Крылья Рода. Мои родные

«Кроме вас это никто не сделает. Я занимаюсь Зубовыми уже 45 лет, с 1980-х. Никто из Трещалиных до сих пор не проявлял интереса к прошлому», – сказал мне как-то литературовед и подмосковный краевед Алексей Зименков, который изучает наследие другого моего предка – Есенина видновского края, поэта Евгения Зубова. Слова Алексея Павловича подбодрили меня и вдохновили продолжать писать.

Поехали в сад

«Лето в саду» (2024). Художница Анна Доронкина нарисовала специально для книги

Всё большое начинается с малого, а моя история начинается с нашего садового участка, где я жила летом с бабушкой Лией. И трудно было найти ребёнка счастливее. Я знала наши шесть соток на Высотной улице буквально вдоль и поперёк: каждый метр, грядку и куст.

Вот наш бугор с яблонями, там ещё есть железный каркас с пружинным матрасом. Мы очень любим на нём прыгать, когда приезжает двоюродный брат Дима Самойлов, и слушать музыку на кассетном плеере. Вот два дерева, между них натянут полосатый гамак, в котором очень классно раскачиваться и смотреть в небо. Слева от бугра – спуск к пруду, там всегда тёмная и ледяная вода. В нём плавают ондатры, утки, пиявки, а летом – ещё и мы. Пруд каждый раз плотно зарастает тиной и в жару плохо пахнет, но нам всё равно он очень нравится. На противоположном берегу растут высокие берёзы и туда мне ходить нельзя, но я чувствую, что однажды всё равно туда проберусь. Меня манит неизведанное, запретное и всё, в чём скрыта какая-то тайна.

«Бом-бом-телембом, загорелся кошкин дом, – бабушка любила говорить присказками. – А у наших у ворот всё идёт наоборот». Часто мне казалось, что мы говорим с ней на одном языке. И бабушка понимает меня лучше всех на свете. Во всяком случае, она была совсем не такая, как другие взрослые.

«А у наших, у ворот всё идёт наоборот»

Вот сарай: тут у деда Владимира лежат молотки, лопаты и грабли. Развешены ящики с разными железяками и гвоздями. Всё новое и пахнет по-особенному. Это его мужское царство. Дедушка всё здесь сделал своими руками и наш двухэтажный летний домик с погребом тоже.

Другая постройка – с тёмно-зелёной дверью. Краска лежит в несколько слоев и блестит на солнце, ещё свежая. И я чувствую этот запах. На ней написано «Солдат всегда солдат». Мне кажется это непонятным. Одно и то же слово повторяется дважды. И я не знаю, что вообще это означает, но написано очень красиво. Дедушка старался, когда писал. Он всё делал с любовью.

Дальше – курятник. Кур сейчас нет, но раньше, говорят, были. И ещё – очень клевучий петух, который мог клюнуть на лету. Я верю, потому что, когда открываю туда дверь, в глаза летят белые перья и пух. И тоже особенный запах. А ещё неподалёку лежит шпала. Мне её тоже нравится нюхать: пахнет железной дорогой. Рядом растёт туя. Это как ёлка, только с другими иголками. Есть кусты крыжовника, малины, красной и чёрной смородины. И земляника с клубникой. На другой грядке – лук, щавель, земляная картошка, горох, морковка. Растут яблони, сливы. И много цветов. Напротив дома посажен «Золотой шар», ландыши, нарциссы, тюльпаны всех расцветок: красные, фиолетовые, белые и жёлтые.

Я люблю просыпаться по утрам и исследовать мир. У меня есть друзья, с которыми днём мы много рисуем, бегаем и играем. Очень нравится бадминтон. У меня своя деревянная ракетка с оранжевой рукояткой и много воланчиков, которые всё время улетают и теряются где-то в кустах, но я каждый раз их нахожу. Мне шесть лет.

И это очередной счастливый летний день в саду. Мы с бабушкой только пробудились от полуденного сна и теперь отдыхаем на втором этаже. Слышен приятный шелест деревьев, пение птиц, голоса людей, где-то работает радио и изредка доносится успокаивающий шум проходящего поезда. Если слышу его, думаю, что ко мне едет мама. И ещё я очень много мечтаю: смотрю наверх и изучаю причудливые узоры и фигуры на деревянном потолке, напоминающие то животных, то лица, то человечков. Я придумываю сюжеты.

Внезапно у меня возникает странный вопрос, но я не могу его не озвучить. Это действительно волнует меня: «Бабушка, а когда ты умрёшь, где мы будем тебя хоронить?» Помню, как она растерялась, но не подала виду. Задумалась и, улыбнувшись, спокойно ответила, что ещё рано про это думать. Но я почему-то думала. Вопросы Запредельного волновали меня всегда. И, наверное, неудивительно, что много лет спустя мне, оставшейся одной ночевать в нашем саду, предстояло раскопать то, что мой дед надёжно спрятал.

Знаю, за что тянуть

Прошли годы, и бабушка уже не жила в саду. Дедушка умер. В сад мы приезжали теперь редко, потому что появился другой участок в Бережках. И двухэтажный деревянный домик постепенно ветшал, балкон покосился, крылечко почти обвалилось, дверь тоже перекосилась и стала плохо закрываться. Внутри полы вздулись и выгнулись так, что венские стулья едва стояли на них, неловко покачиваясь.

Позже на участке построили баню, и иногда я приезжала туда попариться. В тот вечер после бани у меня было много сил и чувство воодушевления, которое, конечно же, я нашла куда применить, решив разровнять дорожку к дому.

Скоро грабли зацепились за нечто, торчавшее из-под земли. Я попыталась это вытащить, но оно никак не поддавалось. Невозможно было смириться с этим, ведь тогда дорожку пришлось бы вести в обход, и я достала лопату, которая вся от дождя проржавела. Началась борьба с грунтом. Я копала вглубь. Сначала показался полуистлевший холщовый мешок, потом пошли куски линолеума, песок, смешанный с пеплом и углём, а потом снова – какие-то ткани. Небо темнело. И вместе с этим становилось ещё интереснее. Казалось, вот-вот я найду клад – настоящее сокровище под луной. В сущности, так оно и было. Только не это я ожидала обнаружить.

Вспотевшая и измотанная от раскопок, с мыслями, зачем вообще это делаю, наконец я упёрлась во что-то твёрдое. К удивлению это оказались кости, а затем появился и череп. Я вытащила всё наружу. На сокровище это было совсем не похоже. А ещё не покидало жуткое ощущение, что я нашла что-то нехорошее. Я сфотографировала находку. И на следующий день поехала к бабушке. Стала её расспрашивать – что такое я нашла? Череп был небольшой и напоминал собачий. Она отвечала, что ничего об этом не знает, но вскоре её будто озарило: «У деда были кролики! Точно. Он оставил их в клетке на солнцепёке, а потом они все от жары… Он так плакал. И закопал их, наверное, там, за домом».

Конечно, у этой истории странный привкус. Но достаточно символичный, потому что именно этот случай стал импульсом к моим семейным исследованиям. И копать нужно было уже не лопатой.

Я стала просить бабушку рассказывать больше семейных историй. Я хотела знать всё. Каким был мой дед? Кто были его родители, откуда? А кто были её родители, её бабушка и дедушка? Очень быстро я поняла, что информации и родственников так много, что я не запоминаю. В следующий раз я пришла к ней уже с тетрадью и ручкой, чтобы нарисовать семейную систему, и самой лучше во всём разобраться.

В какой-то момент она утомлялась от моих расспросов, и тогда говорила, что больше не хочет ничего вспоминать, потому что их уже нет. И зачем они мне? И ещё, что я нудная: «Нет-нет… усидчивая».

Тогда я переключилась на других родственников. Приезжала в гости и расспрашивала их. И возвращалась к бабушке с новыми данными, чтобы всё уточнить. Её одновременно это и трогало, и удивляло, и забавляло. Мой энтузиазм был непонятен. Ей казалось, что люди, которые были близкими и живыми в её памяти, как, например, папа Леонид Трещалин, должны были быть далёкими и мёртвыми для меня. Но было иначе. Почему-то я чувствовала необъяснимую теплоту к ним и какую-то связь. Иногда она могла сказать: «Отстань», и резко оборвать нашу беседу о прошлом или более мягко: «Всё, Вика, у меня литературный перерыв!»

Конечно, все они умерли. Нет теперь и моей бабушки Лии, нет дедушки Владимира, Лидии Острокопытовой и Бориса Зубова, с которыми мы пили чай и вспоминали их истории. Нет моих предков, но в сердце я ношу каждого. Каким-то образом истории их жизней вошли в мою, став неотделимой частью. Наконец пришло время о них рассказать.

Поездка в Молоково

От бабушки Лии я узнала, что корни Трещалиных нужно искать в Видном, в селе Молоково, расположенном в тридцати километрах от Подольска. На их исторической родине.

Туда я и отправилась. Впервые это было в 2020-м «ковидном году», когда из-за пандемии я снова вернулась в Подольск и начала работать журналистом в местной газете.

В Молокове, на месте кладбища, где были захоронены мои Трещалины, теперь возвышался симпатичный Дом культуры «Буревестник». Была в этом ирония – то ли грустная, то ли смешная. Прапрадед Василий Иванович и его отец, мой прапрапрадед Иван Гаврилович, оказались в буквальном смысле где-то под культурным слоем прошедших эпох.

Я поговорила с заместителем директора Дома культуры. И выяснила, что в селе слышали о Трещалиных, но лично с ними никто не был знаком. Из однофамильцев здесь жила только Надежда Трещалина. Раньше женщина работала в администрации и носила фамилию покойного мужа.

Рядом с клубом сохранился и действует храм Казанской иконы Божией Матери. Там я отыскала то, за чем приехала: книгу об истории храма и приходской жизни. Удалось познакомиться и с её автором – Сергеем Терёшиным, который подписал мне своё творение так: «Не знающий прошлого, не достоин будущего. 19 февраля 2020». Он добавил, что мне повезло, ведь в этой книге есть информация про моего прапрапрадеда, церковного старосту Трещалина. Это было настоящее чудо.

В тот же вечер мне удалось встретиться с Надеждой Трещалиной, бывшей замглавы администрации Молоковского сельского округа, а также разыскать небольшой участок с деревянным домом, где жила пожилая родственница с фамилией предков, набожная баба Маша. По слухам односельчан, она до сих пор посещала храм в праздники. Правда, встреча наша не получилась: живущие с ней не поверили, что меня интересуют лишь её воспоминания.

В 2021-м с мамой Еленой Васиной мы снова приехали в Молоково. Встретили там светлый праздник Рождества Христова. А после общались за одним столом с настоятелем храма Дмитрием Берёзиным, алтарником, автором книги Сергеем Терёшиным и прихожанами. Нас тепло принимали как внучек старосты Трещалина, о котором, как о благодетеле, до сих пор они вспоминают в своих молитвах.

Заманчиво, что поиск собственных корней ведёт к интересным открытиям, которые я сделала также относительно исторической родины предков.

Рождество в храме Казанской иконы Божией Матери в Молоково (2021 г.)

Село было основано в XIV веке и называлось Ирининское, или Орининьское. Относилось к территории «Подольского уезда, Московской губернии, Российской империи». Это следует из духовной грамоты московского князя Ивана Калиты. Село в ней впервые упоминается в 1339 году. Современное же название – Молоково – появилось в 1934 году. Оно было названо так в честь советского героя, лётчика Василия Молокова.

Деревянный храм евангелиста Иоанна Богослова в Ирининском, в котором служил староста Трещалин (1934 г.)

За всю историю села было построено два храма. Деревянная церковь с колокольней в честь евангелиста Иоанна Богослова, в котором служил Иван Трещалин. И каменный храм в честь иконы Казанской Божьей матери, который построили в 1813 году.

Как написано в книге «Храм Казанской иконы Божией Матери села Ирининское (Молоково)», в советские годы деревянный храм Иоанна Богослова сначала превратили в клуб (Нардом или народный дом), потом в детский сад, а позже устроили там общежитие. В итоге храм, первое упоминание о котором относится к 1628 году2, закрыли. В 1980 году здание и вовсе сгорело: «Храм был подожжён неким человеком в отместку за то, что его не разместили в общежитии, располагавшемся на тот момент в здании храма», – как написано в журнале «Православные Храмы. Путешествие по Святым местам»3.

Осталась только фотография 1934 года, сделанная перед закрытием. Казанский каменный храм действует и сейчас. В то время его использовали только под хозяйственные нужды и он практически не пострадал.

Родное село Василия Молокова Ирининское было переименовано в его честь в 1934 г.

Церковный староста Трещалин

Иоанн Гаврилович Трещалин

Место рождения: Московская губерния, Подольский уезд, село Ирининское

Родители: Гавриил Афанасьевич и Лукерии (Гликерии) Ионова Трещалины

Годы жизни: 17.09.1852 – 1914 гг.

Жена: Анна Евфимовна

Дети: Василий (1870), Пётр (1880), Сергей (умер в два года, в 1881), Николай, Тимофей

Работал: церковным старостой в сельской Иоанно-Богословской церкви

Похоронен: село Молоково (Ирининское), кладбище снесли, сейчас это территория ДК «Буревестник»

Семья и служение

Мой прапрапрадед Иоанн (Иван) Гаврилович Трещалин родился в дореволюционное время – 17 сентября 1852 года4 в семье крестьян Гавриила Афанасьевича и законной жены его Лукерии (Гликерии) Ионовой из Ирининского. За девять лет до того, как в 1861 году император Александр II отменил крепостное право в России.

Крестили мальчика 21 сентября в Иоаннобогословской церкви того же села. О чём есть запись в метрической книге. Таинство исполнили «священникъ Василій Алексѣевъ Кречковъ, діаконъ Иван Алексеевич Покровский и пономарь Филарет Петрович Шаров».

Скорее всего, Иван был не единственный ребёнок в семье. Есть информация о его брате Николае Гавриловиче Трещалине, который сочетался браком в 1879 г. с Марией Ивановой из села Остров5. Он умер 7 января 1902 г.

Удивительно, но мне удалось найти также запись о бракосочетании прапрапрадеда.

Запись о бракосочетании (11 ноября 1873 г.)

Согласно метрической книге, оно состоялось 11 ноября 1873 г6: «Православные крестьяне Иван Гаврилович Трещалин и Анна Евфимовна в возрасте, соответственно, 20 и 21 года».

Вплоть до Октябрьской революции 1917 года регистрацией актов гражданского состояния в стране занималась Русская православная церковь. В масштабном делопроизводстве были заняты причты храмов, консисторские канцелярии и духовные правления. Указом Петра I от 1721 года всё православное население Российской империи было приписано к церковным приходам по месту проживания. После 1917 года регистрацией рождения, бракосочетания и смерти занимался ЗАГС или отдел записи актов гражданского состояния.

Жена Анна Евфимовна. Фото сделано в мастерской Альфреда Апельта, который работал в Москве с 1899 по 1906 гг. у Мясницких ворот

Известно о пяти сыновьях Трещалиных: мой прапрадед Василий, Николай, Сергей, Тимофей и Пётр (1880). Возможно, были и ещё дети, ведь как водилось в то время – семьи были многочисленные. Я нашла упоминание, что один из сыновей Сергей умер в декабре 1881 года.

Шесть трёхлетий

Считается, что с нaчaлa XX вeкa и дo Пepвoй миpoвoй вoйны в 1914 году в царской России был достаточно стабильный период для жизни населения. История не сохранила упоминания о роде деятельности Ивана Гавриловича. Известно лишь, что с 1891 года он, 39-летний крестьянин, занимал пост церковного старосты Иоанно-Богословской церкви.

На эту дотлжность, требовавшую массы времени, труда и разносторонних способностей, определялись преимущественно купцы, мещане или крестьяне. Старост назначал настоятель или избирал приход. Затем предложенные кандидатуры утверждала уже местная епархия. Для старост из крестьянского сословия полагался особый кафтан, который разрешалось носить при крёстных ходах хоругвеносцам. От других хоругвеносцев кафтан старост отличался цветом воротников, обшлагов и галунов на фуражках. «В те стародавние времена церковных старост избирали всем миром сроком на три года. Ивана Трещалина избирали не единожды. Это значило, что люди ему доверяли церковные деньги как рачительному хозяину. Церковное начальство также отмечало заслуги Трещалина», – так пишет об этом Сергей Терёшин. Иными словами, церковный староста – это верующий человек из числа мирян, который помогал настоятелю храма по хозяйственным вопросам: приобретал свечи, хранил церковную утварь и кассу. Затем добавились и другие обязанности, связанные с ремонтом храма, сбором пожертвований и соблюдением порядка. Должность вмещала несколько обязанностей: эконома, казначея, бухгалтера и даже полицейского7.

Солидное пожертвование

На основании того, что в 1900 году прапрапрадед внёс «В пользу церкви собственных пожертвований на сумму 5000 рублей», можно предположить, что помимо служения Трещалин имел ещё и некое собственное дело. В Рoccийской империи, например, дойная корова стоила около шестидесяти рублей. Таким образом, на эту сумму можно было купить целое стадо из 83-х бурёнок. Кроме того, в одном из архивных документов отмечалось, что ирининские крестьяне были зажиточные: «Состояли артельщиками в Московских биржевых артелях, имели хорошие дома и хозяйства. И, следовательно, хороший достаток».

Несмотря на то что Иван Гаврилович всю жизнь прожил в селе, география его передвижения была, на удивление, широкой. Множество раз он приезжал на крещение новорождённых в Москву. В метрических книгах разных приходов он записан как «восприемник», то есть крёстный или духовный родитель по христианской традиции. По документам он крестил как минимум пятнадцать детей. И также неоднократно выступал поручителем по жениху и подписывался под брачным обыском. Ещё прапрапрадед фигурировал в нескольких исповедных ведомостях (росписях) по церквям Москвы. Исповедные росписи, введённые указом Синода в 1722 году, являлись документом учёта прихожан церкви, которые были допущены к исповеди и Причастию. Помимо имён, в исповедных ведомостях указывались место проживания, родственные отношения внутри каждой семьи и возраст прихожан. Первыми документами учёта крестьян были писцовые и переписные книги, в которых крестьяне записывались полуименами, без прозвания. Основной их комплекс хранится в РГАДА, фонд 1209. Поместный приказ. Запись лица в них в качестве крестьянина считалось достаточным основанием для причисления его в соответствующую группу крестьянского населения8.

О Иване Трещалине сохранилось несколько печатных заметок. Например, из «Московских церковных ведомостей» о его назначении на третье трёхлетие в должности церковного старосты9.

Заметка из «Московских церковных ведомостей» 1897 года о назначении старосты Трещалина (8-й в списке)

Всего Трещалин успешно переизбирался шесть раз, то есть «шесть трёхлетий».

В общей сложности Иван Трещалин прослужил при церкви около восемнадцати лет, что считается солидным сроком. Редко кто служил так же долго. Мне встречался только ещё один подобный документ с переизбранием другого крестьянина на седьмое трёхлетие. Думаю, это говорит в пользу того, что Иван Гаврилович был грамотный, ответственный и дипломатичный человек. Его заслуги неоднократно были отмечены на самом высоком уровне.

Например, в 1894 году в Московской духовной консистории велось сразу два дела «О сборе сведений для представления крестьянина И. Трещалина к награде за заслуги по духовному ведомству (с 30 апреля по 27 мая)»10 и «О награждении церковного старосты села Ирининского (с 31 марта по 24 июня)11».