Волх

Говорят, его мать связалась с нечистой силой. День ото дня она безмерно тосковала по погибшему мужу. И боль скорбящей женщины привела к ней Огненного змея. Черт, юрко нырнувший змейкой в дымоход, затаился до ночи среди огня и выбрался из золы статным богатырем. Обнял он жену свою, и от страха, что смешался в сердце с нежданной радостью, женщина лишилась чувств. Так был зачат Волх.

Три года мать носила его под сердцем и ото всех скрывала свою беременность. Лишь в последние месяцы ее живот отяжелел и округлился. Тогда, скрываясь от посторонних глаз, женщина ушла к лесной травнице, которую деревенские прозвали Ягой. Яга дала пищу и кров добровольной изгнаннице, ничего не спрашивая и ничего не требуя взамен. Старуха же принимала роды, так как была сведуща в этом деле и никому другому бы не доверила жизнь матери и ее греховного дитя. Ребенок появилось на свет точно так же, как его отец – сначала высыпалась из лона матери зола, а потом появился здоровый, крепкий мальчик.

Высокую цену заплатила женщина за рождение сына. Едва дотянула она до момента, когда мальчика вынут из золы, бережно сметенной Ягой в одну кучку, прошептала слабым голосом: «Волх…», и умерла.

Яга не поняла, договорила ли имя женщина, или ее душа прежде отошла в мир иной, но последнюю волю покойной выполнила. Так мальчик и получил свое имя – Волх.

К году бегал он уже быстрее оленя, а к двум мог побороть медведя голыми руками. К трем проявились его способности к ворожбе, доставшиеся, по-видимому, от отца. Мальчик обращался и в зверя, и в птицу, спал на дворе вместе с огромным черным псом, которого держала Яга. Одна беда – кроме своего имени ничего выговорить Волх и не мог. Намаялась с ним старуха, да все без толку. Не давалась сыну Огненного змея человеческая речь.

Выть по-волчьи или мяукать по-кошачьи – это он запросто, а просишь хоть слово сказать – сразу супит нос, становится угрюмым и отстраненным. Будто с рождения Волх чувствовал, что небезопасно ему быть среди людей. Билась Яга, билась, а потом махнула на упрямца рукой. Чужую жизнь своим умом не проживешь.

* * *

Старуха умерла тихо. Об ее уходе из жизни так никто бы и не узнал, если бы тоскливо и пронзительно не взвыли собаки одновременно по всей деревне вслед за огромным черным псом, стерегущим лесные владения почившей травницы.

Волх остался один. Он был совсем еще молод, своеволен и неуправляем. С людьми Волху было скучно. Сын Огненного змея и воспитанник бабы Яги, повадился Волх в небесные края. У Макоши, старой и мудрой богини судьбы, выкрал жемчужное ожерелье. У кузнеца Сварога, хранителя небесного огня, стащил меч. Облачился в красный плащ Перуна. Налетел диким соколом на угрюмого злопамятного старца Чернобога, едва с ног не сбил. А потом взял да и увел у Ярило Солнце-коня. А тот сразу Волху доверился, чуя в нем ту же звериную натуру, что и в своих собратьях.

Стоит у дряхлой избушки Солнце-конь выше деревьев, выше гор, выше царских хором. Стоит, и ночь, растревоженная, смятенная, рассыпается на глазах, превращаясь в день. Прежде не знала Явь столь ужасающих бедствий: ступит Солнце-конь – и пылают леса, и высыхают деревни, дыхнет – и пронесется по земле суховей, выпивая влагу почвы, мотнет головой – и запылает небо.

Понял Волх, что натворил он лишнего. Ужаснулся силе небесной, и отпустил Солнце-коня к Ярило. Пронесся волшебный конь по небу, точно вспышка молнии рассекла его надвое, и вернулся к своему законному владельцу. Но оскорбленные божества требовали отмщения.

* * *

– Уф, уф, тяжко.

Идет богатырь – и стонет под ним Мать Сыра Земля. Идет богатырь – и разбегаются от него люди, лишь бы не зашиб ненароком. Идет богатырь – и обуревает его горе великое. Нет на Руси сильнее того богатыря, и сам он своей силушке не рад.

Не знает он любви и семьи, не знает радости и веселья. За год обходит весь мир богатырь, как свои владения, ища равного по силе. Ждет воина могучего и ловкого, который смог бы его от мучений избавить. Да только кто бросал вызов тому богатырю, все полегли до единого. Ударит раз богатырь – и расступится земля, и поглотит армии несметные. Ударит второй раз – и поднимутся волны, закрывающие собой солнце, и сотрут с лица Матери-Земли города его недругов. Ударит третий раз – и, сказывают, Яви тогда придет конец. Останутся только Навь да Правь, продолжат между собой пустоту делить, никак не поделят.

Не ударяет трижды богатырь, ведь и сам до конца не знает, на что он способен. Не ударяет и в тайне боится. Боится самого себя.

– Святозар, друже мой! – улыбнулся светлый Ярило, остановив Солнце-коня. – По всему миру тебя искал, не знал, где ты нынче ходишь. Есть у богов поручение для тебя, Святозар. Выполнишь, поможешь нам, и мы заберем часть твоей силы безмерной. Будет тебе легче житься на свете, будут и счастье, и любовь, которых ты лишен с рождения.

– Уф, уф, как тяжко, – пробасил богатырь. – Чем помочи, отец Яровит?

– Мысль твоя столь же быстра, что и ноги, Святозар, – грохотнул Ярило. – Следуй за Солнце-конем, и на исходе третьего дня сам все увидишь.

Двинулся Святозар-богатырь в путь. Три дня шел он по Матери Сырой Земле, три дня Солнце-конь скакал во весь опор – насилу оторвался, мчась по небесной дороге. И к закату показалась лесная избушка.

Залаял черный сторожевой пес. Потирая сонные глаза, вышел на порог Волх. И зажмурился от вида объятого светом Солнце-коня. Не сразу юноша понял, что происходит. Черный пес Яги оскалился, шерсть его вздыбилась на загривке, глаза бешено засверкали. Зарычал зверь и бросился на врага.

И ударил богатырь в первый раз.

Тихо вскрикнул Волх. Почти по-человечески. Брызнули слезы из глаз змеиного сына. В том, что лежало на земле, с трудом он узнавал своего закадычного друга.

Ударил Святозар второй раз. Тяжко пригнулись вековые дубы, впервые человеку кланяясь, полетели молоденькие березы и осины, выкорчеванные из земли, гудел и стонал растревоженные лес сотнями звериных голосов. А Волх взмыл ввысь пестрым соколом.

Остался третий удар. Замешкался Святозар.

И упал с неба Волх. Обернулся серым волком. Впился зверь в глотку богатырю Святозару и разорвал ее.

С улыбкой завалился побежденный воин на спину, и расступилась под ним Мать Сыра Земля. Поглотила она тело сильнейшего в мире богатыря и вновь сошлась, сдвинулась, точно и не было его никогда на белом свете. Возликовала Мать, а вместе с ней все звери и травы земные. Ярило скривился, Солнце-конь встряхнул пылающей гривой.

Испугался тут Волх не на шутку. Говорят, зверь, единожды вкусившей людской плоти, забывает естественную для него пищу и с безумной жаждой бросается за смертельно опасной добычей.

Равнодушно взирал на него светлый Ярило:

– За дерзость твою отслужить должен. Покажу я тропинки узкие Нави, да пути широкие Прави. И пойдешь ты по ним, и поведешь за собой тех, кто уходит за грань. Будешь служить, пока не сотрутся из памяти моей твои проступки дерзкие.

Обернулся Волх большим черным псом, буйную голову преклонил перед новым хозяином. Да только одного Волх не ведал. Что память богов вечна.

* * *

Еще ребенком слышал Тихомир от матери истории о Волхе, то ли звере, то ли человеке, который ходит по грани трех миров – Прави, Яви и Нави.

Тихомир вырос, женился, стал знатным охотником, забыл детские сказки да матушкины наставления.

Как-то раз отправился он на охоту, ушел в одиночку. Неслышно ступал по знакомым тропкам, и сами собой они вывели юношу к светлой лесной полянке, рассеченной надвое звонким ручьем. Осмотрелся Тихомир, не признавая родные края. Да чего бояться – до деревни отсюда рукой подать, а, раз местность не хоженая, значит, и живности тут всякой больше водится.

Подумал так Тихомир и в один прыжок преодолел ручей.

Поднялся ветер. Загудел лес.

– Волх… Волх… Волх… – заговорили деревья самыми разными голосами: веселыми и опасными, тихими и печальными, раскатистыми и зычными, пронзительными и потухшими.

У Тихомира заложило уши. Он помотал головой, чтобы прийти в себя. Наваждение пропало, сгинуло, как дурной сон. Оглянулся охотник на ручей и обмер.

Разлился тот бурным потоком. Стал шире реки, волны вздымались выше неба, вода почернела, из нее глядели на Тихомира бледные лица. Они смеялись над юношей, взлетали вместе с валами до небес, стирались темными водами и вдруг появлялись у самого берега, сверкая колким взглядом.

Оторопел юноша, поняв, что смеется над ним нечистая сила, что злые духи сыграли злую шутку, и бросился прочь от ручья-реки. Бежал Тихомир сквозь лес, а деревья тянули к нему свои ветки, криво изгибались наподобие человеческих пальцев: узловатые крючковатые сучья один в один сухие пальцы покойника!

Стоило Тихомиру взглянуть на них, как ветки замирали, болезненно застревали в причудливых позах, а за его спиной уже слышалось шуршание – приходили в движение другие деревянные руки. Так и бежал юноша, не разбирая дороги. Сердце его радостно забилось, когда впереди показалась избушка. Деревья плотным кольцом обступили ее, а их раскидистые кроны переплелись между собой, точно охотничья сеть. Лишь чудом юноша укрытие заметил!

Пусть избушка и покосилась, утонула в земле до самой крыши, но милее этой ветхой лачуги для Тихомира не был даже отчий дом в тот миг. Ринулся к ней юноша, подскочил и заколотил по обветшалой двери.

– Помогите, впустите!

В доме кто-то зашуршал, что-то упало с металлическим лязгом. Раздались слова, да только не мог Тихомир их ни разобраться, ни понять. То ли человечья речь, то ли…

Тихомир отступил от избушки. Еще одно дикое наваждение? Странное существо, будто выстругано из дерева, как игрушечный конек. Вроде есть и ручки, и ножки, и тело, закутанное в подобные сарафану лохмотья, но все оно какое-то неестественное, вытянутое, угловатое, будто мастер был неумел или слишком торопился завершить работу. А голова и вовсе один большой нос и два черных уголька-глаза, которые выглядывают из-под наспех завязанной косынки.

– Кто ты? – осипшим голосом спросил Тихомир.

– Я-то? Ясное дело, кто, – пропищало маленькое существо. – Кикимора я, домашняя. Еля. По дереву-прародителю. А ты кем будешь, соколик?

– Тихомир я. Из деревни пришел.

– Из деревни пришел? – передразнила кикимора и загоготала, обхватив руками деревянный живот. – И куда ж ты путь держишь?

– Домой…

– А… домой, – Еля ткнула высушенным пальцем в сторону леса, – вот он тебя выведет.

На юношу тяжелым пристальным взглядом смотрел огромный черный пес. Стоял он боком, затем двинулся прочь от избушки, помахивая хвостом. Тихомир перевел взгляд на то место, где только что стояла кикимора, и никого не увидел. Пропала, растаяла в вязкой темноте, ни следа, ни смешка не оставила.

Тихомир заторопился следом за собакой – ничего другого ему не оставалось. А рядом с верным спутником человека и спокойнее, и безопаснее. Вон, деревья перед ним расступаются, как живые. И небо стало видно. Не голубое, не черное, а какое-то мутно-серое. Долго на него Тихомир не заглядывался – небо далеко, важнее, что под ногами.

Вел пес дорогами разными: то выходил к протоптанным тропинкам, то сворачивал с них и держался ближе к чаще. Корни путались под ногами, поваленные деревья преграждали путь, останавливал бурелом, а пес упрямо шел вперед, не оставляя следов. Давно уже Тихомир заприметил эту странность, но заговорить боялся. Да и у кого спрашивать? У животного неразумного?

Идут они долго, молчание гиблое нависло над лесом. Только и остается, что думать, вспоминать удивительный день сегодняшний. Тихомир все кикиморе дивится. Лесная она али домашняя… Домашние вроде добрые, они хозяйкам помогают, пропавшие вещи отыскивают, а лесные жестокие да коварные, людей за собой утаскивают и топят. Или все совсем наоборот? Это домашние топят хозяюшек в кадках, а болотные беззлобные, вытаскивают на берег утопленников, запасы на зиму делают… Забыл, совсем забыл детские сказки, а ведь матушка часто сказывала.

Пес преградил путь. Тихомир едва не натолкнулся на него и выставил вперед руки, чтобы не упасть. Они остановились на пригорке, а под ним деревня раскинулась. Смотрит на нее Тихомир и диву дается:

– Что за деревня такая чудная? Вроде наша, а как будто чужая. Бабка Нюра идет, а ее давеча похоронили вроде. И дед там! Надо отцу рассказать, что жив он. Жив. Дед как в поход ушел, так и не знали мы, что с ним сталось. Он, выходит, здесь теперь обитает? Чудной край, ух, чудной, – взъерошил волосы Тихомир, да все как-то нервно, нескладно.

Скользнула его рука вдоль тела и обвисла. Юноша перестал ее чувствовать. Посмотришь – есть рука, а отвернешься – уж и не знаешь, тут ли оно, твое тело, или ты где-то вне его бродишь.

– Я пойду, пожалуй, – замялся Тихомир, глядя на безмолвного пса, и неуверенно направился в сторону деревни. Он то бежал, то замирал на месте, но ни разу не оглянулся. У самого подножья Тихомир упал и кубарем выкатился в деревню. На него не смотрели, его не привечали.

Живых ждут, о мертвых помнят.

* * *

Не ступать ногой живым за рекой. Не ходить мертвецам среди живых, не пересечь черту, не возвратиться в отчий дом. Нет света в мире теней, нет радости в скорбном плаче. Сколько слез пролито, сколько еще прольется, один черный пес знает. Черный пес бродит по грани, одних уводит за собой, другим путь преграждает. Кто его увидит, тот забудет, а кто вспомнит… у того глаза землей засыпаны.