Сеть Сирано

Ольга

Ну что тебе сказать про Зурбаган? Пока у нас отличная погода. И, оказывается, не так страшны звери, проживающие там, как их малюют. Но это становится ясно потом, после их внимательного рассмотрения.

А сначала было жутковато. Вот, думаю, приду. Встану как дура. Буду ждать. Или наоборот, приду, а меня уже ждут. Здрасти-здрасти, я – Оля, и у вас тоже хорошее имя. А дальше о чем говорить? С незнакомым, в общем-то, человеком. Это мама его еще как-то знает, а для меня эта встреча, как ныряние в прорубь. Туда – пожалуйста, обратно – спазм сосудов. Первое свидание все-таки, надо ж понимать!

Доктор Дима ждал меня у памятника застреленного поэта. У того, который на Маяковке. Еще один застреленный поэт стоит на Пушкинской, другой – сторожит Красные ворота, повешенный поэт дежурит на Тверском бульваре, отравленный алкоголем – на Страстном. В общем, все довольно мрачно. Но почему-то именно в этих памятных местах наиболее часто назначают свидания. У меня-то опыт небольшой, а вот Ирка рассказывала. Чаще всего она встречалась в каком-нибудь кафе. Редко у памятника Пушкина, еще реже у Есенина, у Высоцкого – всего один раз, но самое удобное место было на Маяковке. Прямая ветка от нашего дома, десять минут и на месте.

Иду, и уже издалека вижу – стоит у памятника одинокий мужик, в руках зонтик. Хорошо, что не цветы. Куда бы я этот веник сунула? Июшенька меня иногда баловал, но стойкая привычка к получению хоть и скромных, но подарков, у меня еще как-то не выработалась.

– На что жалуемся? – деловито поинтересовался доктор.

– На потерю аппетита, – нашлась я.

– Тогда просто погуляем? – обрадовался он.

Я тут же вспомнила про суши. С чего это мама взяла, что меня сразу поведут в ресторан? Но это и к лучшему. Быстренько погуляем – быстренько разбежимся. Приду засветло, успею рассказать маме о результатах проведенного эксперимента.

От Владимира Владимировича мы бодро зашагали к Александру Сергеевичу, от Александра Сергеевича – к Сергею Александровичу, потом по бульварам и пешеходным зонам к пожившему, по сравнению с первыми тремя, Булату Шалвовичу. За все время путешествия мне не удалось вымолвить ни слова, зато доктор Дима болтал безумолку, за что я ему была бесконечно благодарна. К концу пройденного пути я все-таки набралась наглости и честно призналась, что у меня, таки, прорезался аппетит. Но вовсе не для того, чтобы раскрутить его на безумные траты, а чтобы оригинально закончить наши бесполезные скитания. Мол, благодарствуем, лечение возымело свое действие, а все дальнейшие потуги будут крайне нежелательны и даже вредны. На что доктор Дима ответил, что без закрепления положительного эффекта он меня не отпустит. Медицинская этика не позволяет. Короче, пришлось пролечиться еще и в «Стар Баксе». Не суши, конечно, но тоже, типа, ресторан.

За едой я немножко расслабилась, почувствовала себя свободней, язык сам собой развязался, и теперь уже пришла очередь доктора Димы внимательно наблюдать за пургой, которую я несла.

Расстались мы вполне довольные друг другом. Доктор обещал звонить, не бросать на произвол судьбы свою пациентку. На что пациентка нагло подставила свою пузатую щеку, и бедному парню не оставалось ничего другого, как запечатлеть на ней нежный врачебный поцелуй.

Настроение в тот памятный вечер у меня было прекрасное! Первый блин – и сравнительно не комом. По сравненью с чем? С остальными блинами, которые потом посыпались на меня, как из рога изобилия, по одному лишь мановению маминой волшебной клавиатуры.

Через день было новое свидание с новым дяденькой. На это раз я подготовилась лучше. Почистила перышки, разоделась в пух и прах, и даже имела глупость взгромоздиться на каблуки. Дяденька приехал в драных джинсах, вытертой косухе и кедах на босу ногу. Зато его машина сверкала, серебрилась и напоминала своими размерами скромный загородный коттедж, в которой все было предусмотрено для долгой и счастливой жизни. Мы даже не выехали из нашего двора. Так и просидели весь вечер в бардово-кожаном салоне, любуясь за весенними свадьбами дворовых сук и кобелей. Стас (так звали моего визави) долго и подробно рассказывал мне про суровую школу жизни, которую ему довелось пройти. Про всех своих одноклассников, одногруппников и однолагерников. Про маму, папу, сестру и жену, с которой давно в серьезных контрах из-за сына. Не дает, блин, с ним встречаться. На слове «блин» он откинул какую-то крышечку, за которой высветился мини-бар. Достал оттуда коньяк, две рюмки и шоколадку. Выпили. Закусили.

Потом он сразу полез мне под юбку, но как-то вяло полез, лениво. Не хошь, типа, не надо, можно просто так поговорить. Мне самому это дело надоело. Азарта нет. А без азарта какое удовольствие? Бабу на любом углу купить можно, дефицит стал в дефиците. А если баба всегда под рукой, то желание пропадает. А его, это желание, не купишь! Вот потому и решил попробовать столь оригинальный способ распалиться. Но пока что-то не получается.

– А ты влюбиться не пробовал? – спросила я.

– Да в кого? – вздохнул Стас, – кругом одни проститутки.

Снова выпили, снова закусили. Стас музыку включил. Как ни странно, Вивальди. Антонио. Концерт для продольной флейты, струнных и клавесина фа, до и ля мажор, пояснил Стас. Цепляет, типа, сука. Опять-таки, камерный оркестр Франца Листа.

– Ференца, – поправила я.

– Да ни одна хрень! – в сердцах сказал Стас и разлил по третьей.

– Ну, мне пора, – сказала я.

– Что, даже чаю не выпьешь? – ради приличия спросил он.

– В другой раз, – сказала я.

Другого раза, естественно, не было.

Потом был еще один автолюбитель, который довез меня до заправки на другом конце Москвы и сразу домой. Третий пригласил в лес по грибы. Четвертый – пофотографироваться в его студии топлес. Пятый попался нормальный, и мы с ним еще целую неделю переписывались. Шестой, наконец, сводил меня в ресторан. Ну что вам сказать про суши? Разваренный липкий рис в обертке из рыбы не первой свежести. Если, конечно, все это дело окунуть в соевый соус, то проглотить можно, а вообще, не советую. А потом, вилок у них не допросишься, одни палки. Короче, каменный век.

Периодически возникал доктор Дима. С ним мы как-то быстро сошлись, но тут стал ребром вопрос койки. Я, если честно, еще была не готова. Чего не скажешь о нем. Жил Дима хоть и скромно, но чистенько. А главное уединенно. То есть место для проведения интимных встреч у него имелось. Дело было за малым. А тут как раз я подвернулась, с проклюнувшимся аппетитом. Как не крути, но искусственное воздержание давало о себе знать. Единственное, что меня притормаживало, что я у него такая не одна. Из этой сети каждый день свежую бабу можно вылавливать. Даже у мамы сложилось впечатление, что доктор оттуда буквально не вылезает. Когда только успевает эскулапством заниматься – непонятно.

Еще есть одна причина, тормозящая близость, и довольно серьезная. Ведь до Илюшеньки у меня никого не было. Первый опыт и пока последний. Надо, конечно, наверстывать, хотя бы для повышения собственной самооценки, но решиться на это нелегко.

Ну, ничего-ничего! Где наша не пропадала! Возьму вот, и кинусь во все тяжкие. Ему назло, себе на радость. Вот только на радость ли?

Димино приглашение в гости на блины оказалось весьма кстати. Вот и проверим заодно, можно за него замуж выходить или нет. Тетя Надя Чигавонина говорила, что именно таким необычным образом мужчина проверяется на умение вести домашнее хозяйство. Но разве этого достаточно для семьи? Пусть он хоть весь упечется, а если нет любви, то и блины не в радость.

Блины Дима держал в морозилке. К моему приходу он их просто разогрел в микроволновке и подал на стол. Засчитывать эту процедуру за готовку или нет, я так и не решила. Но те здоровые, которые были с вишнями, оказались очень даже ничего. Мы их бодро залакировали чаем и сразу пошли укладываться. А что, собственно, тянуть? Не первое свидание все-таки.

Дима был нежен, заботлив и внимателен. Ни хухры-мухры – доктор! Не зря же они всякую там анатомию изучают, инстинкты, рефлексы, органы пищеварения. И не пищеварения, впрочем, тоже.

С самого начала меня била крупная неуправляемая дрожь. О полном и безоговорочном расслаблении, сопутствующем любой мало-мальски ощутимой капитуляции, не могло быть и речи. Какое там расслабление? Чем дальше в лес, тем страшнее волки. Мне пары наших предварительных свиданий оказалось недостаточно, чтобы полностью обрести уверенность в своих силах и проникнуться доверием к партнеру. Но доктор Дима довольно умело свел все мои страхи на нет. То, что в учебниках по сексологии, принято называть прелюдией, длилось так долго и так профессионально, что он сам мог бы уже и не входить. И так все случилось. Но я, как порядочная пациентка, не могла оставить своего благодетеля без соответствующего вознаграждения. Потом он меня снова немножко полечил, потом я его, потом мы по обоюдному согласию объединили эти два процесса, короче, в общем и целом – блины удались.

Дима просил меня остаться до утра, но я решила не форсировать события. Переживал он недолго. Вызвал такси, и я вернулась домой еще до полуночи.

На кухне меня ждала мама.

– Что-то ты рано сегодня, – удивилась она.

– И рано – плохо, и поздно – плохо, тебе не угодишь, – сказала я.

– Что-нибудь случилось? – спросила мама.

– Случилось.

– Ты поссорилась с Ильей?

– Хуже. Я ему изменила.

Повисла пауза. Мы сидели друг против друга.

– С кем, если не секрет? – нарушила тишину мама.

– Ты все равно не знаешь, – ответила я.

Она не стала допытываться. Просто сидела и смотрела на меня широко открытыми глазами. Наконец до нее дошло:

– А как же твоя диссертация?

– Причем здесь моя диссертация?

– Ты хочешь сказать, что это никак не скажется на защите?

– Никак не скажется, – соврала я.

– Ты хорошо подумала? – спросила мама.

– Я хорошо подумала.

Снова повисла пауза. Я встала из-за стола и пошла к себе.

– Спокойной ночи, мамочка.

– Хороших тебе снов, Олюшка.

Ну не смогла я ей сказать правду, не смогла! Эта защита была ей дороже, чем мне. Только вот непонятно, почему? Наверное, сама когда-то хотела. Но не удалось. И не удалось, наверняка, из-за меня. И вот теперь! Мечта почти осуществилась. Хотя бы так. С моей скромной помощью.

Ну, не смогла я ей сказать, не смогла!

Тетка

Вот уже целых одиннадцать дней прошло, а от Марата ни слова. На сайт выходит по несколько раз в сутки, а нас, бедных игнорирует. Нас! Всех из себя венценосных! Обремененных замками, поместьями и многочисленными акрами земли в нескольких лье от долины кроликов и виноградников. А еще рыцарь! Колено, блин, преклоненный! Так бы и послала его на гильотину за злостное неисполнение своих рыцарских обязанностей. Или в пастухи разжаловала. Пусть себе резвится с какой-нибудь одноразовой, если счастья своего не распознал. Нам на это наплевать. Мы все это проходили. Не так давно, каких-то тридцать лет назад. И что, Тюльпан, ты до сих пор не утомился? Все ищешь, не пойми кого.

Неудивительно. И мы не поумнели. Опять мы терпим и чего-то ждем. Разбрасываемся и этим же гордимся. Нам, типа, всем таким из себя распринцессам, по уставу не положено. А может, хрен с ним, с уставом? Кто нам может запретить? Мы сами себе церемонемейстеры. Пора бы уже научиться учиться хотя бы на своих собственных ошибках. Если Марат не идет к Джоанне, то она вполне может себе это позволить. В лучшем случае он промолчит, в худшем – пошлет куда подальше. И пусть пошлет. Нам только этого и надо. Чтобы кончилось, наконец, это сумасшествие.

Тетка влезла в черные списки и вскрыла свою тайную переписку.

Я, посмотрю, хотя б одним глазком.

Любовь моя, я по тебе скучала. Вся истомилась, соком истекала. Но верность сохранила ненапрасно. Каких-то тридцать лет! Какая малость пред вечностью в твоих глазах. Теперь я своего не упущу. Уж не такая я и дура.

Тетка открыла серое окно и застучала по клавишам:

Джоанна – Марату. 11 часов, 32 минуты.

– Сир! Не так давно я имела неосторожность пригласить вас к своему шалашу. «Вэлком», сказала я, на что вы ответили – «Форева!» Оказанная вам честь еще не дает вам права так вероломно распоряжаться нашим гостеприимством. Чу! Как вы резвитесь с неугодными нам пастушками на наших же припойменных лугах. Если это будет продолжаться впредь, то мы, Николай второй, будем вынуждены отказать вам от дома и растрезвонить по всему румбовскому околотку, что вы никакой не рыцарь, а обыкновенный пастух, потерявшийся в трех телках. За сим – прощаюсь. Пока еще вся не ваша — Джоанна.

Вполне довольная собой, тетка развернулась, чтобы уйти, но, увидев на экране долгожданные красные буковки, извещающие о выкате из кустов рояля, решила на минутку остаться. И не пожалела об этом, буквально через мгновенье запылало желтое окно.

Марат – Джоанне. 11 часов, 39 минут.

– Не покидай меня, долгожданная! Не оставляй наедине с моими печалями! Тоска по тебе разрывает мое сердце. Я так измучен, обескровлен, изможден… (целую край твоих одежд). Разве я мог подумать, что ты еще не забыла меня? (ладонь у сердца, горячий взор) Какие нафиг пастушки! За один твой мимолетный взгляд я готов отдать все радости своей неугомонной плоти. (здесь я лукавлю! Строже бди!) Скажи мне лишь, чем заслужил я столь высокое доверие, и что могу я предложить взамен?

Джоанна – Марату. 11 часов, 46 минут.

– Довольно вольностей! Я – неподкупна! Что ты, мой бойкий, можешь предложить владелице немыслимых сокровищ?

Марат – Джоанне. 11 часов, 51 минута.

– Аленький цветочек! Жемчужин черных доверху рюкзак! Рубинов пьяных, изумрудов кучку… И шелк, и бархат на трусы! Сафьяновых сапожек пару, и джинсы новые притом! Алмазов тазик! Ванночку для ног! Для рук! Джакузи для заливки тела. И благовоний стройный ряд, что в виде разноцветной соли стоят на полке у меня и все мечтают раствориться! Вскипеть и жаром опалить мою уснувшую принцессу, чтоб ожила она и распалилась и бдительность утратила свою!

Джоанна – Марату. 12 часов, 02 минуты.

– О нет! Благодарю! На дачи, сауны, квартиры не выезжаю я без надобы, мой друг. Лишь ради светлой и большой, нежнейшей и златокрылой любви могла бы я оставить свой чертог, а так мараться неохота.

Марат – Дожоанне. 12 часов, 6 минут.

– О, как подумать ты могла! Что я, как пошлую пастушку, использую тебя в тот день и час, когда твои божественные ножки вдруг осчастливят мой ковер? Я лишь приму тебя и буду любоваться и почести, как надо там бла-бла, и все такое в полном шоколаде, надеюсь, ты меня превратно поняла? И что ты скажешь на мои старанья?

Джоанна – Марату. 12 часов, 10 минут.

– О нет! Благодарю! Ответ отчаянным безумцам уже начертан ранее в письме, и если б тверже вы хотели, смогли б придумать лучше как-нибудь!

Марат – Джоанне . 12 часов, 12 минут.

– Куда уж тверже, дорогая!

Джоанна – Марату. 12 часов, 12 минут.

– Мой милый друг, я предупреждена!

Марат – Джоанне. 12 часов, 13 минут.

– Какого я осла послушал, наговорив вам дерзостей про то, чего пока вам знать не надо, чтоб не сбежали вы вдруг под шумок! Но как без твердости мне быть с шалуньей дерзкой, играющей не на одних лишь нервах мне? Я не мертвец, Джоанна! Во мне все живо так трепещет, и страсть моя не плачет, а кричит!

Джоанна – Марату. 12 часов, 16 минут.

– Безумец гордый! Похоть ваше имя! Вы разучились кружева плести, а это древнее искусство не мы придумали, а вы! Или положим, вот другой пример вам. Не может вкусен быть обед, когда он нифига не приготовлен. Прикинь, чтоб насладиться, надо предвкушать!

Марат – Джоанне. 12 часов, 19 минут.

– Кто был бы против, но не я. Я для тебя на все согласен. Не в обладанье, в общем, счастье. Я поимел его, о, мама, не горюй! Сейчас ищу я родственную душу, и кажется, что я ее нашел?

Джоанна – Марату. 12 часов, 22 минуты.

– Не оскорблю я вас отказом… Но все-таки…, пастушки…, о! Они опять мне не дают покоя!

Марат – Джоанне. 12 часов, 23 минуты.

– Принцесса, смилуйся! Прости мое невольное вторженье в той кроткий, полудетский мир. Подумай! Пораскинь мозгами? Как эти глупые доярки сравниться могут с милкою моей?

Джоанна – Марату. 12 часов, 27 минут.

– Не проведешь меня, мой хитропопый рыцарь! Но я почти готова ждать тебя из всех твоих походов. Сравненье лишь на пользу мне. На том прощаюсь, и машу платочком белым интенсивно из безупречной башни. Сир?

Марат – Джоанне. 12 часов, 30 минут.

– О боги! Боги! Она покинула меня…

Тетка сделала над собой последнее усилие и нажала на «выход». Сердце вылетало из ушей. Она вытянула вперед руки и напрягла пальцы. Они все еще дрожали. Было непонятно, как еще пару минут назад ей удавалось попадать по маленьким и юрким буквицам, которые как мухи-дрозофилы то расползались под ее непослушными пальцами, то вспархивали и опускались вновь, то нагло снимались со своих насиженных мест и дружно уплывали в неизвестном тетке направлении. Растерянная и оглушенная она жмурила глаза, откидывалась в кресле, считала до десяти, двадцати, тридцати и быстрей, быстрей обратно, уже более собранная и деловая возвращалась на круги своя и приступала к тщательному изучению карты местности. ФЫВАПРОЛДЖЭ – так стильно, так волшебно звучала средняя строка клавиатуры. ЯЧСМИТЬБЮ – отзывалась нежным хрустальным звоном нижняя. Верхняя, самая длинная совсем не поддавалась произношению, и тетка разбивала ее на отдельные фрагменты и пропевала эту абракадабру жалостно, навзрыд: ЙЦУ-КЕН-ГэШа-Ща-ЗэХа. Получалось нечто китайское, пряное, приторное, острое и очень оригинальное на вкус. ЙЦУКЕНГэШа – безобидный шарик кориандра, ЩаЗэХа – красный жгучий перец и вдруг «ОП» – так тетка прозвала тупой, совершенно лишний, невкусный, зуболомный, твердый спотыкучий знак.

И снова ЯЧСМИТЬБЮ – звучало как музыка, как первое робкое признание.

Я ЛЮБЛЮ, – прошептала тетка.

ФЫВАПРОЛДЖЭ, – ответило послушное эхо.

Я ТЕБЯ ТОЖЕ! – поняла тетка, – я тебя тоже очень-очень-йцукенгэша, щазэха-щазэха-оп…

Где-то в желудке, нет ниже, в животе, нет ниже, непонятно где-то расслабилась, разлилась и быстро распространилась по всему телу нечаянная сладостная томность, которая уже окончательно, без права на помилование обезножила, обезручила, а заодно и обезглавила бедную тетку. Перед ее усталыми глазами медленно поплыли рваные розовые тени и последние буквенные косяки. Где-то за углом беспардонное солнце, наконец, попало в плотный облачный капкан, и вся комната мгновенно погрузилась в муть и закружилась вокруг тетки в оригинальном этническом танце.

«Форева», милый, что значит навсегда! Наши чувства, как рукописи, не горят. Они лишь отлетают ненадолго, в музейные запасники вселенной, и хранятся там до поры до времени под толстым-толстым слоем нафталина, чтоб однажды ненароком проявиться и ошеломить. Куратором этого события, как правило, выступает весна, с ее привычным набором ключей и отмычек. Кто не захочет – заставим, кто не сумеет – научим. Сказала – сделала, и пошли гулять, проказить вернисажи. Под ее талантливым руководством даже старики прониклись, повлюблялись сдуру в своих законных сумрачных старух, но чаще – в девочек-соседок еще недавно так ловко прытких, а сегодня так вероломно плавных, резко сменивших гольфы и сандалии на тонкие лайкровые чулки и гвоздеобразные шпильки. На что старухи, доселе вечно заспанные и ледяные, превратились в малых и капризных детей, требующих попеременно валокордину, лимонаду и укропной слабительной воды.

А юным и сам бог велел. На то она и весна – молодость мира. Но какое тонкое, какое расчетливое, какое несправедливое коварство! Свежие, сочные, полные зеленых хлорофилловых сил растения, полюбив, превращаются в древних старцев, тяжело страдающих, душевно болеющих и неумолимо, необратимо взрослеющих. Их робкие, еще незрелые сердца, гордо затвердевают на ветках, так и не успев буйно и празднично расцвести. На то она и первая любовь, чтобы быть вполне и достаточно несчастной.

А где-то посередине этих двух крайностей мы – золотая молодежь, подумала тетка. У нас еще есть шанс исправиться, наверстать и воспользоваться. Когда, если не сейчас? Мне нечего терять. Что мне осталось, кроме светлой грусти? Воспоминаний бедных и тоски? Хотя бы понарошку, хотя бы виртуально почувствовать себя немножко, но живой.

Мой милый рыцарь, я не безупречна. И ты, подняв забрало, разглядишь, бессовестность и ложь моей затеи. Но ведьма беспардонная твоя порой так сладко укусить умеет, что вмиг ты позабудешь свой великий гнев. И этот взгляд, взрывающий смятенье, преследовать тебя повсюду норовит, лишая сна, покоя, аппетита. Мой ангел, ты, пожалуй, знаешь сам, чем вылечить такое нездоровье. И я б тебе всем телом помогла, но вряд ли ты захочешь это тело, давно небезупречное, увы. А что по мне, то я на все согласна. Не виновата я, ты сам пришел. И перламутровых ракушек ряд на этих праздничных одеждах своей рукой так жадно расстегнул, что я остановить тебя в запарке не посмела. И сколько б ни продлилось волшебство, столь верным зрителем твоим останусь. Сколь ни смертелен страсти яд, сыта я буду даже малой дозой, как кот Матвей, мой пес сторожевой от запаха невинной валерьяны теряет робость и пленительный покой, вдруг превращаясь в сумрачного зверя. Все невпопад ему тогда, все вызывает гнев, и слезы выступают, и раздраженье весело дрожит на кончике его хвоста. По потолку гуляет он как ловкий опытный лунатик, и мне оттуда знаки подает. И я! И я смогу теперь вот так же ловко, чисто, без страховки! И не такие только чудеса мы делать научаемся в запале, когда от страсти в двух шагах мы корчимся от своего бессилья. И, кажется, лишь руку протяни, и будешь обладать всем миром безраздельно. Любовь моя, благословенна будь, когда так хорошо ты сохранилась.

Тапок на теткиной ноге слабо покачивался в такт ее немудреным стихоплетениям. Часто слова не помещались в строки, еще чаще они были короче выбранного размера, маета несовпадающих ударений раздражала, языковая палитра была слишком однородна: все это вместе не могло ни разрушать изначально выбранного ритма. И тогда теткина нога нервно вздрагивала и растерянно зависала в воздухе, но, услышав знакомую мелодию, вновь подскакивала, оживала и с еще большим энтузиазмом приступала к своим привычным дирижерским обязанностям.

Все-таки вычитка Олюшкиных черновиков не прошла для меня даром, подумала тетка. Как и любой, вначале бесполезный труд, когда-нибудь полезным обернется.

Ольга

В ночь с тридцатого апреля на первое мая покончила жизнь самоубийством тетя Вита Чмух.

Позвонила Соня, ее младшая дочь и, рыдая, рассказала, что они все утро не беспокоили маму, чтоб она хоть в праздники выспалась, но она и к полудню не проснулась, и только тогда они заподозрили что-то неладное… И вот… Скорая еще не приехала, папа, то есть дядя Паша, пошел ее встречать, а они остались одни в такой пустой квартире и теперь не знают, что делать. И не могли бы вы, то есть мы, то есть, моя мама прийти…

Мама тут же подорвалась, и я, естественно, за ней.

На самом деле оказалось, что тетя Вита хоть и отравилась, но не до конца. Врач скорой помощи сказал, что того количества таблеток, которое она проглотила, оказалось недостаточно для достижения желаемого результата. Вот если б она не пожалела денег и купила две упаковки, тогда б другое дело, можно б было увозить. А если в таком, полуживом состоянии забирать ее в больницу, то после всех очистительных процедур, психушки ей не миновать. Самоубийство, хоть и неудавшееся, вещь почти криминальная и требующая долгих психотерапевтических разбирательств.

Короче, тетю Виту решили лишний раз не травмировать. Очистить желудок можно и на дому. Дело-то совсем пустяковое, если умеючи. Доктор искренне обрадовался лишней возможности подзаработать. Из ванны доносились точные командные распоряжения и деликатные тетивитины порыгивания. Проделав все положенные процедуры, доктор загнал дядю Пашу в угол и, получив положенное вознаграждение, еще раз поздравил всех с праздником и бодро убыл восвояси.