Сезон вдохновения
- -
- 100%
- +
– Оцениваю обстановку.
– Идем. Обстановку всегда проще оценивать вблизи, – Аполлон обнимает меня за плечи, и я стараюсь не горбиться под весом его руки. Наклонившись, он шепчет мне на ухо, и по моей спине бегут мурашки от его словно пропитанного теплыми лучами солнца дыхания: – И постарайся быть милой, Клио. Я ведь знаю, ты можешь быть само очарование, если только захочешь.
– Я всегда само очарование, – бурчу ему в ответ, пока мои губы разъезжаются в отработанной улыбке.
– Не льсти себе, – даже не видя лица Аполлона, я чувствую его широкую ухмылку. – Может, ты и выглядишь как юная дева, но в душе ты вечно ворчащая злопамятная старуха, которая предпочтет просмотр очередного сериала общению с родственниками.
– А может, родственникам стоит задуматься, почему сериал мне предпочтительнее их общества? – шиплю я, забывая про улыбку. Поворачиваюсь к Аполлону и хмуро смотрю в его смеющиеся глаза. – И мне вообще‐то обидно.
– Но ты злопамятная, согласись. Из песни слов не выкинешь. Сколько раз ты мне припоминала тот день, когда я пообещал сходить с тобой к Посейдону и забыл об этом.
– Я не виновата, что у вас память короче вспышки у фотоаппарата. И тогда ты поступил как…
Не дав договорить, Аполлон сгребает меня в охапку. Я ощущаю его стальные мышцы, перекатывающиеся под тонкой тканью рубашки, и в нос мне тут же ударяет хвойный запах с нотками чего‐то, что я никак не могу угадать. Аполлон сжимает меня руками, не давая вырваться из объятий, и приподнимает в воздух. Я тихо охаю, когда ноги перестают касаться земли, на что бог только смеется.
– Я тебя все равно люблю, моя потрясающая, невероятная, могущественная, мудрая, прекрасная, но злопамятная Клио, – его голос, созданный для сладкозвучных песен, рождается в груди, и я ощущаю это каждой клеточкой своего тела. – Может статься, что я люблю тебя именно за то, что ты помнишь каждое мое прегрешение и, что еще более важно, каждый мой добрый поступок. Вторых, я надеюсь, все же больше.
– На чуть-чуть, – хихикаю и, сдаваясь, затихаю в его руках.
Я словно купаюсь в лучах света, и они расплавленным золотом скользят по моему телу, уничтожая тьму снедающей меня тревоги. Мне так хорошо, что хочется оставаться в его объятиях вечно, но мой слух ловит ставшие тише голоса остальных муз. Без сомнений, нас уже заметили. Морщусь, но ничего не поделаешь, поэтому я едва слышно шепчу:
– Пойдем, пришло время твоей ежегодной речи.
– Как будто музам вообще нужно мое вдохновляющее напутствие, – Аполлон тяжело вздыхает, но послушно отстраняется.
– Ты удивишься, но иногда вдохновение требуется и тем, кто вдохновляет остальных, – пытаюсь улыбнуться, но уголки губ сами собой ползут вниз.
Аполлон меня уже не слышит, широко шагая к оставшимся музам, поэтому я следую за ним. Сестры, как и я, тянутся к богу, будто тоже желая ощутить на себе его лучезарный свет. И Аполлон щедро делится своим сиянием с нами. Смеясь, он шутит и подмигивает, бросая по фразе каждой. Это напоминает раздачу корма голодным собакам.
Улыбаюсь всем и никому одновременно и присаживаюсь рядом с Талией. Та сразу же напрягается, я вижу, как судорожно сжимаются пальцы ее рук, а пухлые губы превращаются в тонкую линию. Мне хочется думать, что это из-за наступившего сезона Вдохновения, но внутреннее чутье подсказывает, что все не так просто.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, поворачиваясь к Талии. – Терпсихора сказала, что тебе было плохо.
– Все в порядке. Прости, что не смогла пойти с вами на выставку, мне очень жаль, – сестра кусает нижнюю губу и смущенно поднимает на меня взгляд.
Напряжение медленно покидает ее тело, но не глаза. В их голубой глубине черными крапинками продолжает сидеть животный ужас. Это пугает меня, равно как и отчаяние, что чувствуется в изломе бровей Талии. Она всегда казалась беспечной, этакой бабочкой, перелетающей с цветка на цветок, и я впервые задумываюсь: быть может, она так часто перебирается с места на место не для того, чтобы увидеть больше красот, а чтобы сбежать от чего‐то? Или кого‐то, кто с легкостью может сломать воздушные крылья. Мысль не успевает окрепнуть в моей голове. Ее, словно сильный порыв ветра, сдувает звонкий голос Аполлона:
– Вот и наступил очередной сезон Вдохновения, о мои вечные спутницы! Вы раскрываете таланты смертных, сеете семена добра в их душах и наполняете их краткие жизни смыслом. Вы лепите из первозданного хаоса произведения искусства, трогающие сердца. Каждая из вас – творец собственной вселенной, заключенной в эпосе, истории, трагедии, комедии, священных гимнах, танцах, музыке, любовной поэзии и науке, – Аполлон поочередно смотрит на нас, называя сферу каждой. – Ваши силы равны, как и ваши творения. И все же каждый год мы собираемся на Олимпе, чтобы провести сезон Вдохновения. Двенадцать великих богов наслаждаются вашими талантами, избирая одну из вас победителем. Как и в прошлые сезоны, Зевс исполнит одно желание выигравшей. Правила не поменялись, вы должны представить нечто уникальное, каждая в своей области. На каждой неделе вы поочередно должны будете устроить встречу, а сам финал состоится в день летнего солнцестояния.
– И пусть удача всегда будет с вами, – бубню я, и Талия прыскает со смеху. Каллиопа неодобрительно косится в нашу сторону, и мне с трудом удается сдержаться и не показать ей язык.
– А теперь, раз мы закончили официальную часть, предлагаю нагрянуть к Дионису, – хлопает в ладони Аполлон и озорно улыбается.
Его слова встречают улыбки и восторженные голоса. Сестры поднимаются с упругой травы, и я запоздало присоединяюсь к ним. На краткое мгновение меня тоже охватывает дурман. У Диониса я смогу расслабиться, забыть о своих переживаниях и отдаться безумному веселью. Мне приходится впиться ногтями в ладони, чтобы вернуть себе самоконтроль. У меня есть другие, более важные дела. Не собираюсь рисковать вечным счастьем ради пары часов блаженного забытья.
Осторожно касаюсь пальцев Аполлона, задерживая его подле себя. Он наклоняет голову и, прищурившись, смотрит на меня непривычно внимательно.
– Ты не пойдешь, – изрекает он, и я киваю. – Почему?
– У меня есть другие дела.
– Ты перестала появляться на Олимпе, Клио. Иногда я боюсь, что забуду твое лицо.
– Ты всегда можешь навестить Каллиопу, чтобы освежить память.
– Не говори глупостей, – мягко качает головой Аполлон. – Ты – это ты, Клио. Вы с Каллиопой близнецы, но я скучаю по твоему лицу. Почему ты проводишь почти все время среди смертных, а не рядом с равными себе?
– Историю сложно писать со стороны.
Аполлон касается моей щеки и ловит взгляд. В этот момент я ясно вижу, что за молодым лицом скрывается многовековая мудрость бога, из грозной сущности превратившегося в обычно легкомысленного и романтического персонажа мифов у людей, но на самом деле не растерявшего и толики своей силы.
– А на самом деле?
– У смертных так мало времени. Это наполняет их жизнь смыслом, делает каждое действие, каждое чувство ярким и незабываемым. Когда я с ними, то чувствую себя обычной, – я улыбаюсь, вспоминая Жанну д’Арк с картины Адама. – И это позволяет моему сердцу не зачерстветь. Не забыть, что в мире кроме веселья есть еще и грусть, а к счастью изредка примешивается боль. На землях смертных я чувствую гармонию.
Рука Аполлона падает, и я ощущаю ушедшее тепло его пальцев как заход солнца. Он улыбается и отступает от меня, на его лице написана грусть.
– Во Вселенной есть и боги, и люди. Не забывай о первых, любя вторых.
Аполлон не дожидается моего ответа и идет вслед за музами. Я смотрю на удаляющиеся спины сестер, и на миг меня бросает в собственный кошмар. Пальцы сжимают ткань блузы на груди, и я с трудом заставляю себя дышать ровно. Слова Аполлона, сказанные с укором, вызывают непонятное чувство горечи. Мне вспоминаются все искренние и лицемерные поступки сестер и богов, все наши слабости и сильные стороны.
Небожители всегда разделяли себя и смертных, без устали перечисляя, насколько они лучше людей. Но я слишком долго прожила в обоих мирах, чтобы не задаться вопросом: может, мы не так уж сильно и отличаемся от тех, на кого привыкли смотреть свысока?
Глава 6
Я в который раз сверяюсь с адресом, написанным Адамом на листке бумаги, и только тогда решаюсь позвонить в домофон. Мужчина почти сразу же открывает, и я захожу в подъезд. Дверь застеклена непрозрачным стеклом, которое смягчает свет и делает короткий коридор тыквенно-оранжевым. Мои каблуки цокают по полу, и в каждом шаге звучит робость. Захожу в лифт и полной грудью вдыхаю запах дерева, которым он отделан. Если закрыть глаза, то можно представить, что ты стоишь на широкой ветке дуба, а шум механизма, поднимающего кабину на нужный этаж, – это шепот листьев.
Я выхожу из лифта и вижу Адама в растянутой белой футболке и серых трениках. Он восторженно улыбается, как будто я Санта-Клаус, принесший подарки, а за окном хлопьями валит снег. Адам распахивает дверь и приглашает меня внутрь, помогая снять легкое пальто и не прекращая с восторгом рассказывать о том, как прошла выставка. Поверить не могу, что она была только позавчера. По моим ощущениям, прошла уже пара месяцев. Я морщусь и трясу головой. Олимп всегда на меня так действует. Побывав там и пообщавшись с богами, я теряю связь со временем.
– Проходи, – Адам широким жестом указывает на коридор с несколькими дверьми. С его губ не сходит улыбка. – Если хочешь, можем сначала выпить чаю. Я как раз вчера ходил в магазин и купил нового печенья.
– Нет, спасибо. Я не голодна.
– Отлично, тогда пойдем в мастерскую.
Он со звонким хлопком соединяет ладони и ведет меня в одну из комнат. Это оказывается спальня, и я невольно задерживаю шаг. Обстановка далека от изысканности или тем более роскоши, к которой я привыкла на Олимпе, но внутреннее напряжение неожиданно покидает меня. Здесь все пропитано уютом. Мой взгляд скользит по абстрактным картинам пастельных цветов, украшающим стену, по кровати с горой подушек и вязаным пледом. Внимание цепляется за чашку, поставленную на тумбочку, и тарелку рядом с ней, на которой остались крошки песочного цвета. Должно быть, от того печенья, которое упомянул Адам. На полках вместе с книгами стоят растения. Зеленые лианы висят над полом, слегка раскачиваясь от ветерка, залетающего в комнату через открытое окно. Среди них я замечаю гирлянду, сейчас выключенную и напоминающую капли росы.
Нагоняю Адама у еще одной двери, ведущей из спальни, и украдкой вздыхаю. Если я когда‐то смогу осесть где‐нибудь, не боясь подозрений смертных и вмешательства богов, то мой собственный дом будет похожим на квартиру Адама. Таким же зеленым и уютным. Теплым.
– Любишь «Доктора Кто»? – спрашиваю я, кивая на деревянную модельку ТАРДИС, которая стоит на рабочем столе около закрытого ноутбука.
Там же замечаю рамку с фотографией Адама и какой‐то девушки. Они улыбаются, но расстояние между ними кажется больше, чем между Ирландией и Канадой, разделенными океаном. Кошусь на кровать с двумя тумбочками, одна из которых выглядит пустой и покинутой. Она девственно чистая, нет даже следов от чая или кофе, которыми разукрашена ее соседка.
– Она сказала, что я посвящаю слишком много времени картинам, – говорит Адам, и я вздрагиваю оттого, насколько тихим стал его голос. Художник тоже смотрит на кровать, и по отрешенному взгляду я догадываюсь, что в его голове проносится калейдоскоп воспоминаний. – Эмили никогда не понимала моей страсти к рисованию, считая это ребячеством даже после того, как я начал получать деньги за свои работы. Почти каждый день она говорила мне, что я ее не ценю и картины для меня важнее, чем она. Я пытался бросить рисовать. Прожил без кисточки целых три месяца, – Адам хмыкнул, и его губы скривились. – Худшие три месяца в моей жизни. В итоге Эмили ушла от меня, а я не стал ее останавливать и вместо этого вернулся к рисованию. Наверное, я просто отвратительный человек, раз променял любовь на карандаш и бумагу. Но без них я не могу прожить и дня, а без Эмили… Прошел год с тех пор, как она собрала свои вещи и ушла, но я не чувствую себя сломанным. Наоборот, теперь мне дышится свободнее.
Откровенность Адама и его душа, которую он только что добровольно раскрыл, – это удивляет меня, вызывая непривычную оторопь. Не знаю, что сказать и стоит ли говорить что‐либо вообще. Смертные никогда не делились со мной подобными тайнами, для них я не была близким человеком, которому можно рассказать о своих тревогах. Почти всегда, узнавая историю жизни тех, кого я вносила в свою летопись, я сразу же уходила. С обычными, непримечательными смертными я тоже никогда не дружила. Так, изредка давала советы, теша свое самолюбие.
Если подумать, то я всегда словно стояла на улице, заглядывая в окна и следя за чужими жизнями. Наблюдала, но не вмешивалась. Даже сестры редко откровенничали со мной, как и я с ними. Неожиданная боль прострелила сердце, заставляя поджать губы. Дело во мне? Что со мной не так, раз я никогда не сближалась со смертными, не подпускала к себе слишком близко бессмертных, за исключением нескольких небожителей? Или со мной все в порядке, а то, что люди не делятся своими чувствами с жителями Олимпа, – естественный порядок вещей?
То ли заметив мое замешательство, то ли просто решив сменить тему, Адам передергивает плечами, и снова на его лице загорается улыбка.
– А отвечая на твой вопрос – да, я люблю «Доктора Кто». Особенно Десятого, Дэвид Теннант идеально его воплотил на экране. Когда я учился в колледже, то вместе с друзьями ходил на мероприятие, посвященное сериалу. И там, представляешь, мне сказали, что я чем‐то похож на Десятого доктора. Поведением, скорее всего. К моему превеликому сожалению, с Теннантом у нас ничего общего.
Мне с трудом удается улыбнуться. Мой взгляд притягивает фотография с Адамом и Эмили, а мысли в расстройстве кружат в голове, поэтому я рада, когда мужчина открывает деревянную дверь и проходит в еще одну комнату, присоединенную к спальне. По сравнению с той она совсем небольшая, но огромное, почти на всю стену, окно делает мастерскую непохожей на каморку. Около мольберта стоит деревянный стул с потертым сиденьем, а верх комода сплошняком покрыт разнообразными кисточками, карандашами и другими инструментами, названия которых мне неизвестны. Подозреваю, в ящиках дела обстоят не лучше. В сторонке, прислонившись к стене, покоятся законченные или находящиеся в процессе картины, от которых я с трудом отвожу взгляд.
Адам жестом указывает на кресло.
– Как мне сесть?
– Как хочешь, – машет рукой он. – Я буду делать зарисовку, набросок с твоим лицом, и чтобы правильно отразить его на итоговом варианте, мне сначала надо потренироваться.
Я киваю и пытаюсь расслабиться в кресле, но у меня не получается. Слышу, как за пределами мастерской сигналят машины, лают собаки и кричат дети, играющие в догонялки, но тут царит тишина. Глубокая и всепоглощающая, она похожа на тьму, которую создает Геката. Взгляд Адама тоже не способствует тому, чтобы я успокоилась. Он смотрит так пристально, будто хочет оголить мою душу, заглянуть в саму суть моего существа. Он смотрит как бог, но его глаза вдобавок затуманены идеями. Я едва сдерживаю смех. Никогда бы не подумала, что буду чувствовать себя неуютно под внимательным взглядом смертного.
– Расслабься, пожалуйста, – просит Адам, и я честно пытаюсь, но не могу.
Штаны и футболка с логотипом «Ведьмака» вдруг кажутся тесными, как будто за эти несколько минут они стали меньше на несколько размеров. Ладони потеют, а щеки начинает покалывать от румянца. Здесь слишком тихо. Беззвучие вкупе с невозможностью занять себя чем‐то пробуждают в моей голове сотни мыслей, которых я предпочла бы не думать.
– Можешь включить музыку?
– Я предпочитаю работать в тишине, это позволяет лучше погрузиться в работу. Надеюсь, тебе это не причинит больших неудобств. Можешь надеть наушники, если хочешь.
– Полагаю, ты против и разговоров?
– Нет. Наоборот, мне интересно узнавать своих моделей. Так я лучше могу передать их характер на холсте.
Медленно выдыхаю, пытаясь обуздать собственные мысли. Цепляюсь за согласие Адама так жадно, что на миг мне становится стыдно. Но остаться наедине со своими мыслями, от которых я слишком часто бегу, еще тяжелее, поэтому откидываюсь на спинку кресла и прочищаю горло.
– Что будет на картине?
– Княжна Тараканова.
Поднимаю брови, удивленная выбором Адама. Самозванка, представившаяся принцессой и с легкостью фокусника менявшая свои личины в прошлом. Она не отказывалась от своей легенды до самого конца, настаивая на том, что является истинной наследницей престола.
– Почему она? Не многие знают о русской княжне Таракановой, тем более здесь, во Франции.
– Меня всегда интриговали такие люди. Они то ли носили маску, то ли говорили чистую правду; часто это является тайной даже спустя сотни лет. Как бы то ни было, им всегда приходилось играть какую‐то роль, и слишком часто они выбирали ее не сами.
Задумчиво прикрываю глаза, чуть морща лоб. Я не уделила девушке много времени, сосредоточившись на бунте Пугачева и войне за независимость в США, о чем до сих пор жалею. Потрать я чуть больше внимания и сил на историю лжепринцессы, не гадала бы вместе со всем миром о том, кем она являлась на самом деле.
– Она пришла на бал, смотрит на кружащиеся пары. Часть лица княжны скрыта в тени, как и темная мужская фигура, что держит ее за плечи, – отвлекшись, я не сразу вникаю в рассуждения Адама. Но с каждой его фразой в моем воображении зажигаются искры, освещающие картину, которую Адам рисует при помощи слов. – Она со страхом и нерешительностью смотрит на танцующих аристократов, не замечая жадных, алчных взглядов, которые на нее украдкой бросают некоторые гости. Княжна слегка подается вперед, ее пальцы сжимают веер, и мы понимаем, что, несмотря на неуверенность, она отчаянно хочет присоединиться и отдаться танцу.
– Этот мужчина, который держит ее, – кто он? Один из союзников или…
– Он – воплощение ее амбиций, которые в итоге приведут княжну Тараканову в камеру Петропавловской крепости. Это и люди, поддержавшие самозванку ради своей выгоды, и ее собственное желание стать кем‐то значимым, получить больше наживы. А может, она просто хотела, чтобы мир узнал правду. Как все было на самом деле – неизвестно, – Адам пожимает плечами и снова принимается рисовать что‐то карандашом. – Но она рискнула всем и проиграла.
– Стоила ли такая игра свеч?
– Только благодаря ей княжна осталась в памяти людей. Твоя древнегреческая тезка даже не задалась бы этим вопросом.
Хмыкаю, но не поправляю Адама. Я люблю историю, для меня нет ничего слаще шороха страниц в летописи и будоражащего зова великих событий, происходящих в мире, но мне до сих пор непонятно отчаянное стремление смертных пожертвовать, рискнуть всем, только чтобы мелькнуть в хронике. Они гонятся за славой так, будто это кислород, без которого нельзя обойтись. Родись я смертной, хотела бы прожить тихо и незаметно. Оставить после себя след – почетное, но чересчур жертвенное дело, которому надо отдать всего себя.
– Чего я не понял тогда на мосту? – Я хмурюсь в ответ на неожиданный вопрос, и Адам, вертя в пальцах карандаш, встречается со мной взглядом. – Ты намекнула, что я ошибся, но в чем? Разве я сделал неправильные выводы? Я же ясно видел, что ты расстроена из-за какого‐то человека, и по разочарованию на твоем лице можно было понять, что это не первый встречный или обычный знакомый.
– Почему для тебя это так важно?
– Прости, это не мое дело, – тут же тушуется Адам, и на его загорелой коже проступает румянец. – Мне все с детства твердят быть сдержаннее, но когда мне что‐то интересно или я загораюсь какой‐то идеей, то не могу остановиться. Настойчивость – отличное качество, но я не знаю в нем меры. Поэтому извини, не хотел тебя обидеть.
Потираю переносицу, массируя ее кончиками пальцев. Мне хочется отплатить Адаму за его открытость, пусть в глубине души я и понимаю, что откровенность – не яблоко, за которое надо отдать деньги.
– Я была разочарована, ты прав, – все же решаю поделиться с Адамом. Не могу точно описать это странное чувство в груди, но почему‐то мне кажется, что мужчина поймет меня. А если даже не поймет, то хотя бы не осудит. – Только не в ком‐то другом, а в себе. Тяжело признавать, что раз за разом ты наступаешь на одни и те же грабли, но не можешь найти дороги, на которой они бы не лежали.
– Кто он?
– Тот, с кем я ни в коем случае не должна была связываться, – кратко отвечаю я, уже жалея, что не проигнорировала первый вопрос. Заправив волосы за уши, достаю телефон и беспроводные наушники, которые мне подарила Терпсихора в прошлом месяце. – Я все‐таки послушаю музыку, если ты не против.
– Конечно, – Адам выглядит погрустневшим, но ничего больше у меня не спрашивает. Не пытается продолжить разговор, который я не слишком изящно закончила. – Как тебе удобнее.
Выдавливаю из себя улыбку и включаю песню, которую услышала вчера по радио. Увеличиваю громкость, чтобы заглушить мысли. Не понимаю, что со мной происходит. С того кошмара я сама не своя. Меня посещают странные мысли и чувства, о которых раньше я даже не думала. Не подозревала, что они могут у меня возникнуть. Меня всегда устраивала моя жизнь. Да, случались плохие дни, когда весь мир, казалось, был против меня. Но в общем и целом я была счастлива. Так почему сейчас я чувствую себя как дикая птица, которую силой затолкали в клетку и заставляют петь для услады чужих ушей?
Услышав сигнал телефона, я хмурюсь. Звучат финальные аккорды, и на мгновение наступает тишина. Одна песня закончилась, а вторая еще не наступила. Именно в эту секунду я вижу сообщение, от которого сердце тут же пускается вскачь.
«Я соскучился. Ты свободна?»
Я не должна этого делать. Не должна, не должна, не должна. Стоит ли последующая боль кратковременного блаженства? Стоят ли муки совести недолгого забытья? Мой взгляд мечется с Адама со сведенными к переносице бровями на высвечивающееся сообщение и обратно. Я столько раз обжигалась, почему же меня все еще тянет к пламени? Ответ прост, и я его знаю. Он вспыхивает в моей голове в тот же миг, как пальцы выбивают короткое «да».
Только в огне я чувствую себя по-настоящему живой.
В следующий миг я осознаю, что успела начаться другая песня и солист «Citizen Soldier» уже поет о том, что не может найти дома, куда бы ни пошел [3]. Бессердечно обрываю его голос, от которого у меня всегда идут мурашки по коже, и нажимаю на кнопку блокировки. Экран окутывает непроглядная чернота. Закрываю глаза, и она смешивается с тишиной в моих ушах. Но под веками все равно, словно выжженное, остается имя отправителя.
Зевс.
Глава 7
Плавно открываю глаза, не шевеля больше ни единым мускулом. По комнате, которую я снимаю в Париже, гуляют мягкие тени. На лицо словно надели вуаль, и я смотрю на мир сквозь полупрозрачное кружево. Оно приглушает цвета, но не эмоции. От невыразительности окружающего пространства они становятся только острее.
Взгляд медленно путешествует по небогатому убранству, пока не возвращается к песочным часам, с которых и начал этот путь. Они стоят на подоконнике, и песок в них кажется серым от бесцветного неба, а обычно сверкающее золото, которыми украшены металлические части часов, выглядит как грязная, старая и к тому же некачественная подделка. Мебель в комнате тоже не отличается новизной, только на этот раз ее плачевное состояние – не обман зрения. Высокий и узкий шкаф, одна из створок которого представляет собой зеркало, исцарапан, нижний правый угол как будто кто‐то погрыз, а на гладкой поверхности зеркала виднеются многочисленные отпечатки пальцев. На стуле, около которого стоит мой так и не разобранный чемодан, валяется одежда. Я была в ней вчера, пока Зевс не сорвал ее с меня, желая поскорее ощутить жар обнаженной кожи.
Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, что вторая половина кровати пуста. Наверное, со мной что‐то не так, если с каждым разом это делает мне все больнее. Другой на моем месте уже давно бы привык и не чувствовал себя так, словно ему заживо вспарывают грудину, ломают ребра и достают еще трепыхающееся, как рыбешка, сердце. Или ушел бы. Я не могу ни того, ни другого.
Я снова повторила ту же ошибку, понимая, чтó произойдет дальше, но все равно делая вид, что не осознаю последствий. Все это повторялось уже десятки, если не сотни раз. Зевс оставался со мной лишь трижды. Самые лучшие утра в моей жизни. Кривлюсь, понимая, как жалко это выглядит. Я нуждаюсь в нем так, как будто он кислород. Как будто я тону, а он – глоток свежего воздуха. Но вопрос в том, спасет ли он меня или только продлит агонию.