на кровати. К тому же беспокоила правая рука: слушалась плохо, и когда Алена пыталась согнуть ее, болела на сгибе.

Лиза заглянула к ней в комнату:

– Чего разлеглась? Корова не доена!

– Лиз, не могу я, тошно мне, – прошептала Алена и снова повалилась на подушки.

Испуганная Лиза позвала отца, а тот послал за Чмыхало. Знахарка появилась быстро, словно и не шла из соседней деревни, а долетела на помеле. Алена ждала ее, глядя в потолок, слушая, как шуршат, скатываясь по листьям, маленькие капли, как шлепают по лужам ноги прохожих.

– Ну, чего?! – радостно спросила Чмыхало, входя в дверь. Она едва помещалась в светлице, и пол скрипел под ее большими, отечными ногами. – Чего разболелась-то, девка?

– Голова болит и ломота в костях, – шепнула Алена, едва разлепив губы. – И пить хочется. Очень.

– Сейчас разберемся, – сказала Чмыхало, пристально вглядываясь в Аленино лицо и одновременно отсчитывая на запястье удары пульса.

– Самовар поставили?! – крикнула она вглубь дома, и тут же затопали прочь от двери торопливые шаги.

Появился самовар, знахарка начала раскладывать на столе сушеные травы, отламывать по веточке, с пришептываниями бросать в горячую воду. Запах пошел такой, что Алене сразу стало легче.

– Все нормально у вас! – убеждала Чмыхало отца после того, как Алена напилась отвара и тут же попросила есть. – Мало чего бывает! Вон смотрю: и глазки уже заблестели.

Отец юлил перед знахаркой, сулил золотые горы, лишь бы она осталась, но та решительно отказалась.

– Больных много – я одна, – сказала Чмыхало и ушла.

Алене работать не разрешили. Она в тоске побродила по дому, чувствуя себя совершенно здоровой и немного лишней. Дом был по деревенским меркам огромный. Говорили, дед Аленки, влюбившись в бабку, построил хоромы на манер купеческих, чтобы добиться ее благосклонности. Теперь у каждой из девушек была своя комнатка: небольшая, но шкаф с одеждой, кровать да сундук вполне туда помещались.

Потом Алена вышла на крыльцо, пошла по деревне. Ноги в ладных лапотках сами несли ее к дому тетки Вари. Та хлопотала по хозяйству, месила тесто.

– Можно зайду, теть Варь? – спросила Алена, открывая дверь в темную, с одним крохотным окошком, избу.

– Заходи, – удивилась тетка. – Чего бездельничаешь?

– Заболела я, теть Варь. Сейчас уж все хорошо, а работать мне не велят. Вот и шатаюсь без дела.

– Ну, рассказывай тогда, чего нового у тебя? – тетя Варя с усилием опускала ладони, проминая тесто до самого стола, потом ловко подхватывала край, заворачивала его к середине и вновь опускала руки. Алена смотрела, словно зачарованная, как поднимаются при каждом нажатии крохотные облака муки, как тесто меняет форму, видела на пальце у тети Вари двухдневный порез, глубокий, с остатками запекшейся крови.

– Теть Варь, вы на днях про сорок рассказывали…

– Ну и говорила. А чего тебе сороки сдались?

– А сорока – это всегда ведьма?

– Отчего ж – всегда? Бывает, что и просто сорока.

– А как отделить, которая сорока – ведьма?

– Так что ж… Которая сорока обычная – та посидит да улетит. А ведьма – она сидит, трескочет, высматривает все, высматривает… Знать, надо ей чего. А почему спрашиваешь?

– Ах, теть Варь… – и Алена принялась рассказывать все: и про птиц, и про странную ночь, и про свою болезнь, которая так внезапно напала и так быстро прошла. Тетя Варя слушала ее, присев за стол и подперев щеку рукой: даже о тесте забыла. Обычно все странности и непонятности происходили далеко, в чужих деревнях, и узнавала она о них через вторые, а то и третьи руки, а тут слушала рассказ человека, с которым, по искренним ее убеждениям, должно было вскорости случиться что-то очень плохое.

– Сколько сорок-то было? – спросила она.

– Две, – поколебавшись, ответила Алена.

– Вот! – и Варя подняла вверх палец с налипшими на него кусочками теста. – Две!

– А что?

– И то! А сестер у тебя сколько?

– Две…

– Понимаешь? – соседка прищурилась, уставилась на гостью.

– Да вы что, теть Варь! Они не могли! – Аленины щеки запылали румянцем от возмущения.

– А кому еще? Ну кому еще?! – настаивала тетя Варя.

– А им-то зачем? Да и не ведьмы они! – Алена уже и не рада была, что начала весь этот разговор.

– Ведьмы или не ведьмы – то не тебе судить, – тетя Варя снова напустила на себя важный вид. – На это проверка должна быть знающим человеком. Нам-то с тобой только гадать. Зато сама посуди: любят ли тебя сестры-то?

– Ой, конечно любят! Как иначе? – Алена совсем расстроилась.

– А за что им тебя любить, когда отец перед ними тебя всегда выделяет? Неужели, думаешь, им не обидно? – тетя Варя укоризненно качала головой, осуждая сестер за черствость, а Алену – за слепоту.

Та промолчала, не найдя, что ответить.

– Вот скажи, – гнула свое Варя, – заболей другая, не погнал бы отец ее, скажешь, на работу?

Алена вздохнула:

– Погнал бы. Он и погнал – в прошлом году, когда у Лизки зуб схватило так, что она на стенку от боли лезла.

– А с чего он тебя так любит?

– Да ни с чего, наверное…

– А вот и с чего! Последняя ты у него, да на мамку вашу, покойницу, больше всех похожа. Память ты его о ней. А сестры, небось, думают наоборот: мол, Аленку рожая, мать умерла, да еще и отец ее любит больше нас, – тетя Варя вскочила и ударила рукой по тесту.

– Но это же… Это же неправильно! Я же не виновата! – Алена готова была плакать, а разошедшаяся было тетя Варя, казалось, напротив, успокоилась.

– А то! А ты говоришь – не ведьмы, – сказала она.

Алена вышла из Вариной избы, одурманенная полутьмой, запахом свежего теста и жаром сильно натопленной печи, а больше всего – словами, смысл которых то казался предельно ясным, то ускользал, темный и дурно пахнущий, похожий на дым из щербатой Вариной трубы.

В глубокой задумчивости Алена шла и шла вперед, пока не очнулась на пригорке далеко от деревни. Ей показалось, что именно здесь она и нашла свое волшебное перышко.

И только Алена подумала о пере, как послышался с неба знакомый клекот. Она подняла глаза и увидела темный силуэт: тот самый, не раз уже виденный сокол покачивал раскрытыми крыльями, ловя воздушные струи.

Алена достала из-за пазухи перо и помахала им птице – словно из озорства хотела доказать свое с ней родство. А та вдруг отрывисто вскрикнула и начала снижаться. Птица опускалась все ниже и ниже, с каждой секундой становилась все больше и больше и уже закрыла собою полнеба… Алена сначала замерла, прижав к груди перышко, а потом ойкнула и присела, будто стараясь отдалить миг, когда громада опустится на нее и раздавит.

Воздух потемнел, ударил сильный теплый ветер, что-то стукнуло, зашуршало, заклацало слегка, еле слышно. Алена приподняла голову и увидела носы мягких кожаных сапог и коричневые брюки…

– Испугалась, красавица? Не бойся. Не обижу.

Голос, звучавший ласково и немного насмешливо, напугал Алену еще сильнее, и она снова нагнула голову, так что видела теперь только примятую траву да носки собственных лапотков. По легкому шелесту одежды Алена поняла, что незнакомец присел на корточки, и в следующую секунду вздрогнула: его пальцы коснулись ее подбородка. Прикосновение было решительным, но нежным, пальцы – теплыми, человеческими, и она решила взглянуть, хоть сердце и билось так, что перехватывало дыхание и теснило грудь.

На нее смотрел человек – вроде бы обычный, только гораздо красивее обычных людей. Его волосы цвета пшеницы лежали на голове пышными волнами, серые глаза смеялись и были окружены сетью добрых морщинок, а губы, растянутые в широкой улыбке, открывали зубы такой белизны, что больно было смотреть. Никогда еще Алена не видела таких зубов. И, вдобавок, тянулась от незнакомца ниточка сладкого запаха: не медового, не цветочного; ей почему-то подумалось, что так должна пахнуть вечерами, отдавая ночи накопленный пар, земля волшебного сада-Ирия.

– Ой, красивая какая! Не знал, что такие красивые девушки бывают! – и незнакомец улыбнулся так нежно, что поднялась в сердце Алены волна сладкого страха.

– А ты кто? – спросила она, осмелев. – Ангел?

– Нет! – захохотал он, вставая и поднимая ее за плечи. – Не ангел, красавица.

– А крылья к чему ж? – Алена нахмурила брови, делая вид, что серьезно раздумывает, и стараясь не показать, как беспокоят ее прикосновения сильных мужских рук. – Птица ты, что ли?

– Ну хочешь, считай, что птица!

– Сокол?! – спросила Алена, вспомнив давешний, паривший в небе, силуэт.

– Сокол, сокол. Финист, ясное дело! – человек засмеялся, уперев руки в бока.

– Финист, ясный сокол, – Алена ощущала каждый толчок своего сердца: каждый отдавался в голове темнотой, путал мысли… А так хотелось казаться серьезной и умной, да и не попасть впросак: ведь страх не ушел совсем, он жил где-то внутри нее, но неясно, смутной тенью. – Что ж ты, просто так к нам прилетел?

– Нет, не просто так. Узнал, что девушка тут живет. Самая красивая в мире!

– Откуда ж узнал?

– А у меня зеркальце есть, волшебное. В него и увидел. И знаешь, что?

– Что? – Алена боялась дышать, чтобы не пропустить то, что хотела услышать.

– Ты эта девушка.

Голова закружилась сильно, да так, что Алена упала бы, если б незнакомец не подхватил ее. А когда подхватил, да прижал к своей, пахнущей чудесным садом груди, да стал покачивать, утешая, как маленького ребенка, исчезли недоверие и страх, и мир тоже исчез.

От полузабытья она очнулась через несколько минут и первым делом схватилась рукой за грудь: вдруг вспомнилось почему-то, как тетя Варя рассказывала о девушке, которая свалилась вот так же, и над которой поглумились, пользуясь случаем, парни. Но сарафан был цел, и шнурочек на груди все так же завязан был бантом.