Фуга. Горсть вишневых косточек

Мишка пожал плечами:

– Как видишь, это мало кого волнует. Родители приехали меня забрать, но и дед настроен решительно.

Из-за стены послышался грохот и еще более сильная брань. Мишка отошел и как-то жалко ссутулился. Андрей постарался подавить волнение:

– И в чью сторону пока склоняется беседа? – глухо спросил он.

Мишка нервно усмехнулся:

– Беседа? Нет, они просто поливают друг друга грязью. Это длиться с утра, – Герасимов поежился. – Бабушка совсем уже в беспамятстве, боюсь, дело обернется обмороком.

Так действительно ничего не решить. Им стоит остановиться и продолжить разговор с холодной головой.

– Да как ты не понимаешь, Андрей, это не разговор! Они лучше изничтожат друг друга, чем станут говорить на равных!

– Ерунда, покричат, потом остынут – и вы все решите.

Мишка горько, натужно улыбнулся, от чего у Андрея мигом убавилось уверенности.

– Откуда же столько ненависти?

– Они долго к этому шли, – все с той же улыбкой пояснил Герасимов. Мишка ссутулился на табуретке и зажал ладони меж колен. Затянулось молчание. Андрей уже забыл, зачем пришел и, откровенно говоря, понимал, что он здесь лишний здесь. Стоило бы уйти, но Мишка выглядел таким несчастным, Андрей не решался оставить его. За стеной голоса то затихали, то становились громче, ребята уже не прислушивались… Мишкина меланхолия передалась и Андрею, друзья лишь бессильно ожидали исхода.

Скрипнув, дверь соседней комнаты распахнулась, в коридор вывалил люд. Через щель в притворе Андрей разглядел деда – тот махал руками и громко доказывал правоту. Тут же ему противоречил плечистый мужчина с темной щетиной на лице. Следом показалась женщина. Даже через щелочку бросалось в глаза ее поразительное сходство с Мишкой – жесткие черты лица, могучий нос, черные волосы. Бабушку было не видно, но, сквозь гам, смутно угадывались ее жалобные всхлипы.

– Черт! – Герасимов вскочил на ноги. – Я должен положить этому конец.

– И что ты можешь сделать? – Андрей взглянул на друга, – Сам же говорил, что они не придут к согласию.

– Вот именно, – Мишка сверкнул глазами. – Ответ будет за мной.

– Ты… Ты сам хочешь выбрать с кем оставаться? Что ж, пожалуй, это верно…

– Нет, Андрей, – как-то слишком уж тихо прервал его Герасимов, – ты опять неверно понял. Я должен не выбрать кого-то из них, а от кого-то отказаться. Если останусь с бабушкой и дедом, то больше не увижу родителей – будь уверен, дед позаботится об этом. А если уеду, в эту же секунду он отречется от меня, как от предателя.

– Что за дикость! Это слишком важный шаг, чтоб совершать его сгоряча. К тому же, ты еще ребенок, ты не должен сам принимать такие решения – это дело взрослых.

– Сам видишь, другого выхода нет. Я не могу всю жизнь отсиживаться на кухне и скрываться от проблем.

Андрей похолодел.

– Мишка, что ты выберешь?

– Я не знаю.

Герасимов распахнул дверь и выскочил в коридор.

– Хватит! – крикнул он, – Прекратите спор.

Мишка вклинился между дедом и остальными и снова крикнул:

– Хватит! – шум поутих. – Я сам могу решить уехать мне или остаться, ясно? Это моя судьба, значит и конечное слово за мной.

– Мишааа, – застонала бабушка и потянула к нему руки. Герасимов отвернулся и выскочил во двор – он все еще не знал, как поступить. Студеный ветер взъерошил волосы и приятно холодил лицо, свежий воздух сулил ясность. Краешком глаза Мишка увидел, как появились остальные. Отдельно в сторонке остановился Андрей.

– Хорошо сделал, что пришел сегодня, – сказал ему Мишка и тут же бросил через плечо: – Я ворочусь завтра.

Мишка рванул вниз по улице, не оглядываясь, к лесу, лишь белые подошвы истасканных ботинок мельтешили, стремительно удаляясь от дома. Где-то далеко, словно за пределами вселенной истошно закричала бабушка – Андрей почти и не слышал ее, ведь сам терпел крушение. Внутри что-то оборвалось и громко рухнуло, будто отслоился внушительный кусок потрохов и зыбко распался на бесполезные части. Андрей падал в пропасть… Уму непостижимо, Герасимов может уехать.

Марк Всеволодович Волданович был давним другом отца. Он родился и вырос в городке, но, женившись, покинул его в поисках карьерных успехов. Марк Волданович был врачом, причем, весьма успешным, в определенных кругах его уважали, а в научных журналах время от времени появились статьи его пера. При этом Марк вынужден был часто навещать деда, что оставался жить в городке, один, без родных и опоры. Старый брюзга и калека Леопольд Волданович, как и многие пожилые люди, был привязан к месту, а точнее ни под каким предлогом не соглашался переехать к Марку. Старик был просто несносным. Кроме него, в родном городке оставались блаженная сестра и престарелая мать жены Марка – Амалии Волданович. Случилось так, что преклонных лет старушка одряхлела, заболела и Волдановичам не осталось ничего, кроме как вернуться к родным пенатам заботится о ней, а так же о слабоумной сестре Полине. С тех пор много воды утекло, но Марк и отец Иоанн, как прежде, оставались неразлучны. Отец всегда прислушивался к другу и высоко ценил его мнение. А когда Марк отрекомендовал своего нового знакомого, очаровательного юношу – которого, по слухам, нашел в лесу привязанным к дереву, к тому же семинариста, Иоанн пообещал взять того диаконом.

Волдановичи не заставили себя ждать, они никогда не опаздывали. Марк Всеволодович, полноватый румяный мужчина с черными усами и мягкими, зачесанными на бок, волосами. От него веяло радушием и здоровьем. Благосклонная улыбка херувима выдавала в нем сытого, счастливого главу семейства. Марк явился в сопровождении пяти роскошных женщин – дочерей Каролины, Регины, Ангелины, Аделины и жены Амалии – кудрявой, сдержанной и субтильной. Все дочки были совершеннейше похожи на мать и красотой и пышными волосами, а у отца переняли лишь очаровательную словоохотливость. Волдановичи всегда являлись шумно, с объятиями, с подарками, с прохладным вечернем порывом, с легкой болтовней. Женщины стучали каблуками, пестрели платьями, поправляли кудри и говорили, говорили… Был с ними и гость, тот самый диакон. Он скромно мялся в стороне.

Сашка сглотнул ком. Он стоял посреди кухни, откуда были хорошо видны длинный коридор и прихожая. Гости топтались у двери, родители весело встречали их, была возня, толкотня, но один человек выделялся… Сашка вдруг задумался, откуда рождается неприязнь. Ясно, что из дурных поступков – малодушия, лжи, предательства, вранья, разнящихся взглядов на жизнь – всего не перечесть. Но как появляется беспочвенная неприязнь, которая возникает при одном лишь взгляде на человека? Она зарождается из мгновения и тут же дает о себе знать чувством упрямого протеста, отвержения. Не каждый может недолюбливать незнакомца на пустом месте, благонравные выискивают причины, чтоб оправдать гадливость, ведь для кого-то неприязнь без стыда и совести тяжелая ноша. Сашка не мог оторвать взгляда от Кирилла. В душу пролезло нечто липкое и разъедающее, Сашка помялся с ноги на ногу, чтоб избавится от омерзения, но смена позы мало помогла. Тем временем, Кирилл оказался у Регины за спиной и раболепно помог ей снять пальто. Сашка не желал, просто не мог поверить в такую мерзость.

– Этот человек не может быть диаконом, – прошептал он.

Лика подошла в медленном недоумении, уголки приоткрытого рта невольно опустились в неприкрытом отвращение. Она встала рядом с Сашкой:

– Это… Кирилл?

– К сожалению, да.

Он… Похож на крысу или на… Даже не знаю. Что это у него под носом?

– Усы.

– Псивые усики.

Сашка невольно пощупал лицо – под пальцами немного кололось. Лика отдернула его руку:

– Перестань, он смотрит.

Диакон был худощав, невысокий, его лицо имело странную пирамидальную форму с вытянутым носом вместо вершины. Он напоминал суриката. Одет был с иголочки – белоснежная рубашка, брюки по моде чуть узковаты и блестящий кожаный ремень. Темные прилизанные волосы спускались до плеч и завивались на концах в крупные колечки, диакон туго затягивал их в хвост.

– Господи помилуй, – пробормотал Сашка, – он напомадил волосы!

– Почему церковники никогда не стригутся?

– Он помог Регине снять пальто.

– Я ей сочувствую. – Лика уверенно покачала головой, – Нет, он не может служить в церкви – с таким взглядом не служат в церкви! Он же не смотрит, а зыркает исподтишка, словно лапает, и у него влажный рот… Он идет!

Гости прошли в столовую и Марк объявил:

– Друзья, познакомьтесь, наш новый знакомый, даже приятель, мой дорогой Кирилл.

Диакон елейно улыбнулся. Он тряс руку Иоанну, бормотал приветствия во все стороны, Сашка заметил, что он подгибается и заискивающе ловит взгляд, когда говорит с отцом или Марком. Это было так неприкрыто и очевидно, что удивительно, как отец, такой чуткий к тонкостям поведения, не заметил столь вычурного лакейства. Еще, в суете знакомства, Кирилл раз или два, как бы невзначай, касался Регины. Наверняка случайно, но Сашку это покоробило.

Наконец Лика подала последние мелочи на стол и все уселись. Отец сидел во главе, на своем обычном месте, рядом с ним Марк, следом диакон. Иоанн был в приподнятом настроении, много говорил с другом, расхваливал икону Михаила, что висит теперь во флигеле, упомянул о прекрасном положении дел всевозможных контор матушки Анны, а когда Марк завел речь о Кирилле и всех его достоинствах, Иоанн поглаживал бороду и все повторял:

– Добро, добро.

– Он досконально знает писание,– Марк не уставал нахваливать своего фаворита, – а как поет! Голос – чудо, это великолепно украсит твою службу, Иоанн.

– Я пою псалмы из истинного удовольствия, даже находясь наедине с собой, – пролебезил диакон. Иоанн одобрительно кивнул:

– Александр изумительно поет, но я никак не уговорю его помогать мне в службе, он все отлынивает.

Сашка сделал вид, что не слышит. Диакон ненавязчиво прислушивался к разговору, но старался не упустить нить. Ел мало, скромно улыбался и учтиво ухаживал за дамами. Так, чтоб незаметно, исподволь Лика поглядывала на него, изучала внешность, манеры, но никак не могла взять в толк, что есть в нем такого отталкивающего, что даже кусок в горло не лезет. Невнятная поросль над верхней губой, крысиный нос… Нет ничего глупее, чем не любить человека за его лицо, к тому же Лика встречала и поневзрачней. Глаза у дьякона темно-карие, приятный цвет, а сам взгляд плавающий, сальный. Он ни на кого не смотрел прямо, лишь бегло ощупывал и тут же отводил взор. И видно, что очень любил себя – щепетильно одевался, а уж как зачесал плюгавый хвостик. И руки гладкие, почти женские. Лика припомнила, что Сашке он тоже не понравился, значит, есть в нем нотка омерзительного. И отец бы понял это, если б смотрел на диакона не через призму исступленного восхищения Волдановича, а собственным трезвым взглядом.

– Анжелика? Ты что, не слышишь?

Лика вздрогнула:

– Прости, папа.

– Мама спрашивает, не возьмешь ли ты подопечного из общежития. Один молодой человек переезжает в новый дом и нуждается в наставнике.

– Нет, пожалуй… – Лика искала весомый предлог, чтоб отказать, можно было бы сослаться на учебу и сильную нагрузку с домашним заданием, но здесь Регина, она тут же объявит все враньем.

Иоанн тут же насупился и прогромыхал:

– Ты ни разу не брала подопечных, так не годится. Я обещал маме, что на тебя можно положиться в этом важном деле.

– Но я не хочу!

– Хотение не определяет наш жизненный путь.

– Нет, определяет! – Лика взвилась, почувствовав притеснение своих свобод, – Только по твоим тиранским представлениям нужно жилиться через силу, чтоб выстрадать себе жизнь и утешаться лишениями, как маленькой святостью.

– Ну и нахально…

– Можно мне?– тонко прозвучало над столом.

Все посмотрели на Женю. Она обратилась к отцу, но быстро отвела взгляд и теперь говорила маме:

– У меня тоже не было подопечного и, думаю, я справлюсь.

– Решено, – отец не сдался бы так быстро, не будь в доме гостей, но теперь лишь благосклонно кивнул и строго зыркнул на Лику.

– Могу я поинтересоваться, о чем идет разговор? – подал голос диакон. Не речь, а чистый мед. Шелковистый, вкрадчивый голосок с легкой хрипотцой, тихий и увещевательный, как раз для церкви.

– О, это чудесная задумка матушки Анны, – отец оживился и погладил бороду. – Для молодых людей, которые решили встать на путь исправления у нас имеется общежитие, удобств там немного, зато крыша над головой и приятная компания. У многих были сложности со всякими нехорошими вещами, – иногда Иоанн не любил говорить прямо и называть вещи своими именами, например произнести «наркоман» казалось ему непосильной задачей. Так что батюшка выискивал возможные обходные пути, надеясь на проницательность Кирилла, -А для выздоровления необходима благоприятная среда, – продолжил он, – И чтоб после лечения не возвращаться в прежнюю дурную обстановку, к сомнительным друзьям и разлагающему образу жизни придумано наше общежитие. Какое-то время молодые люди проводят там, потом мы помогает им обосноваться в обществе, найти работу и жилье. За это мы просим малость – приобщиться к Богу и посещать церковь.

– Там алкоголики и наркоманы, а папа хочет их обратить, – пояснила Лика.

Отец кивнул. Диакон тоже, явно озадаченный пространными разъяснениями Иоанна.

– Я хотел, чтоб Анжелика взяла на себя роль наставника для одного из наших жильцов.

– Поправьте меня, батюшка, если я ошибаюсь, но не так-то легко взять на себя ответственность за чьё-то духовное воспитание, – угодливо, как льстивый кот, проговорил дьякон, – Как многие считают: поп да бог – пока разум плох,– зачем-то добавил он улыбаясь, но тут же пожалел о сказанном, потупился и спрятал улыбку.

Отец сдержанно поджал губы:

– Возможно.

Кирилл защищает ее! Лику слегка передернуло. Осталось ощущение, будто теперь она ему должна. Этого человека привязали к дереву в лесу и оставили на ночь, а может и на вовсе, просто Волданович нашел его раньше, чем тот успел замерзнуть – значит, кто-то уже испытывал к нему неприязнь, да такую, что до греха доведет. Следовательно, Кирилл умеет настроить против себя. И делает это совершенно неосознанно, учитывая его манеру подольщаться и угождать.

Чтобы отец не втянул ее в новую беседу, Лика заторопилась освободить стол для пирога. Батюшка, тем временем, подвел диакона и Марка Волдановича к красному углу в столовой и с благоговейной любовью и теплотой стал показывать иконы. Сашка улучил удобный момент подойти к Регине:

– Ты, кажется, с ним коротко, – он кивнул в сторону диакона.

– Верно, мы сдружились. Он приятный малый, учтивый и интересный.

Это немного задело Сашку, но он не подал виду:

– Отец от него тоже без ума.

Регина свела брови:

– Похоже, ты приревновал.

– Для этого я слишком горд.

Она была очень красива. Роскошные кудри спускались ниже плеч, переливаясь всеми оттенками каштанового – от темно-орехового до карамельного с золотистыми крапинами, словно с лисьего хвоста. Пышные пряди образовывали безупречно ровные колечки, что колыхались при каждом движении и были очаровательны даже в беспорядке. Сашке нравилось, как тонули ладони в этих волосах, было приятно пропускать их шелк меж пальцев, распрямляя мягкие пружинки, а потом отпускать и наблюдать как резво они закручиваются обратно. А глаза, темно-карие, искристые и прозрачные, подобно лучику солнца в крепком чаем. Сашка был влюблен довольно давно и в Регине ему нравилось решительно все без остатка. Особенно очаровательны те мелочи, что она делала каждую минуту совершенно неосознанно: наклон головы, случайный взмах руки, улыбка, мимолетное замечание, движение бровей. Было особое выражение, в те минуты, когда Регина недопонимала о чем идет речь, ее лицо становилось серьезным, а взгляд прямым с прищуром, подбородок чуть заострялся – это выражение, безусловно, самое восхитительное проявление красоты, которое Сашке доводилось видеть в жизни. Непонятно, как это окружающие не замечают столь откровенного совершенства, но Сашка даже радовался их невнимательности – пусть великолепие будет открыто лишь для него. Она сама прекрасно знала, какое впечатление производит – Регина, как и другие дочери Волдановичи, с детства была избалованна и красива, от чего окрепла в ней некая благородная спесь, даже высокомерие. Сашка безоговорочно признавал за ней эту царственную капризность и полагал, что в том-то и секрет всего чуда.

Регина была обворожительна, это бесспорно, и их с Сашкой отношения были наполнены восторгами и благочинной набожностью. А Лика все время лезла и зудела на Регину, покрывая ее нехорошими словами. Сашка пропускал замечания сестры мимо ушей, совсем не хотел слышать их, от чего даже почти не защищал Регину. Штука в том, что в глубине души Сашка знал, что Лика имела ввиду и это неприятно давило.

Сашка Чижов, высокий, худой, как рыбья кость, у которого брюки держались лишь на ремне, а иначе конфуз. Он днями напролет что-нибудь чинил в монастыре, весь перемазанный краской или ходил с ног до головы в опилках. А в другое время, сидя за маленьким пианино, придумывал музыку для театра или так самозабвенно играл на гитаре, что та вопила на весь дом. Конечно, он понимал, что они с Региной не ровня, но это для обоих из них так безразлично, что просто смешно. Сашка Чижов был необычайно веселым, светлым и лучезарным, хотя и противоречий в нем хватало. Человек высоких нравственных идеалов, но при этом, насмешливо, прищурив глаз, говорил такие вещи, что Регина краснела от макушки до пят. В нем вольнодумство сплеталось с православными канонами, а раскованность переходила в благодушие и кротость. Внутренняя свобода позволяла ему быть столь искренним, что порой казалось непристойным. В своем беззлобии, Сашка видел жизнь легко и не считал нужным скрывать это. Что особенно восхищало Регину, Сашка, пожалуй, знал все на свете, мог рассуждать на любую тему, а, главное – у него было особое подвывернутое чувство юмора, с ним было смешно. И можно чувствовать себя великолепной.

Регина тайком скосила на него взгляд и бегло осмотрела мягкий профиль. Ей показалось, Сашка не рад знакомству с Кириллом, что подтвердило выражение его лица – он никогда не умел прятать свои чувства. Впрочем, вдохновленные люди и не считают нужным их скрывать.

После ужина, Иоанн настоял, чтоб гости спустились в церковный подвал – батюшка жаждал показать хранилище. Давно, ещё только после самого прибытия в городок, Иоанн осматривал строения монастыря и заметил, что по разным углам, в пыли и обломках старых стен, то там, то тут, распиханы ценнейшие артефакты: иконы, складни, распятья и многие другие интересные вещицы. Он быстро сообразил устроить хранилище и бережно собрал старину. Часто, заброшенные иконы попадали в руки батюшки в плачевном состоянии и требовали серьёзной, кропотливой реставрации, но были и те, что отлично сохранились, не смотря на прошлые тяжелые времена. Иоанн находил в этом долю божественного вмешательства. И вот, спустя долгие годы, одну за другой, удалось восстановить большую часть драгоценных находок. К сожалению, многие так и лежали по ящикам, в ожидании добрых рук художников. Это лишь вопрос времени, как говорил Иоанн. Он досадовал, что не может заниматься хранилищем чаще – служба в церкви отнимала слишком много времени. И, хотя церковный подвал выглядел довольно запущенным, иконы там лежали по опрятным полкам, а температура воздуха и влажность отвечали нормам. Иоанн показывал хранилище только избранным гостям. Он проводил Волдановичей и Кирилла к церкви.

– В такой час тут жутковато, – проходя по пустынному храму, проговорил Иоанн, бодрым от приподнятого настроения голосом. Ночью церковь наполнялась пронырливыми тенями, призраками и раскидистым эхо.

Он проводил всех вниз по узкой каменной лестнице и отпер массивную дверь хранилища одним из ключей с внушительный связке. Сперва, хранилище не впечатляло: тёмное, сырое помещение с тяжёлым воздухом, в углах сложен хлам, деревянные ящики громоздились один на другой разноуровневыми башнями, похищая скупой свет. Марк Всеволодович Волданович всматривался в полумрак через круглые очечки.

– Знаю, на первый взгляд тут бардак, – проговорил Иоанн, словно извиняясь, – Но я проделал колоссальную работу. Освежил свои знания по хранению святынь, неплохо потратился, потрудился, но хранилище стоит вложенных в него сил. Мы отремонтировали весь подвал, я приобрел специальный увлажнитель воздуха, повесил батарею. По мере возможности слежу, чтоб условия хранения соответствовали допустимым нормам.

Гости продолжали топтаться у входа. Отец чуть смутился, он ожидал всплеска восторгов немедленно, сию же минуту.

– Нужно подойти к стеллажам, – пояснил Иоанн, – Все самое сокровенное лежит по полкам и за стеклянными дверцами шкафов.

Марк снял одну икону с полки и стал внимательно осматривать её. Восхищение не заставило себя ждать. Марк брал в руки иконы одну за другой, подолгу рассматривая каждую. Вскоре он стал расхваливать красоту столь бережно охраняемых вещей. Где-то приметил богатство и роскошь, где-то, напротив, подчеркнул скромность и мягкое исполнение, кое-что запоминалось тонкостью реставраторского мастерства. Ни у кого не возникло сомнений, что все иконы и распятья сильно намолены, стало быть – животворяще. Всё большое семейство Волдановичей успело подивиться изяществу, богатству коллекции и трудоемкой работе по её восстановлению. Иоанн слушал с улыбкой сдержанной хвастливости.

– Иоанн, это же изумительно. Натурально – клад!

– Большая часть здешних икон считается произведением искусства. – невероятно довольным голосом поведал батюшка, – Старинные книги, свитки ценны сами по себе. А как болело мое сердце, когда я только находил поврежденные святыни в обломках монастыря! Увы, многие утрачены. Древо сгнило, бумага погорела или изгрызена жучками – даже думать страшно, до чего доходит людское попустительство, черствость. Это нужно быть совсем закостенелым духом, чтоб дать погибнуть столь поразительным произведениям искусства.

Волданович в сочувствии покивал и тут же погрозил пухлым пальчиком:

– И ведь ни словом не обмолвился, а скрывал от меня такое великолепие столько лет.

Густая борода скрыла улыбку, но по блестящим скулам батюшки было понятно, как переполняет его радость.

– Придя сюда, вы и сами заметили, что место пока не готово. Я все мечтаю довести хранилище до ума – прибраться тут, оштукатурить стены. Придать вид. И не хотел раньше времени пускать гостей, но уж сегодня не сдержался.– Иоанн погладил бороду и грудь, что говорило об особом расположении духа, – А теперь и помощник имеется, – он посмотрел на диакона, – Полагаю, мой юный друг, с вашим участием работа спорится.

Кирилл протиснулся вперёд. Мямля и запинаясь, он начал изумляться:

– Батюшка Иоанн, это такая честь! Я и мечтать не мог служить под вашим началом, а уж быть введенным в узкий круг приближенных к хранилищу – для меня выше всех похвал, – Кирилл разволновался и старался накрутить во фразы побольше благодарности.

Довольный Иоанн посмотрел на Сашку:

– Хоть у кого-то достанет прыти мне помочь, – почти без укоризны бросил он сыну.

– Я рад за вас обоих, отец, – буркнул тот.

– Конечно, наипрекраснейшие иконы висят теперь в храме – прятать их тут, вдали от глаз прихожан, было бы жмотством, – батюшка отвлёкся от Сашки и неспешно побрел за остальными на выход, – Кое-что я позволил себе держать дома – те иконы, что не имеют большой ценности, но особо милы моему сердцу.

Волданович радушно улыбался, окидывая последним взглядом подвал и проговорил:

– Пора бы нам и честь знать.

Иоанн вызвался проводить гостей до ворот. Кирилл тоже было сунулся уйти, но батюшка задержал его для личной беседы с глазу на глаз. Чтоб поговорить о будущей службе и о взглядах на мир вообще. Диакон удалился в дом.

Пушистые туи вдоль каменной дорожки монастыря уютно темнели в сумерках вечера – приятная зелень среди заиндевевших земель холодного апреля. Тёмные тучи плыли медленно, низко и будто гудели от тяжести. Почва вновь поддалась ночному морозу и уже поскрипывала под ногами от инея. Поддувал ветер. Огромный каштан у боковых ворот зловеще трещал при каждом новом порыве. Когда-то, когда он был ещё зелёным и упругим, под его тенью гуляли монахи, а шаловливые поварята подбирали в траве колючие плоды. Теперь дерево скоротало свой век – каштан погиб старым раскидистым великаном и скрипел в ожидании топора. Он высох весь, за исключением одной широкой ветки, что ещё разрождалась редкими листами. Отец давно просил спилить каштан, а Сашка все пытался втиснуть его в плотную череду весенних домашних работ.

Холод быстро пробирал, Регина поежилась. Они с Сашкой чуть отстали от прочих. Она окинула взглядом каштан:

– У вашего дерева есть особая красота, – она задумчиво наклонила голову. – Оно обаятельно, словно старик, который ещё не утратил жажды жизни.

– Очень кстати ты напомнила, что каштан пора спилить.