Благодетель и убийца

Глава 1

Ужин, на который я был приглашен Верой и ее семьей, состоялся в субботу по моей же личной просьбе. В три оставшихся будних дня перед Новым годом меня ожидало дежурство в больнице, которое мне никак нельзя было проигнорировать.

Из-за грядущей встречи с Эллой Ивановной, я оказался в состоянии необъяснимого напряжения – последнее общение с ней больше напоминало жонглирование булавами, и я дал себе слово держаться так уверенно, как только мог позволить себе человек моего характера и положения. Как же я удивился, когда дверь мне открыло не чахнущее клеопатроподобное создание, драматично потирающее виски, а довольно бодрая леди, которая стала живо меня обхаживать. Накануне я приобрел самые лучшие конфеты, которые мог предложить мне местный продовольственный магазин, и Байракова радушно приняла их. Когда в прихожей появилась Вера, чтобы помочь матери встретить меня, я заметно расслабился, хотя и не мог не заметить, как хитро женщина улыбнулась.

Грядущий праздник преобразил и без того красивую гостиную Байраковых: все стены были украшены пестрыми гирляндами, самодельными бумажными снежинками, а дальнем углу, возвышаясь до самого потолка, на красной бархатной ткани в массивном глиняном горшке стояла ёлка. Вся она переливалась красным и золотым, и позже, расправившись с ужином, я подошел ближе, чтобы получше рассмотреть стеклянные шары, полупрозрачные фонари с розово-желтыми блестками в центре и хрустальные конфеты, напоминавшие зефир. Вера поместила в патефон пластинку, и комнату наполнили звуки приятной мелодии.

Круглый обеденный стол, застеленный белоснежной скатертью с вышивкой из серебряных ниток, был полон блюд: помимо двух бутылок приличного шампанского здесь были и две колбасные нарезки, и сельдь, и несколько салатов, и запеченная курица, а также две банки с красной икрой. Надя как раз завершала сервировать стол, когда мы вошли, и Элла Ивановна дала всем команду садиться. Я оказался напротив Веры и заметил, что один стул между мной и Надей оставался пустым.

– Лев, давайте я за вами поухаживаю. Что вы предпочитаете: брют или, может, полусладкое?

– На ваш вкус, Элла Ивановна, – как тот еще «знаток», я решил, что лучше за меня выберет человек, знающий толк в хорошем алкоголе, – только немного… да, этого будет достаточно. Разве мы не ждем еще одного человека?

– Верно, я совсем забыла… Надия, а где Филипп?

– Он очень извинялся и предупредил, что задержится минут на сорок. Просил начинать без него.

– Я так и подумала… что поделать – дипломат все-таки. Я рада, дорогая, что ты выбрала для себя хорошую партию.

– Мама, прошу тебя… – на щеках Нади вспыхнул гневный румянец, – это сейчас не очень уместно.

– На самом деле, доченька, очень хорошо ты затеяла устроить ужин заранее. Я, Лев, знаете ли, не очень люблю Новый год – вся эта шумиха вызывает у меня мигрень, поэтому последние годы праздную со своей подругой. Мы еще вместе в театре служили. – А что же вы?

– Это, пожалуй, один из моих любимых праздников. Я тоже не люблю шум и суматоху, поэтому особо не отмечаю. Хотя общая сплоченность и надежда, что грядущий год будет лучше, что удастся прыгнуть выше и ближе дотянуться руками до своей цели… это вдохновляет меня.

– О каких целях вы говорите, если не секрет? – вопрос звучал слишком испытующе, и все, включая меня, это почувствовали.

– Все мы стремимся к лучшей жизни, и я не исключение. Не хочу сейчас загружать себя и вас своими планами.

– Мама, давай я положу всем гарнир, – Вера принялась раскладывать по тарелкам картофельное пюре, и рука ее почему-то дрожала.

Вскоре в дверь позвонили, и на пороге появился последний ожидаемый Байраковыми гость. Звали этого человека Филипп Евгеньевич Долгорукий. Высокий, статный и довольно обеспеченный человек. Несмотря на молодой возраст он уже начинал лысеть, а глаза его, прозрачно-голубые, уже утратили юношеское озорство. Он с широкой, но немного деланной улыбкой поздоровался, внимательно осмотрел всех присутствующих, задержавшись взглядом на мне, и сел рядом с Надей. Затем мы представились друг другу.

Тридцатидвухлетнему Долгорукому действительно с недавних пор удалось пробиться в Министерство иностранных дел и работать под началом самого Федора Гусева – заместителя Вышинского. Однако сейчас он выполнял только локальную работу, которую обычно поручали чинам помладше. О работе Филипп рассказывал с запалом, впервые за вечер в его глазах появился блеск. Он даже припомнил несколько забавных анекдотов. Надя смотрела на него без влюбленного восторга, но внимательно, как на сложную арифметическую задачу.

– Поговаривают, что в следующем году министр может смениться, но, сами понимаете, поговаривать у нас можно только шепотом. Я предполагаю, что это будет Молотов. А что – он уже эту должность занимал, дело свое знает. А Вышинский может и в другом месте себя найти. Хотя обстановка сейчас такая, что все в один момент может перемениться. В любом случае, у меня есть все основания в скорости принять участие в какой-нибудь делегации, скажем, в Европу.

– Давайте за это и выпьем, господа, – подняла бокал хозяйка.

После ужина, Вере пришлось по настойчивой просьбе матери сыграть несколько романсов, а после Филипп и Надя отправились на прогулку в парк. Когда же Элла Ивановна увидела, что я засобирался домой, она как будто невзначай отправила Веру вслед за сестрой, а когда та ушла, принялась обхаживать меня, помогая надеть пальто.

– Лев Александрович, можно поговорить с вами откровенно?

– Разумеется.

– Я не такая наивная, как может показаться. От меня не ускользает то, как моя дочь на вас смотрит, да и вы… словом, все довольно прозрачно. Я даже не удивлюсь, если узнаю, что вечера Вера проводит у вас, а не у своих сокурсниц. Возможно, вам она сказала, что матери на ее жизнь и вовсе наплевать, но это не так.

– К чему же вы клоните?

– А к тому, что я желаю своим детям хорошей и счастливой жизни. Я не буду скрывать – вы не самая лучшая партия для дочери видного военного. Хороший человек, да, но для жизни нужно что-то большее. Однако я знаю Веру – переубеждать ее в чем-то себе дороже. Я могу лишь сохранить надежду на то, что вы будете стремиться к лучшему, как сами сегодня сказали. Но знайте – если с вами моя дочь окажется несчастлива, мне ничего не будет стоит испортить вам жизнь. Люди уходят, но накопленные за жизнь связи остаются, и ими я умею пользоваться.

– Довольно емко, я ценю, когда говорят по делу.

– И все же мы друг друга поняли? – вопрос был более чем риторический.

– Разумеется.

Когда я покинул квартиру, оказалось, что Вера все это время ждала меня в подъезде. Она жестом показала мне молчать, а, спустившись, мы зашли за дом.

– Тебя трясет весь вечер, что случилось?

– Не знаю, я сегодня вся комок нервов, тревожусь попусту. Что она тебе сказала?

Я вкратце пересказал наш с Байраковой диалог, и Вера немного успокоилась.

– Я уж подумала, что она с тебя живого не слезет. Главное, что все прояснилось. Не исключено, что мне тоже предстоит разговор.

– Твоя мать любит тебя, поверь. Я понял, что за тебя она может и глотку перегрызть.

– Теперь прошу тебя отдохнуть. Если поторопишься, то догонишь Надю.

– В этом нет смысла, я лучше прогуляюсь с тобой до трамвая, а потом вернусь раньше. – Скажу, что замерзла.

– Как знаешь.

Время было позднее, но город и не думал засыпать. Предпраздничная суматоха здесь была особенно наглядной. Люди, как муравьи, сновали туда-сюда. Их с сумками, полными дефицитных и обывательских продуктов, мотало от одного магазина к другому. Скорее всего, у каждого из них была большая семья, они планировали собрать много гостей. В какой-то степени я порадовался, что был лишен всех этих хлопот. Мы неторопливо шли с Верой, а снег лениво падал на наши волосы и одежду.

– Ты придешь в среду? Мы с Юрским будем тебя ждать, он даже обещал свою фирменную новогоднюю селедку под шубой.

– Уж если вы так тщательно готовитесь, я, конечно, с радостью. К тому же сейчас домашним не до меня. Мама все ждет, когда Филипп позовет Надю замуж, а сама сестра в постоянном напряжении.

– Я не заметил между ними особой нежности.

– Так бывает, когда люди прагматично подходят к вопросу брака. Надя не из тех, кто с головой бросится в омут – ей важно убедиться в его надежности. Да и у Долгорукого требования к будущей жене не абы какие. Чувства придут после, но лишь потому, что они подходят друг другу.

Незадолго до того, как пришел, трамвай, Вера вдруг задала вопрос, на который мне меньше всего хотелось бы отвечать.

– Как сейчас обстановка дома?

– Не спрашивай. Фурманшу кремировали, уже прошли и похороны, и поминки. Я так понял, что расходами занимался Гуськов. Поплавский теперь сам не свой, ходит, как в воду опущенный. Не думал, что увидеть труп окажется для него таким ударом. Жора уже вступил в наследство и, кажется, в январе собирается вселять новых жильцов.

– Быстро он все провернул… ты не передумал идти к Орлову?

– Я уже сам не знаю. Мне на душе неспокойно, не знаю, куда деться от этих мыслей. Я выйду на работу пятого, глядишь, решу что-то для себя.

– Я поддержу тебя, что бы ты ни решил.

Я замер на секунду, мне хотелось задержаться в этом мгновении.

«…что бы ты ни решил».

Не помню, чтобы мне когда-то говорили эти слова. В этот момент я любил Веру так сильно, как, наверное, не любил никогда. Даже сейчас – темным вечером, на пронизывающем морозе, в круговороте безумства, рядом с ней я чувствовал себя дома и был благодарен жизни за этого человека. Я прижал ее к себе, а она, не ожидав моего внезапного порыва чувств, от неожиданности покачнулась. Потом посмотрела на меня внимательно и даже обеспокоенно:

– Все хорошо?

– Да. Все замечательно. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, Лёва. Все будет хорошо.

Глава 2

Новый год, как и ожидалось, мы встретили вместе с Марком Анатольевичем и Верой. Поплавский на всю ночь куда-то ушел, никому ничего не сказав, а вернулся под утро и завалился спать на целый день.

Стол вышел скромным, но сытным, все остались довольны. Из радио то и дело раздавались знакомые и милые слуху песни, Марк даже пригласил Веру потанцевать. Под бой курантов мы даже поддались старой шалости сжечь написанные на бумажках желания и испить пепла вместе с шампанским. Юрский отправился спать почти сразу. На следующее утро он должен был ехать к старым друзьям в Подмосковье на всю неделю.

Мы с Верой почти всю ночь напролет проболтали у меня в комнате и только с рассветом вспомнили, что не обменялись подарками. Ей я вручил серебряную брошь-планку с жемчужинкой в центре. В свое время она не один год пролежала в шкатулке матери, так как никогда ей не нравилась, а выкидывать было жалко. Я же получил от Веры запонки.

– У них похожая история. Отец носил их только по молодости, а потом у него появились другие, посолиднее. Мама не знает, что я их сохранила. Чем пылиться в ящике, пусть лучше они будут у тебя.

– Я тронут, Вера, правда.

В понедельник я и Жора вышли на работу. С нашей последней встречи на похоронах мы больше не виделись и не разговаривали. Он не смотрел мне в глаза, и мы тихо вели прием, каждый со своим пациентом. За все прошедшие дни я понял лишь то, что к Орлову не пойду до тех пор, пока не буду однозначно уверен в своем намерении.

Когда крайний человек покинул кабинет, Гуськов не выдержал.

– Лев, ей-богу, от этой тишины с ума можно сойти!

– Так выйди в коридор, там на посту у девочек по радио новости передают.

– Не прикидывайся, ты-то явно понимаешь, о чем я.

– Я понимаю то, что единственная причина твоей нервозности – ожидание того, что сейчас в кабинет ворвется главврач с милиционером, и ты с позором отправишься в участок.

– Скажи хоть четко: ходил ты или нет? – Гуськов начинал закипать, – ну, будь же ты человеком!

– Человеком? – опешил я, – это мне говоришь ты? Неужели ты так дрожишь за собственную шкуру, а не за то, что чужую шкуру самолично угробил?

Он ничего не отвечал, только продолжал пристально смотреть на меня. В его широко открытых глазах я вдруг увидел страх и понял, что Жора был по-настоящему напуган. Мне даже стало его жаль.

– Не ходил я. Доволен? – тот снова промолчал, – что с тобой?

– Будто тебе есть дело…

– Говори же, черт возьми!

– Дело в том, что… обождите десять минут! У нас совещание! – гаркнул Жора, когда следующий пациент уже собирался войти, – сегодня пришло письмо. Наше ходатайство удовлетворили. Оказалось, что при распределении допустили ошибку, теперь этим летом нас переселят в две большие комнаты в соседнем доме.

Я сразу и не нашелся, что ответить. Просто ждал, что еще мог сказать Гуськов.

– Не смотри на меня так, не смотри… – он потупил взгляд, – да, я знаю все, что ты скажешь. Что я мразь, сволочь последняя, что гореть мне за такое в аду и гнить в выгребной яме, что я своими руками загубил чужую жизнь – это все я тоже знаю. Веришь или нет – никогда еще не чувствовал я себя поганее, чем сейчас. Мне смотреть на себя противно. Конечно, что такое моя ненависть к себе в сравнении с тем, что Фурманша лежит теперь в земле… я лишь надеюсь на то, что моим детям не придется расплачиваться за это. Они ведь…ничего…н-ни в ч-чем н-не в-виноваты…

По его щекам его скатывались большие капли слез, он стыдливо отвернул лицо, потом подошел к форточке и дрожащими руками зажег сигарету. Комнату наполнил запах зловонного дыма.

– Что же… ты получил, что хотел, – с этими словами я вышел из кабинета и в тот момент понял, как нельзя ясно, что к Орлову не пойду

Глава 3

Через неделю в обыкновенное утро вторника каждый советский гражданин мог прочитать в тринадцатом номере «Правды» следующее:

«АРЕСТ ГРУППЫ ВРАЧЕЙ-ВРЕДИТЕЛЕЙ

Некоторое время тому назад органами государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза.

…Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища А. А. Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имеющийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища А. А. Жданова…»

О случившемся я узнал уже по прибытии в больницу. В отделении, как и всегда, стояла суматоха, но была она какая-то болезненная, все вокруг были беспокойны и суетливы. Татьяна, поджидавшая меня у кабинета, едва завидев, позвала:

– Лев Александрович, пойдемте скорее! Собрание срочное объявили! – и сразу же убежала, оставив меня в немом непонимании.

В небольшом актовом зале, рассчитанном человек на пятьдесят, собралось много народу. Во главе стола, служившего кафедрой, сидел Антон Антонович Орлов. Маленький и почти круглый старик лет восьмидесяти. Все ожидали, когда же он отбудет на пенсию и его сменит молодой и готовый к административной волоките Михаил Смирнов, но чуда не случалось. Смирнову досталось место по соседству с Орловым. Рядом с ними стоял человек в форме с самым неприметным лицом. Я не стал спешить и сразу заходить в зал, а прислушался к тому, что происходило внутри.

– Товарищи, – начал Орлов басистым голосом, – у нас на повестке дня очень важный вопрос. По этому поводу к нам прислан товарищ капитан…

– …Иванов, – закончил капитан, – товарищи, я направлен сюда в связи с обнаружением деятельности еврейской террористической организации. Фактически, ее участники на высшем уровне власти, используя свое положение врачей, подрывали здоровье больных и убивали их неправильным лечением. В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт и другие…

В зале повисла напряженная тишина, а Иванов еще несколько минут зачитывал список. Кого-то из него я знал лично, кого-то заочно, и уж помыслить нельзя было, что они могли оказаться преступниками.

– Правительство всерьез обеспокоено тем, что врачи-отравители еврейской буржуазной организации «Джойнт» могли проникнуть во все медицинские учреждения не только в Москве, но и по всей стране, пользуясь утратой бдительности советских граждан. Нельзя допустить, чтобы работа не только аппарата здравоохранения, но и всех общих для нас с вами систем была подорвана. Разоблачать предателей – наша общая задача! Они должны ответить по всей мере. Будьте бдительны, товарищи! Мы должны растоптать врага!

– Товарищи, как же так, что в самой Москве такое творится? – крикнул кто-то из толпы, – куда органы смотрят?

– Будьте уверены – еще как смотрят. Мы не подведем страну и лично товарища Сталина!

После его слов послышались аплодисменты.

– Товарищи, а ведь этих отравителей на каждом шагу видно!

– И то верно. Я, каюсь, виновата – не написала в прошлом месяце письмо, хотя должна была.

– Да это все Штаты проклятые виноваты! Из-за них нам жизни нет.

– Товарищи, я предлагаю каждому начать лично с себя! Нельзя допускать ротозейства. – Поможем органам! Будем сообщать обо всех подозрительных личностях!

Снова в зале захлопали, а после все стали один за другим расходиться. В числе последних вышел Гуськов. Он сразу заметил меня, остановился, будто хотел сказать что-то, но все же прошел мимо, в кабинет. На нем лица не было. За ним последовала главная троица: Орлов с капитаном отправился в свой кабинет, а Смирнов поспешил в другое крыло, снисходительно бросив мне: «Товарищ Якубов, вы не успели на собрание?».

Весь день я ловил на себе косые взгляды, а перешептывания вмиг стихали, стоило мне появиться в коридоре. Да и в целом после собрания все как-то притихли и подобно охотникам стали высматривать слишком подозрительных жертв. Жора за все время не сказал и слова. В глубине души я был рад тому, что в общей массе голосов, появившихся в ответ на речь Иванова, его я не слышал.

Дорога домой тянулась долго, будто сам трамвай воспротивился тому, чтобы везти еврея. Мне все время казалось, что в области затылка я чувствовал чей-то взгляд. Я знал – пусть внешность у меня была и не самая приметная для человека своей национальности, но довольно узнаваемая. А еще я знал, что все эти люди утром читали газеты, а после обсуждали это со всеми, с кем только могли, то и дело зыркая по сторонам. Они, как дети, боявшиеся тараканов, при виде только одного из них, готовы были уличить следующего в любом темном пятне на полу.

Даже шелест газет под конец пути стал нервировать, ведь с огромной вероятностью читали ту самую страницу… Я с радостью выскочил из трамвая на остановку раньше, чтобы дойти в тишине и немного подумать. Впервые за долгое время я утратил ощущение опоры, к которому так отчаянно стремился. Паника мешала здраво рассуждать, поэтому остаток пути пришлось считать про себя, чтобы успокоить мысли.

По прибытии меня встретил знакомый речитатив:

– «…Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, – состояли в наемных агентах у иностранной разведки…»

Поплавский сидел на своем привычном месте на кухне и, развернув газету, подменял радио. Не желая слушать его, я тут же хотел запереть дверь, но ко мне постучался не на шутку распереживавшийся Юрский.

– Простите, что я так врываюсь… думаю, вы уже узнали о случившемся…

– Можете не сомневаться в этом. Тут не захочешь – узнаешь.

– «… Большинство участников террористической группы были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах», – не унимался Поплавский. Не видя перед собой ничего, я прошел мимо профессора, ворвался на кухню, схватил из рук шулера газету и разорвал ее.

– Да ты…! Да я…! – задохнулся тот от возмущения, – да ты знаешь, что с тобой за порчу государственной типографии сделают, морда еврейская?!

– Скажешь, что собака погрызла. А тебя я, сволочь такая, предупреждаю – попробуешь стукануть, и мало не покажется. Уж поверь – не поскромничаю – сделаю все возможное, чтобы отравить твое существование. А еще одна такая выходка, и Гуськов вмиг урежет твой процент раз в десять, а, может, вообще кубарем отсюда полетишь!

– Понял я, понял! Молчал бы уже!

Выпуская накопившуюся на весь мир злобу, я с силой хлопнул дверью и запер нас с Юрским изнутри на ключ. Тот явно был обескуражен моим поведением и не сразу нашелся, что сказать.

– Вы, Лев, не переборщили? Пусть не сам, но, кто его знает – попросит кого-то из знакомых донести.

– У него знакомые такие же, как и он. Не попросит – кишка тонка. Он больше за свое седалище трусится, чем за справедливость.