Алгоритм

Я мгновенно считываю через тонкую ткань чудовищно твердое, пульсирующее давление на своих ягодицах. Горячо. Обжигает настолько, что тело запускает автономную реакцию, и я чувствую, как между ног становится предательски, неконтролируемо влажно. Безумный коктейль из адреналина, животного страха и чистой физиологии делает свое дело.

Он прихватывает зубами мочку моего уха и дергает. Болевой импульс прошивает нейроны, смешиваясь с возбуждением. Дыхание срывается в судорожный спазм. От физического бессилия перед его габаритами на глаза наворачивается влага.

— Земля круглая, малыш. Если прижмет — приползай, обсудим твою капитуляцию. И прежде чем врать мужчине, что ты его не хочешь, научись вообще врать!

Артем не отпускает. Жестко, подавляюще трется бедрами о мои ягодицы, заставляя кожей прочувствовать каждое движение его эрекции. А затем грубо разворачивает меня к себе лицом, лезет в карман смокинга и резким движением засовывает мне за шиворот, прямо в декольте, свой сложенный белоснежный носовой платок.

— Смени подгузник. Всем всё видно, — сообщает он с уничтожающей иронией и круто отпускает меня, да так, что я едва удерживаюсь на шпильках, чтобы не упасть.

Мозг методично обрабатывает его слова. Он прав. Тонкая ткань промежности промокла. Моё белье сырое, а чертово платье прозрачное насквозь. При малейшем желании каждый гость на балу мог бы рассмотреть темное пятно моей физиологической реакции.

— В следующий раз выбирай платье обдуманнее, — доносится насмешливый голос, пока я, развернувшись, максимально быстро шагаю прочь по аллее.

И только сейчас, когда дистанция между нами увеличивается, меня накрывает пониманием того, что именно произошло. Унижение. Густое, липкое унижение парализует горло. Злость вырывается наружу, и по щекам, искажая видимость, неудержимо текут горячие слезы.

Меня трясет. Лихорадка бьет по мышцам с такой силой, что, запершись в салоне своей «Ауди», я несколько минут просто пытаюсь восстановить дыхательный ритм и осмыслить данные. Я ведь исполнила мамину просьбу? Или только навредила отцу? Зачем она вообще его пригласила? А я? Зачем пришла я? Ответ логичен: потому что не могла не прийти. Весь бомонд здесь, а значит, нужно показывать товар лицом. Мы же образцовая семья, скоро станем такими же сливками общества, как и они.

Я еще несколько раз безуспешно набираю номера родителей, а затем, заведя машину, еду к ним. Статистически они не могли просто так пропустить подобное мероприятие. Остается только догадываться, какая именно переменная выбила их из графика.

Для родительского дома здесь слишком тихо. Я бываю тут почти каждый день и досконально знаю, как мама любит заполнять пространство. Обычно это фоновая музыка, шум льющейся воды, бубнящие телевизоры сразу в нескольких комнатах. К звукам всегда примешиваются ароматы её тяжелых духов, запахи цветущих растений и диффузоров, которые она расставляет повсюду. Сегодня же запахи почти отсутствуют. А звуков нет вообще. Только где-то на втором этаже кто-то что-то двигает, роняет, шуршит.

Дом огромный, трехуровневый, плюс подвал с гаражом на шесть машин. Первый этаж — общие помещения: зал, холл, столовая. Второй — личная зона: спальни, папин кабинет, библиотека. Третий — гостевые комнаты, игровая, бильярдная и сауна.

— Я дома! — сообщаю громко на случай, если кто-то не слышал, как я подъехала и припарковалась у крыльца. — Мам, пап! Есть кто?

В ответ раздается звук катящихся колесиков тяжелого чемодана. В следующее мгновение я вижу, как мама, надрываясь и кряхтя от немалой тяжести, тащит его по лестнице вниз.

— Помоги.

Подрываюсь и присоединяюсь к ней, перехватывая ручку.

— Боже мой, что на тебе надето? — в её голосе звенят ноты возмущения, хотя сама она выглядит не менее нелогично.

Спортивный черный костюм. Очки размером с два чайных блюдца. На макушке — тюрбан темно-красного цвета. А на коже при этом парадный, абсолютно гламурный макияж. Картинка не складывается.

— Почему вы не приехали? Случилось что?

— Ничего не случилось. Я не могу на это смотреть, — она бросает чемодан у подножья лестницы и тычет трясущимися пальцами в мою прозрачную органзу. — Сейчас же переоденься.

— Мам?

— Я сказала, иди, переоденься!

— Мам!

— Ну, за что мне это? Ты меня не слышишь?

На её лице отпечаталась крайняя степень тревоги и недовольства. В глазах плещется толика безумства, за которым, как мне кажется, прячется животный испуг. Хочется возразить, но я оставляю чемодан в покое. Она молча, жестко указывает рукой наверх, и, кажется, еще секунда — и она завизжит от моего непослушания.

Поднимаюсь на второй этаж, попутно отмечая хаос: одежда хаотично разбросана по мебели. Бумаги из папиного кабинета ворохом усеивают паркет, будто осенняя листва. То там, то сям. Их явно быстро просматривали, а лишнее не глядя отбрасывали в сторону. Моя привычная реальность перестает казаться нормальной. Система рушится.

В моей комнате относительный порядок. Я давно здесь не живу, только ночую изредка, поэтому держу минимум вещей. Сдираю с себя ненавистное платье, стягиваю влажное белье — вместе с запахом чужого мужчины и остатками унижения. Поспешно переодеваюсь в простую майку и джинсы. Почти бегом спускаюсь вниз и закрываю дом.

Дом стоит в летней тьме, освещенный только луной и звездами. Сегодня никто не включал ни фонари, ни декоративную подсветку. Воздух звенит: слышно, как стрекочут насекомые, и доносятся приглушенные человеческие голоса от залитых светом соседних коттеджей. Мама уже вытащила чемоданы и ждет у багажника моей Ауди.

Мы торопливо грузим вещи. Садимся в салон.

— Не включай свет, — велит она, напряженно мотая головой и сканируя округу. — Езжай.

— Да что происходит? — завожу двигатель. В этой параноидальной тишине кажется, что он грохочет на всю улицу.

— В аэропорт.

Я выразительно смотрю на нее, но перевожу селектор передач и трогаюсь с места.

— Объясни же. Вы снова поссорились?

Она молчит. Неотрывно смотрит в зеркала заднего вида, вероятно, желая убедиться, что за нами никто не следует. В двенадцатом часу ночи на выездной дороге машин нет.

— Куда ты летишь?

В руках у нее зажата большая дамская сумка синего цвета. Массивная, совершенно не в тон её спортивному костюму и тюрбану.

— В Дубай. Вероятно, — отвечает она, наконец повернувшись ко мне.

— То есть ты не решила? Из-за папы?

Ссоры в нашей семье — явление статистически частое. Но такого радикального сценария с ночным побегом не было еще никогда.

— Из-за него. Он задолжал деньги Танталову, сама всё знаешь.

— В смысле задолжал? Ничего не понимаю.

— Что тут понимать, Алиса? Танталов дал денег, он не сможет их вернуть. Что за этим следует? — она смотрит так, словно готова распять меня прямо здесь за мою тупизну.

— Мама, я не знаю ваших дел. Я думала, со сделкой всё нормально. Мы же сегодня обедали вместе.

Пытаюсь сообразить, выстраивая в голове четкую схему. Уравнение простое: сделка была трехсторонней. Танталов выполнял для папы роль банка. Папа покупал у Берцева всю недвижимость. Танталов проплатил транш нам. Осталось только бумажно заключить сделку. Затем пойдут стандартные оплаты по кредиту в виде ежемесячных выплат. Как в этой конструкции мой отец мог резко задолжать Танталову так, чтобы пришлось бежать? Переменные не сходятся.

Машина плавно вывернула на главную автостраду, и мы влились в редкий ночной поток. Ехать без света больше не имело смысла, да и нарушать правила дорожного движения было нерационально — лишнее внимание патрулей нам сейчас ни к чему. Я щелкнула переключателем, и фары разрезали темноту.

— Алиса, ты как всегда не желаешь меня понимать. Когда же ты вырастешь? Всё элементарно, я же сказала. Отец должен денег, поэтому я уезжаю. Ты не знаешь, кто эти люди? Ты вчера родилась? — голос мамы вибрирует от сдерживаемой истерики.

Я ровно веду машину, перестраиваясь в крайний правый ряд, и методично обдумываю услышанное. Жестче перехватываю кожаный руль ладонями, признавая про себя сухой факт: да, я действительно ничего не понимаю. Данных критически не хватает.

— А почему тогда я не еду? — задаю абсолютно логичный вопрос. Если есть угроза, система должна эвакуироваться целиком.

— Ты ребенок. Всего лишь дочь. Что с тебя взять? К тому же, все знают, что ты не слишком... — она замялась, торопливо подбирая выражение. — Скажем так, не в курсе всего. И кто-то должен будет заняться остальными делами.

Мозг фиксирует эту информацию. Меня оставляют здесь, потому что для окружающих я «со справкой», неполноценная, а значит — с меня не спросят. Родная мать использует мою социальную неловкость как щит для себя. Но эмоция обиды пока не приходит, сейчас нужно следить за дорогой.

— Может, папа по-человечески всё объяснит, — недовольно бурчу я, переводя взгляд на габариты соседних машин. У папы с логикой всегда было лучше.

— Это вряд ли.