Жани, mon amour

В исключительных случаях же, происходит следующее. Если человека долго бить, у него наступает болевой шок, когда чувствительность просто полностью притупляется и исчезает. То же самое происходит и с душой: она разучивается реагировать на бесконечную боль, рецепторы нашего психического, если можно так выразиться, просто отмирают.

И, чаще всего, такой исход возможен именно для наиболее тонко, от природы, чувствующих детей. Для тех, кто рожден быть самым глубоким эмпатом, самым сострадательным, вплоть до самопожертвования во имя другого, потому что такие дети способны ощущать чужое страдание как свое собственное. Это они очеловечивают, «оживляют неживое», это те, кто не способен откусить голову шоколадному зайцу и никогда не станет выковыривать глаза плюшевому медведю, вспарывать живот игрушечной обезьянке, чтобы посмотреть, что там внутри. Тем более, не раздавят гусеницу, переползающую через тропинку, а будут завороженно наблюдать за ней или, что еще более вероятно, помогут этому бессмысленному существу поскорее перебраться на другую сторону, из страха, что кто-то может случайно ее не заметить и наступить. Я знала одного мальчика, который начинал тихо плакать при виде того, как машина переехала… бумажный пакет! Секунду назад пакет весело прыгал по дороге, кувыркался, подгоняемый ветром, и вот он уже лежит, потерявший форму, сплющенный и грязный, пакетик убили, его жалко.

Это они, становясь старше, могут сутками рыдать над историей Козетты, буквально до заикания, повышения температуры и потери сна, а мультфильмы типа «Мамы для мамонтенка» или «Варежки» наносят им неизживаемую психическую травму на всю жизнь.

Эти дети буквально сотканы из любви и света. Они обладают исключительной способностью ощущать красоту – и создавать ее. Вырастая, при правильном воспитании, именно такие люди способны достичь величайших вершин в искусстве и становятся величайшими же гуманистами, деятелями культуры в самом высшем смысле, культуры как постулирования безусловной ценности жизни (любой жизни, кстати, а не только представителей нашего биологического вида).

Но их психическое – как натянутая струна, и нет ничего проще, чем эту струну оборвать. Сравнивая их с массой обычных людей, я бы сказала, что разница между одними и другими – как между дубовой бочкой и хрустальным сосудом.

А теперь мы возвращаемся к тому, с чего начали. К такому вот ребенку, оказавшемуся в атмосфере не то что нелюбви, а откровенного неприятия. Кажется, сам факт его существования ничего, кроме раздражения, у родителей не вызывал. Отцу было просто все равно. Матери, в целом, тоже. Но, поскольку, хочешь не хочешь, но женщине в семье поневоле приходится заниматься детьми, нравится ей это или нет, то и она несла свой крест как могла, как умела.

Получалось примерно так. Если мальчишка, а маленькие дети далеко не всегда способны идеально координировать свои движения, случайно что-то проливал на стол – чай, молоко, суп, – она молча хватала его за волосы на затылке и вытирала скатерть его лицом, а что осталось, заставляла слизывать. Если, по ее мнению, он совершал еще какой-то промах – била, причем, без особой какой-то злости, также безразлично и отстраненно, механически, как делала и все остальное, так или иначе имевшее отношение к сыну, а оттого, еще более страшно.

Отец тоже бил. Но иначе. Его взрывной характер мог выражаться в коротких вспышках ярости, так что, взявшись за «воспитание», он не особо рассчитывал свои силы.

В этих случаях, мать просто молча наблюдала за происходящим, подпирая плечом косяк двери, и лишь время от времени тихо говорила; «Юра, остановись, ты же убьешь его, и тебя посадят».

Но, все же, примитивное физическое рукоприкладство не было совсем уж нормой. Это были вполне нормальные, обычные, образованные люди, инженер-строитель и бухгалтер-экономист, не примитивные изверги, и, конечно, имевшие представление о социальных приличиях. Зато, по части язвительных, унижающих реплик и действий никто особо не стеснялся вообще.

Тем более, что, как ни странно, этот ненужный мальчик еще и мочил постель до четырнадцати лет, доставляя дополнительные неудобства.

На самом деле, удивительно другое.

Как вообще ему удалось сохранить нормальную психику, не превратиться, например, в аутиста и не выдать такую соматику, вылечить которую было бы просто невозможно.

Что касается истории с темной ванной… К этому мальчик приспособился так. Он убедил себя, что в любом помещении в темноте все остается точно таким же, как и при свете. И теперь, в очередной раз оказавшись запертым там, просто ложился на пол, сворачивался клубком в позе эмбриона и старался заснуть.

Когда спишь – не боишься и не страдаешь.

Я намеренно пишу об этом так сухо и без каких-либо душераздирающих подробностей, потому что Жани и сам в подробности не вдавался. Ему было мучительно тяжело рассказывать о своем детстве. Одной из мощных защит он выбрал для себя мифотворчество, альтернативную личную историю – о парижской бабушке, жизни во Франции, о прекрасных любящих папе и маме, которые гордились им и поддерживали всегда и во всем. Свое имя, данное ему родителями, он не признавал, и, даже когда мы уже жили с ним бок о бок изо дня в день, не называл его, и я обращалась к нему только – Жан, Жаник.

Истинную картину он раскрывал очень постепенно, сначала отрывочно, тут же заставляя себя замолчать, потом, со временем, стал более откровенным. Помню, как его рассказ просто вывернул мне душу. Это было ночью. Жан сидел за компьютером, мы что-то смотрели, что-то обсуждали, кажется, это было интервью для очередного издания. Я сказала: «Вот ведь, здорово, что тебя так развивали, отдавали и в музыкалку, и в театральные кружки…» Он, не оборачиваясь, ответил: «На самом деле, нет. Я никогда не учился ни в какой музыкалке, хотя учителя в школе говорили матери, что мне обязательно надо туда пойти. Но ей, как всегда, оказалось все равно».

Вот тогда впервые он рассказал правду. Без истерики, спокойно и ровно, как о чем-то почти обыденном.

Рассказал и о том, что его отдушиной были утренники в детском саду, где он неизменно выступал в главных ролях. О том, как устраивал маленькие представления где и как только мог, во дворе, на детских площадках, всегда собирая вокруг себя множество зрителей, детей и взрослых.

И – о том, как у него появился воображаемый друг, вернее, подруга, а еще точнее, сестра. Он представлял себе, что она есть, глядя на себя в зеркало.

Нет, тогда Жани еще не переодевался в женское. Это произойдет позже.

Потому что сначала произойдет другое.

В переходном возрасте, когда вчерашние мальчишки вдруг, за одно лето, вырастают и становятся юношами, Жан тоже начал меняться. Но – совсем иначе, чем другие, и это было слишком заметно. Он становился… девушкой. Не в смысле нарушения гормонального фона, просто черты его лица приобретали особую мягкость, абрис губ – особую, женственную прихотливость, движения стали более плавными, а вот необходимости пользоваться бритвой не было ив помине почти до двадцати пяти лет. Да и голос тоже невозможно было определить как мужской. Впрочем, и как женский тоже, Жани для себя определял его – электронный, бесполый. Таких музыкальных терминов, как баритональный тенор, он, разумеется, не знал, и не мог сознавать, что подобный голос для человека, решись тот посвятить себя певческой карьере, – уникальный и редкий дар. Для Жана, вкупе со всем остальным, он был, наоборот, проклятием.

Его необычная внешность стала привлекать внимание даже совершенно посторонних людей на улицах, в метро. Где бы он ни появлялся, на него неизменно оборачивались, перешептывались за спиной. Идеальный слух Жани четко улавливал сдержанные смешки и реплики, которыми между собой перебрасывались прохожие: «Это что, парень или девка?» – «Это оно!»

Он ощущал себя каким-то нелепым экзотическим существом, и это было мучением.

Позже, в своей уже взрослой жизни, Жан блистал на сцене – но не любил просто так выходить на улицу и всячески этого избегал. По крайней мере, днем. Каждый поход в магазин, поездка в метро были для него испытанием. И да, я тоже видела, что даже в самой обычной мужской одежде он постоянно притягивает к себе любопытные взгляды, иногда мимолетные, порой же это было долгим, пристальным и бесцеремонным разглядыванием.

Так что, гуляли мы, в основном, по ночам, как вампиры, избегающие дневного света, и без крайней необходимости никаких совместных вылазок в другое время не совершали практически никогда.

Но и это было еще не всё.

На «неправильное», «не в ту сторону» изменение его внешности родители отреагировали как на очередной плевок в душу. Отец, приземистый, крепко сбитый, настоящий правильный уральский мужик, был крайне возмущен тем, что его сын стал похож на девчонку, «дамочку», как он постоянно презрительно выплевывал. Привычка же свое раздражение выплескивать в физической форме и тут никуда не делась, так что любая попытка Жана как-то словесно себя защитить, резко ответить на прямое оскорбление и язвительные насмешки, неизменно заканчивалась встречей с пудовыми отцовскими кулаками, сломанным носом, полетом с лестницы… Что мог этому противопоставить худенький до прозрачности хрупкий парнишка с узкими кистями и тонкими пальцами?.. Даже в 17 лет, при росте почти сто восемьдесят сантиметров, он весил всего сорок пять килограммов…

Правда, бог услышал молитвы родителей, и у них появился второй сын, младше Жана на четырнадцать лет. Наконец-то желанный, запланированный и – с самого начала – любимый. Хотя, и здесь есть вопросы… Вырастив одного, по их мнению, «урода» с абсолютно не мужскими не только внешностью, но также интересами и увлечениями (где это видано, чтобы парень мечтал скакать по сцене и песенки петь вместо того, чтобы посвятить себя настоящему делу, да хоть шофером или строителем стать!), они решили, что пришло время проделать серьезную работу над ошибками.

Для младшего – всё, что только можно пожелать, но только не мишки-куклы-дурацкие наборы юного фокусника, хватит с них уже фокусов!

Младшего сына, в своей отчаянной жажде вырастить собственный образ и подобие, за которого перед людьми не стыдно будет, отец, выходя с ним на прогулку, даже вывозил в сидячей коляске поближе к дороге, чтобы парень мог сколько угодно любоваться на машины, и плевать на то, что у мелкого все лицо оказывалось в грязи и копоти, так что выражение «дышать свежим воздухом» тут как-то не очень подходило. Цель оправдывает средства!

А едва младший начал подрастать, родители вообще решили, что имеет смысл оградить его от «тлетворного влияния» старшего брата, чтобы дурной пример не оказался заразителен. Сделать это, проживая в одной квартире, было не просто, но они справились, внушив младшему сыну, что тот, второй, – всего лишь «сосед», и общаться с ним или заходить к нему в комнату не нужно.

Вот что пишет по этому поводу Зинаида С., женщина, которая тесно общалась с Жаном с его четырнадцати лет – и до своего отъезда из страны в 1992 году: «Я видела записи его выступлений, но на концертах не могла быть, мы все эти годы достаточно тесно общались, я в курсе всех его сценический побед, он считал меня объективным критиком, советовался…

У него было много комплексов, но причина всему – нелюбимый ребёнок, это хуже, чем сирота. Он потому и не смог создать свою семью, у него её никогда не было: родители тоже жили друг с другом как соседи. Он не знал, как надо, но очень этого хотел. Я пыталась вырвать его из этого, даже из страны, подальше от родственников, не получилось, из-за родственников. (Имеется в виду то, что Зинаида хотела, уезжая, увезти Жани с собой. У него могла быть совсем другая жизнь, другая судьба… Но – и здесь родители не позволили ему ничего изменить, так как на тот момент они добивались получения второй квартиры, и он был им нужен как человекоединица для достижения этой цели. – А.В.)

…Он и сам прекрасно умел пользоваться швейной машинкой, иглой и утюгом. Он рос сиротой при живых родителях в одной с ними квартире, да ещё и брата своего, рождённого только ради жилплощади, воспитывал, нянчил, покупал ему сладости, фрукты и игрушки на свою стипендию. Со стороны могло показаться, что это ЕГО сын. Не многие мальчики поздних восьмидесятых ходили гулять с девочками втроём с младшим братом, на четырнадцать лет младшим… Родителям было не до них…

Его сильно подорвал разрыв с братом, они много лет не общались, тогда, наверное, все и началось, он не мог этого понять, принять… Не понимал, за что? Уж брату он точно ничего плохого не сделал…

Это звучит банально, но ВСЕ его проблемы уходят корнями в его раннее детство. Хотел, чтобы его заметили родители, пусть бы наказали, но ЗАМЕТИЛИ… Не всегда еда и крыша над головой – главное…Отсюда все проблемы.

Больше всего он хотел быть любимым, принятым своими РОДИТЕЛЯМИ… Не получилось…».

Что ж, по крайней мере, сестру у Жана отобрать не мог никто. Нельзя отнять ту, что принадлежит только тебе, твою тщательно охраняемую тайну. Тем более ту, которая и есть – ты сам.

Он стал мысленно называть себя Яном – а ее Яной, в честь месяца своего рождения… и в честь того, что теперь у него было два лица, мужское и женское. Двуликий Янус. Ян. Жан.

И Жанэ.

Глава 5. Чудо Северной столицы

Закончив восьмой класс, Жан поступил в техникум. Об этом вспоминает его сокурсница Юлия: «Конечно же я знаю, что не было никакого детства во Франции… Мы познакомились с ним, когда вместе поступили в Ленинградский техникум Общественного питания на специальность техник-технолог по приготовлению пищи (проще говоря, повар), и наша техникумовская группа номер Т-249.

Дружил он в основном с девочками – всегда стоял в нашем кружке и болтал на равных, и его никто не стеснялся, на любую тему можно было разговаривать при нем. Парней в группе было мало, и друзей среди них у него не было, но и врагов тоже. К нему относились нормально ,спокойно и ровно. Самое большее, это могли пошутить, когда он опаздывал на учёбу (а опаздывал он постоянно на первую пару). Учительница спрашивала: "Где опять Брагин?" И ребята шутили, что, мол, челку завивает ещё или брови подводит, наверное)). Но это все по-доброму.

Вообще Сашка мог на перемене между парами взять у кого-нибудь из девчонок тушь из косметички и начать подкрашивать ресницы, но тогда он это обыгрывал, как шутку, прикол и все. Да, волосы укладывал, да одеваться старался интересно – галстук какой-то, шарфик, очень часто менял очки (пробовал разные оправы). Но тогда в основном все так жили. Время было трудное, продукты по талонам, одежды хорошей не было, каждый выкручивался, как мог. Семья у Саши жила не богато, младший брат, стипендия 37р 50к (как сейчас помню))…

Мы дружили, общались, закончили техникум. Потом у меня умерла мама… И мы с сестрой остались практически одни… Жить стало очень тяжело – без работы и без поддержки, так как наш выпуск в техникуме был первым, кого выпускали без распределения на работу, а ее тогда без блата было не найти. И не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы в один день мне не позвонил Саша..

В 1993 г. открывалось одно из первых совместных иностранных предприятий Невский Отель Палас, и проходил набор всего персонала. Причем мне Сашка позвонил и сказал: "Бери документы и срочно поехали!" Я спрашиваю: "Куда, зачем?" Он: "По дороге объясню!" И мы рванули! Приехали, заполнили анкету, и тут выяснилось, что Саша забыл фотографию, которую надо было обязательно приложить к анкете, и его анкету не взяли. Я свою анкету отдала в итоге, а он решил приехать и привезти на следующий день. И мы, довольные и окрыленные тем, что, возможно, будем работать в ресторане, погуляли и разъехались по домам.

А на следующий день Саша мне позвонил и сказал, что опоздал, что, оказывается, вчера был последний день приема анкет. Вы представляете! И вот так, благодаря ему, я, пройдя потом ещё два собеседования, попала на работу в "райское" место. Ну, а он – увы и ах… Через год встретила там своего будущего мужа. Мы какое-то время общались с Сашей, а потом пути разошлись – у меня ребенок родился, он в шоу-бизнес подался, интернета тогда не было, следить за его судьбой я уже не могла, созванивались все реже…»

После этого, Жаник все-таки устроился на работу в какую-то столовую, но проработал там только около полутора лет. Он мечтал о сцене, о карьере артиста, а не о том, чтобы провести всю жизнь на кухне, таская неподъемные чаны и кастрюли…

***

…Но Жан так и не вышел на сцену. Никогда. Звучит странно, но так оно и есть.

В своем природном, мужском облике он не играл.

В театральный институт, при огромном конкурсе, а то время на актерское отделение обычно пытались пробиться более ста абитуриентов на одно место, он не поступил, зато с легкостью стал студентом журфака Ленинградского университета, хотя и там конкурс был бешеный. Потом заинтересовался детской психологией, и тоже поступил, но доучиваться не стал.

Он по-прежнему мечтал играть. Ничто другое не могло стать сильнее этой потребности.

К тому же, он полностью осознал, что его необычная внешность всегда, неизбежно, будет привлекать пристальное внимание, – так почему бы не использовать ее в профессии? Хотят смотреть – пусть смотрят, но не ухмыляются за спиной, а восхищаются и аплодируют!

Тогда же, в середине девяностых, Жан открыл для себя, что, оказывается, он далеко не единственный настолько странный и необычный человек. Оказывается, есть и другие, которые прекрасно чувствуют себя, переодеваясь в женскую одежду, да еще и… выступая перед зрителями.

Ему оказалось очень легко создать убедительный женский образ. Да, Жан говорил не раз, будто это был адский труд: учиться делать грамотный макияж, со вкусом одеваться, ходить в туфлях на высоких каблуках. Но, в действительности, все это он и так знал, знал и чувствовал интуитивно, будто родился женщиной. Да еще такой, которая обладает отменным вкусом.

Я спрашивала его: «Кем ты себя ощущаешь больше, мужчиной или женщиной?» И Жан сказал: «Мне все равно, ведь быть женщиной – это так естественно!»

В то время шоу трансвеститов и актеров жанра травести были очень популярны и востребованы публикой.

Однако, это было не совсем то, к чему лежала душа. Жан хорошо понимал, что, начав свой актерский путь в подобных шоу, постоянно выступая в гей-клубах, потом будет крайне сложно выйти на качественно другой уровень и добиться истинного признания широкой публики.

Поэтому гораздо больше его увлек жанр пародии, ничуть не менее востребованный. В Москве блистал знаменитый на весь мир Александр Песков с его синхро-буффонадой, творчеством которого Жан восхищался – и не сомневался в том, что сможет, как минимум, повторить то же самое в Питере.

Было и еще кое-что. Жанэ, его Жанэ, рвалась на сцену ничуть не меньше. Для нее блистать перед ревущей от восторга публикой было жизненной необходимостью. Но, до поры до времени, такой возможности Жан ей не давал.

Вместо Жанэ, самой первой он вывел на сцену свой образ Патрисии Каас. Это произошло 1 апреля 1998 года. Получилось настолько удачно, что после того первого выступления в жанре пародии он добавил к имени еще и фамилию – Пати, в честь французской звезды.

Потом были многочисленные конкурсы двойников, создавались новые и новые образы – Гурченко, Буланова, Пьеха, Вайкуле, Варум, Жасмин, множество других. Мужских пародий в арсенале Жани почти не было, за исключением ШурЫ, Джонни Деппа и Мэрилина Мэнсона.

Его взлет оказался стремительным, вертикальным. Первое место на конкурсе двойников в Октябрьском – за одиннадцать образов в исполнении одного человека. Выход на подиумы – в качестве женской модели! Международная степень «ЮНЕСКО» «Универсальная имидж-модель» в рамках конкурса «Гражданин ХХI-го века» за создание «Живого музея звёздных персон Жанэ Пати».

Афиши на каждом столбе. Гастрольные поездки по множеству городов, где выступать, нередко, приходилось на открытых площадках, а то и с КАМАЗов с откинутыми бортами. Фотосессии. Интервью. Сотни корпоративов. Не умолкающий ни днем, ни ночью телефон. Напрочь сбитые биоритмы – из-за постоянных ночных выступлений и частой перемены часовых поясов. Его просто рвали на куски. Пресса пестрела статьями и репортажами о «ярком чуде Северной столицы».

Окончательный разрыв с родителями. Лицезрение и без того нелюбимого отпрыска на экране телевизора, но в чулках, платье и на шпильках привело отца в такую ярость, что всякое общение с этим «пидорасом», «позором семьи» прекратилось полностью.

Несколько лет безумной, яркой жизни, когда Жани объездил все страны СНГ и уверенно двигался к еще бОльшей славе, закончились внезапно, после поездки в Казахстан, где он с огромным успехом выступил перед президентом Назарбаевым.

Никто не знал, что на этом выступлении Жан вышел на сцену с температурой под сорок. Перед глазами всё плыло. Но он отработал свои номера также безупречно, как делал это всегда.

В самолете, когда летели обратно, стало еще хуже. Было очень холодно, но из-за жара он этого не ощущал. Вдобавок, на выходе из аэропорта, попал под зимний ливень – была оттепель, домой вернулся мокрый до нитки и сразу упал в постель.

А вот встать на следующий день не смог. Все тело ломило, суставы перестали сгибаться и горели огнем. О том, чтобы просто подняться на ноги, не могло быть и речи. Тем более, хотя бы дойти до аптеки.

Так он узнал, что такое артрит, который потом перешел в хроническую форму и всегда напоминал о себе. У измотанного организма не было сил бороться. За несколько пролетевших, как один день, лет все его ресурсы были истощены практически полностью.

Он позвонил матери. Впервые за эти годы. С тех пор, как однажды, по телефону поздравив с днем рождения отца, услышал в ответ: «А кто это?» – и короткие гудки.

Мать была на работе – номер телефона, трубку которого мог взять отец, Жани не стал бы набирать даже в такой отчаянной ситуации.

И мать пришла. Благо, у нее был ключ от его квартиры: до двери, чтобы открыть, он смог бы добраться разве что ползком. Поэтому и врача вызывать не имело смысла.

Но в комнату она заходить не стала. Стояла на пороге, не снимая верхней одежды, и просто смотрела.

Он сказал: «Мама, мне кажется, я умираю. Я не могу даже стоять». Она пожала плечами: «Найми домработницу или сиделку. Я тут при чем?»

И ушла, аккуратно заперев за собой входную дверь.

Он все-таки встал. Через несколько дней, совершенно прозрачный от непрекращающейся лихорадки и голода. Почти дошел до кухни – и упал в коридоре в голодный обморок.

Тогда Жани выжил. Как-то. Зачем-то. Зачем – он не понимал и сам. Из чистого упрямства, наверное. У него началась депрессия, больше он не хотел ничего, ни сцены, ни славы, ни вообще видеть кого-либо. Он отключил телефон, потом сменил номера. Воспользовался советом – нанял пожилую домработницу, которая заходила пару раз в неделю, приносила какие-то продукты, убирала дом. Это позволяло ему самому не выходить никуда вообще. В течение трех лет.

И за эти годы практически всё, что он так старательно и самоотреченно создавал, за что заплатил очень дорогую цену, – перестало иметь значение. Артист, который внезапно и надолго исчезает из поля зрения публики, как бы перестает существовать. Незаменимых людей не бывает. К тому же, сам жанр пародии уже перестал вызывать прежний интерес, пародистов же, наоборот, расплодилось огромное количество.

Да, Жан в этой когорте был одной из самых ярких звезд, однако людям свойственно быстро забывать прежних кумиров.

Помимо прочего, он отличался от своих собратьев по ремеслу не только прицельной точностью создаваемых образов, но и тем, что звезды в его исполнении вызывали восхищение – но не смех. Юмористом, клоуном Жан не был абсолютно. Пародии в исполнении других трансвеститов выглядели забавными в силу того, что публике тут же становилось ясно: на сцене – переодетый мужчина, изображающий известную певицу, это – шарж, и это дважды смешно, так как, чаще всего, задача пародиста заключается еще и в том, чтобы подчеркнуть, гиперболизировать наиболее узнаваемые «фишки» прототипа пародии.

Жан в образах звезд был абсолютно убедителен. Женщина изображает другую женщину: это не «прикольно». Красиво – да. Эстетично так, что дух захватывает – безусловно. Филигранно точно, и всегда – с большим пиететом по отношению к прототипу, ведь Жани действительно крайне уважительно относился к каждой певице, – несомненно. Но, если зрители пришли развлечься и поржать, это – не их вариант, и они предпочтут другого пародиста, пусть далеко не такого идеального, зато с ним будет весело.