Театр Черепаховой кошки

Но надо было еще раз все внимательно просмотреть.

Виктор выбрал в меню "Смотреть записи" и прочитал строку "Записей нет".

Никакого "Лучшего видео канала СЛТ".

Рука замерла, и длинный серый пульт со скругленными боками стал похож на рукоятку картонного меча, направленного на призрачного противника.

Приснилось?

Виктор точно подумал бы, что приснилось, если бы СЛТ не было, а все прочие, нормальные, настоящие записи были.

Но записей не было вообще.

Никаких.

Он выключил приставку и телевизор, включил снова – ничего. Перезагрузил – ничего. Вырубил питание, несколько минут подождал, включил – никакого эффекта. "Смотреть записи" – и серый фон. Сверху – желтая шапка меню.

"Ну что ж, – подумал Виктор. – Остается или сходить с ума, или признать, что это был сбой в работе приставки. Просто сбой. Просто она потерла все записанное видео, а вчерашнего якобы ролика не было вовсе. Не было. Вот не было – и все".

Он взглянул на часы: стрелки подбиралась к семи. Пора было собираться на работу.

Свои продукты в холодильнике Виктор нашел с трудом. Сосиски – это Ритино. Йогурты, молочные коктейли, копченое мясо… Все, что не надо или почти не надо готовить – ее.

Сашина еда выглядела по-другому. Дочь заполняла холодильник овощами и фруктами экзотического вида. Из ее кастрюлек пахло острыми и пряными соусами, полка над столом была уставлена банками со множеством специй. Виктор никогда бы не решился попробовать: все, что готовила дочь, выглядело слишком необычно. Он проверил шкатулку общего фонда, из которого Саша брала деньги, и добавил туда пару тысяч, чувствуя смутную вину перед ней. Виктор попытался было сформулировать для себя это чувство, но не смог, словно что-то мешало ему думать о дочери.

Он вернулся к холодильнику и обнаружил свой кусок "Гауды" в целлофановом пакете и упаковку сливочного масла притиснутыми к задней стенке, а рядом – лоток с парой кусков жареного мяса. Виктор всегда думал, что нет ничего лучше простого бутерброда по утрам, а по вечерам – хорошего куска жареной с луком свинины, вареной картошки, огурца и пары веточек зелени.

Он заварил себе кофе и вернулся в свою комнату. Вернулся почти бегом, потому что услышал, что жена уже проснулась. Ему не хотелось сталкиваться с ней в коридоре.

Завтракая, Виктор снова включил телевизор и начал листать программу спортивных каналов. Он поставил на запись бокс по "Евроспорту" и два матча футбольной премьер-лиги по "России 2", допил кофе, аккуратно смел крошки со стола и отнес посуду на кухню.

Ему снова удалось не встретиться с Ритой – та как раз плескалась в ванной.

Из квартиры он вышел под натужный аккомпанемент фена.

И в тот момент, когда хлопнула за ним входная дверь, зажегся красный глазок приставки: она начала запись, не дожидаясь, пока начнутся запланированные программы.

2.

Из-за Риты Михаилу пришлось пойти в ночной клуб и снять себе девушку на ночь. Изначально делать этого он не планировал, и потому с неудовольствием думал, что Рита расшатывает и рушит его привычную жизнь. Она слишком волновала, слишком его тревожила.

Надо было подстроить Риту под себя, а не подстраиваться под нее, но решение этой задачи требовало времени, и приходилось терпеть. Приходилось пользоваться случайными девушками из клубов.

Очередная осталась ночевать, а сейчас притворялась спящей и следила за Михаилом сквозь ресницы. Он заметил, но ему было плевать. Михаил не помнил даже, как ее звали. Он застегнул брючный ремень, стоя возле кровати, потом вышел из комнаты.

Девушка, которую звали Вика, тут же перестала притворяться спящей и села, натянув на себя одеяло. Высокие напольные часы, стоящие у стены напротив, показывали половину десятого. Вика не любила вставать так рано, но сейчас ее разбирало дикое любопытство. Ей хотелось знать, чем же все это закончится, и как долго она сможет тут продержаться.

Вика огляделась. Спальня была просторной, со светлыми стенами и светлым паркетом, а спальный гарнитур был контрастный, темного дерева. Все казалось лаконичным и дорогим. Вика добавила бы сюда какой-нибудь симпатичный коврик, стильное панно на стену, полочку с безделушками, а то глазу не на чем было остановиться. Кроме шкафа и кровати с парой тумбочек тут стояли только те самые напольные часы, да возле них – неглубокое кресло с жесткой спинкой.

Можно было бы подумать, что комната нежилая, если бы не Викины вещи.

В кресле лежала обмотанная бордовым топом туфля. На ее каблуке сверкал огромный страз. Из-под кресла выглядывали джинсы. Одна штанина трепетно обняла ножку, вторая стыдливо спряталась в тень.

Еще одна туфля стояла у двери, будто хотела сбежать, но была застигнута на полпути.

Вика подняла глаза и увидела над дверью еще одни часы, с белым циферблатом и черными четкими цифрами. Третьи часы – маленький будильник – обнаружились на тумбочке, под Викиным бюстгальтером.

Все часы шли секунда в секунду, и это было удивительно: у Вики и одни-то, наручные, раньше все время то отставали, то спешили минут на пятнадцать, а потом она и вовсе перестала их носить, полагаясь на мобильник.

Впрочем, часы занимали ее недолго.

Вика сладко потянулась и упала назад, на подушки. Упругий матрас мягко подкинул ее тело. Тут было замечательно.

И секс был замечательный. Ей всегда хотелось именно такого любовника. Михаил был сильным, настойчивым, и в этом чувствовалась настоящая страсть: когда желание настолько сильно, что некогда думать, некогда отвлекаться. Когда мужчина хочет только одного: брать, брать и брать, и ему наплевать, чего хочет женщина.

Вика потянулась, приподнялась на локтях и залюбовалась своими длинными стройными ногами. Да, она была молодой и красивой, с этим трудно было спорить.

На кухне зашумел чайник. Вика полежала еще немного, раздумывая, не подадут ли ей завтрак в постель, но потом все-таки встала и прошлась по комнате.

Определенно, тут можно было бы задержаться. Михаил был если не богатым, то, по крайней мере, не бедным. Страстным. Высоким. Довольно симпатичным. Довольно молодым – по крайней мере, сорока ему еще не было.

Такая удачная комбинация попадалась Вике впервые.

Она распахнула дверцы платяного шкафа, и ей показалось, что она попала в магазин. Джемпера были разложены на полках ровными стопками, рубашки висели по цветам: несколько белых, потом – голубые, следом – кремовые. Потом – классические костюмы разных оттенков. Тщательно вычищенные ботинки стояли на решетке внизу. Развязанные галстуки свисали с дверцы ровным рядом.

Вике стало как-то не по себе. Она словно попала на магазинную экспозицию: "Смотрите, как можно разместить все ваши вещи в нашем новом шкафу".

Она осторожно стянула с плечиков голубую рубашку и закрыла дверцы.

Накинув рубашку на голое тело, Вика вышла на кухню.

Михаил сидел за столом и завтракал. На красивой тарелке была сервирована глазунья с несколькими кусочками колбасы, кружками овощей и веточкой свежего укропа. Рядом стояла чашка горячего кофе. Вика огляделась и поняла, что ей завтрака никто не приготовил.

– Привет, – сказала она, пряча разочарование за широкой улыбкой.

Михаил кивнул и отправил в рот еще один кусочек яичницы.

– Мне было хорошо вчера… – добавила Вика, немного помедлив.

– Я рад, – отрывисто бросил он. – Брось рубашку в бак для грязного белья. Он в ванной.

– Хорошо, – согласилась Вика. – Буду уходить, обязательно брошу. А хочешь, я останусь и приготовлю тебе ужин? Ты во сколько возвращаешься?

Дальше произошло то, чего Вика никак не ожидала.

3.

– Саша, Полина у нас?

Саша вздрогнула. Она так сосредоточилась на Черепаховой Кошке, что не слышала телефонного звонка и не сразу поняла, что мать задала вопрос.

– У нас, – ответила Саша, собравшись с мыслями.

Хотя никакой Полины у нее в комнате, конечно, не было.

Саша тряхнула головой, отгоняя прочь звук маминого голоса. Она думала о том, что Полине плохо, и о том, что надо помочь, и еще о том, что в реальности это сделать невозможно. Трудно было представить себе, что она, семнадцатилетняя, подойдет к историку и спросит, зачем он так нехорошо смотрит на свою ученицу, или придет к ее матери и скажет, что Полина ее боится… Она знала, что не получит ответа и даже не испугает их настолько, чтобы они остановились и задумались. Потому что так легко игнорировать мысли и желания тех, кого считаешь недостаточно взрослыми.

Оставались только платки: возможность, которая пугала Сашу. Она старалась не пользоваться ими, потому что понимала природу происходящего с ней только интуитивно и интуитивно же могла платками управлять.

Это нервировало, это рождало неуверенность. Но больше она не могла предложить Полине вообще ничего.

Нужно было сосредоточиться. Саша вытянула вперед руки и коснулась ладонями холодного оконного стекла. Какое-то время она видела перед собой неширокий проулок, красно-белую стену девятиэтажки напротив, припаркованную у подъезда Скорую – но совсем недолго.

Светлый кирпич сменился темным, терракотовым. Возникло окно без занавесок и с американской рамой: узкой, открывающейся вверх. Оно было гораздо ближе стены реального дома. Так близко, что Саша могла бы перелезть на подоконник.

Но на подоконнике, преграждая путь, лежала Черепаховая Кошка. У нее была длинная шерсть: рыжие, черные и серо-седые пятна. Она дремала, приоткрывая время от времени желтые глаза с тонкими штрихами зрачков. За ней в полутьме летали руки: бледные, тонкие, с длинными пальцами. Тела не было, как не бывает видимых тел у актеров в театре кукол, его скрывала темная одежда. Иногда Саша угадывала очертания человеческой фигуры и узкий овал лица…

Почти не дыша, прижавшись ладонями к холодному оконному стеклу, Саша смотрела, как руки наносят резервную линию. Подрагивал натянутый на раму светлый шелк, и казалось, что под ним бьются вразнобой невидимые сердца.

Художник наносил сложный узор, Саша жадно следила за движениями рук.

Черепаховая Кошка глубже подвернула под себя передние лапы. Саша видела, как ходят под кожей ее лопатки: одна рыжая, другая черная, с седой прядью. Кошка зажмурилась, потом открыла глаза и пристально посмотрела на Сашу, словно приказывала: иди и делай.

Саша послушалась. Изо всех существ в мире она боялась и слушалась только Черепаховую Кошку.

Сердце забилось сильнее, ладони вспотели. Саша закрыла глаза и отпрянула от стекла. Она старалась не упустить картинку: нежное подрагивание ткани, уверенная непрерывная линия…

Саша не верила в чудеса. Ей всегда смешно было слушать про эльфов и фей. Еще смешнее – про колдунов, экстрасенсов и целителей. Она знала, что не бывает ни заклинаний, ни отваров, ни говорящих животных, ни волшебных палочек. Все это была чушь, пустые сказки, полный бред.

Мир был куском белого шелка, по которому от предмета к предмету и от существа к существу плыли широкие цветные полосы.

Полосы на шелке сплетались, менялись цвета, и вещи в реальном мире меняли направление движения.

Мир был похож на батик, на расписанный платок, на сотни и тысячи таких платков. Каждое мгновение оказывалось отпечатком краски на шелке. Краска времени, поступков и желаний текла, наталкивалась на резервные линии и обиженно застывала возле них – возле прозрачных непроницаемых барьеров; цвета сливались, рождали новые оттенки, меняли друг друга.

Художник в призрачном окне рисовал, и мир становился таким, какой он есть.

Саша читала, что вся прелесть батика в непредсказуемости: никогда не знаешь, какой именно получится оттенок и как распределится краска. Это были бесконечные варианты внутри сложного, точного, продуманного рисунка, и каждый платок был рискованным предприятием.

Саша повернулась к окну спиной и посмотрела на свою узкую длинную комнату. Вещей тут было мало.

Громоздкий трехдверный шкаф, старый, полированный, занимал почти все пространство от стены до стены, полностью заслоняя дверь, и только справа от него оставался узкий проход.

Перед шкафом, поперек комнаты, стояла кровать, над которой висел зеленый, советский еще шерстяной ковер всех оттенков летней листвы, от молодой до увядающей. Саша любила сидеть, прислоняясь к ковру затылком. Он был шершавым, грубоватым и теплым – как будто живым.

Дальше, в углу у окна, был письменный стол, а над ним – полка с учебниками и проигрывателем. Рядом с проигрывателем стояла старая пластмассовая лошадка с мягкой черной гривой – последняя игрушка, с которой Саша не смогла расстаться.

Это были просто вещи, они не подчинялись живой магии платков, а чтобы спасти Полину, необходимо было на ком-то тренироваться, и Саша выглянула во двор.

Скорая все еще стояла у первого подъезда красно-белой девятиэтажки, и Саша решила воспользоваться Скорой.

Круг по двору – это было простое задание, несложный рисунок. Саша закрыла глаза.

Чтобы было проще, она представила себе магазин. Многие ряды шкафов с узкими полками. На каждой полке – аккуратно сложенный расписанный платок. Перед шкафами – прилавок с рулонами белого шелка и готовыми отрезами. Большие ножницы, аршин и сантиметр.

Саша взяла кусок шелка, слегка намочила его и натянула на раму. Кисточка порхнула над тканью, коснулась ее, оставила широкий зеленый след. Краска чуть растеклась. Рядом лег еще один мазок. Саша начала с краев, наполнила углы желто-бурым цветом осенней листвы. Добавила красного кирпича, оранжевый мазок обозначил лавочку у подъезда. В центре расположился красный крест. Он получился бледным и смазанным, больше похожим на выцветший мак. Пусть Скорая сделает круг по двору. Асфальтовый серый лег между зеленью, лизнул красный кирпич, скользнул мимо желтого угла.

Саша выдохнула и открыла глаза. Это было быстро и просто: влажный шелк, несколько движений кистью.

А потом что-то капнуло. Саша почти физически ощутила, как собралась, набухла и оторвалась от гладкой поверхности шелка плотная, тугая, напитанная краской капля.

Шлеп.

Саша в испуге взглянула на платок. Сбоку от похожего на мак креста Скорой, там, где ткань немного провисала, скопилась вода. В нее стекла краска: немного желтой, чуть-чуть красной, и все это замешивалось на сером асфальте. Клякса получалась грязная, бурая и мокрая. Неряшливая. Вне картины.

Скорая за окном тронулась с места.

Сашино сердце дрогнуло: она не знала, что будет теперь.

А после аварии к ней пришло оглушающее чувство вины.

4.

С самого рождения Саша смотрела: неотрывно, пристально и ясно. У Риты перехватывало дыхание от страха, когда она натыкалась на этот взгляд.

Сначала Рита пыталась говорить об этом с близкими – никто ее не понял. Никто не видел за трогательными улыбками годовалого ребенка глубины и холода. Даже Виктор. Он много возился с дочерью вечерами и по выходным, не обращая внимания на ее тяжелый взгляд, и Рита страдала от двойственности, избавленная от необходимости быть рядом с пугающим существом и отстраненная от дочери, которую любила, как часть самой себя.

С Сашей было трудно. Труднее с каждым годом, и только в последнее время странные взгляды дочери перестали касаться Риты, словно отраженные защитным экраном.

Она крикнула в пустоту: "Саша, Полина у нас? – и тут же, не дождавшись ответа, сказала в трубку: – Да, у нас, Инна Юрьевна".

Было около трех часов дня, и девочки, наверное, только что пришли из школы. Рита не слышала. У нее в голове стоял туман, спина затекла, и немного побаливали руки. Уже пять часов подряд она сидела за компьютером.

Расписание курсов было составлено так, что Ритины выходные приходились на среду и воскресенье. И каждую среду, весь день от рассвета до поздней ночи она просиживала перед монитором. Точно так же, как и все вечера после работы.

В воскресенье Рита выделяла несколько часов, чтобы быстро справиться с домашними делами, а потом снова ныряла в сеть.

Началась эта одержимость с Траволты. Он приятно пах и носил пиджак из тонкой шерстяной ткани, которая красиво лежала на его широких плечах. Траволта брал Риту за руку, подносил к губам и, нежно целуя, говорил:

– Я люблю тебя…

В странном Ритином сне они жили во дворе старого трехэтажного дома. Двор зарос сиренью и ясенями, и трава между кустами стояла некошеная, высокая, почти до плеч. Рита и Траволта спали на больничной кровати: прямо на проржавевшей панцирной сетке, и когда занимались любовью, сетка покачивалась, как палуба океанского корабля, а дома смотрели на них окнами, в которых вспыхивал, отражаясь, солнечный свет, и травы колыхались в такт.

Сон Рита видела в конце весны. Тогда она еще разговаривала с мужем.

– Вить, а мне сегодня Траволта приснился. Представляешь? – сказала Рита, немного стесняясь. Сон казался ей и забавным и стыдным одновременно, и хотелось то ли посмеяться над ним вместе с мужем, то ли найти себе оправдание.

Виктор ответил, не отрывая взгляда от газетной страницы:

– Это у которого задница на подбородке?

Рита обиделась.

Грубой репликой муж разрушил тонкое, едва уловимое волнение, которое появилось у нее после сна.

Рита еле отвела занятия в тот день. Ей хотелось вернуть Траволту, сон, травы и панцирную сетку. Восхищение, волнение и возбуждение. Рита обнаружила, что в ее жизни к тридцати шести годам не осталось почти никаких чувств, кроме усталости, раздражения и смутной тревоги за дочь.

Она мучилась, пока не легла в кровать, и потом никак не могла уснуть. Улица звучала обыденно и глупо, пьяные компании отзывались на гулкий рев автомобильных моторов, отражающийся от стен домов; где-то ухала однообразная музыка. Было страшно, что Траволта не приснится, и Рита отчаянно думала о том, что теперь точно не приснится, раз она так этого хочет.

На часах была полночь, когда Рита встала и начала бесцельно ходить по квартире.

Ей было одиноко, грустно и хотелось плакать, но никак не плакалось… Тогда ноги привели ее к кладовке. Она дернула на себя дверцу, забыв о шпингалете, и тот вывалился из хрупкого косяка, а Рита в притворном испуге зажала рот рукой и едва не расхохоталась. Ей вдруг стало очень весело, она вела себя как пьяная и даже немного потанцевала, прежде чем войти внутрь.

Искала Рита на ощупь, не зажигая света, натыкаясь ладонями на жесткие уголки коробок, на что-то острое, на что-то тяжелое, на что-то холодное, и все это время она хихикала и приплясывала, даже сидя на корточках. Ей словно стало опять шестнадцать лет. Тело казалось легким и готовым взлететь. Кладовка, полная неясных, тревожащих теней, играла с ней в пугающую, но прекрасную игру.

Потом острый кончик проволоки резко и больно вошел Рите под ноготь, она быстро сунула палец в рот и почувствовала на языке соленый привкус крови. Пульсировал, наливаясь, маленький синяк, и сильно билось сердце. А потом Рита вспомнила, где это лежит.

Она присела к нижней полке, осторожно вытянула вперед руку и коснулась грубой матерчатой сумки. Когда она потащила сумку на себя, ремень зацепился за что-то, и жалобно звякнули металлические карабины, словно кладовка не хотела отдавать ноутбук.

Рита взяла его и вышла.

Чтобы никого не будить, она устроилась в свободной комнате. Времени со смерти бабушки прошло много, но комната все еще оставалась такой, какой была при ней: старый диван с хитрой спинкой, в которую можно было убрать постельное белье, обитый желтой фанерой массивный шкаф и секретер с выдвижной полкой, на которой стояла настольная лампа с синим жестяным абажуром.

Рита села к секретеру на старый качающийся стул с протертой обивкой, воткнула пожелтевшую от времени вилку в розетку удлинителя и включила лампу.

Потом достала ноутбук из чехла.

Это был Сашин компьютер, подаренный ей родителями на день рождения. Саша подарком совершенно не заинтересовалась. Черный кофр отправился в кладовку на хранение, и Рита подумала, что, наверное, имеет право взять его.

Она открыла Word. И, включив Caps Lock, написала посередине первой страницы заглавие "ДЕТИ ЛУНЫ".

"Луна дарила земле мягкий серебряный свет, и грозовая туча не посмела ей мешать и отступила в сторону – так красив был подлунный пейзаж".

Рита била по клавишам в полутемной комнате в свете настольной лампы и чувствовала, как волнение и дрожь возвращаются. Сердце стучало, в голове шумела кровь. Рита придумывала несчастную любовь, вампиров, тяжелые болезни, брошенных детей и знала, что все кончится хорошо.

Михаил видел ее. Это был как раз тот день, когда он снял квартиру в доме напротив. Где-то около полуночи он закончил раскладывать вещи и уже собирался уезжать домой, как вдруг в одной из комнат Ритиной квартиры включился свет.

Михаил сел к окну и настроил телескоп. Тюль на Ритином окне висел неряшливо, один его угол загнулся, и хорошо было видно, как Рита сидит перед ноутбуком, подогнув под себя голую ногу.

На ней почти ничего не было надето: только белые трусики и обтягивающая майка. Она что-то писала, ожесточенно вдавливая клавиши в клавиатуру. Писать получалось медленно: почти каждую букву Рита выискивала, сосредоточенно прикусив губу. Михиалу нравились и этот взгляд, и прикушенная губа, и тонкие бледные пальцы, и обтянутая тонкой тканью грудь, и обнаженные ноги, и то, как Рита пересаживается, подгибая под себя то одну, то другую.

Михаил с наслаждением смотрел на нее до четырех утра, когда она, наконец, закончила писать и уснула в той же комнате, прямо на незастеленном диване.

И ей снова приснился Траволта.