Нефритовый слоненок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Кшесинская накинула на разгоряченные плечи любимый голубой пеньюар и утомленно опустилась в кресло. Прикрыла глаза – снова мельтешение восторженных лиц, прибой цветов, овации…

Горничная захлопотала возле, поправляя распустившиеся локоны.

– Ох, Наташа, осторожнее! – капризно качнула головкой балерина, и каштановая прядь снова упала на плечо.

– Сейчас, Матильда Феликсовна, только шпилькой закреплю…

– Стучат, Наташа. Если с подношениями, пусть оставят в вестибюле. Скажи – устала.

Приглушенные голоса заспорили у двери уборной. Кто же там?

– Матильда Феликсовна, Чакрабон, принц сиамский…

– Проси.

Чакрабон тронул губами тонкие пальцы и вложил в расслабленную длань богини Мариинского театра белую сафьяновую коробочку.

– Презент от королевы… Ты сейчас домой? Очень рад видеть тебя. Соскучился… Я провожу?

– Давно вернулся, Лек?

– Вчера.

– Я обещала вечер князю Андрею. Через двадцать минут меня будут ждать… – Матильда откинула крышечку. – О! Розовый жемчуг! Как мило… Мерси! – Она снисходительно улыбнулась. – Ну, посиди со мной немного. Как я танцевала сегодня?

– Бесподобно! Ты и сама знаешь. Завтра газеты напишут о слиянии виртуозности итальянцев с изяществом французов и славянской негой. Но меня испугала афиша… Почему «прощальный бенефис»? Кшесинская расстается с балетом? Петербург этого не перенесет.

– Застегни колье. – Она подняла волосы с шеи. – Не беспокойся. Танцевать не бросаю. Перехожу на гастрольную систему, прощание с театром чисто символическое. Захотелось встряхнуть нашу чопорную публику и почувствовать, что я все еще всемогущая Кшесинская. Надоело – со всех сторон: «Ах, Анечка Павлова! Ах, гитана, одалиска!» Ей до моей техники тянуться и тянуться. – Она вздохнула, коснулась пуховкой точеного носика и самоуверенно усмехнулась:– «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» Ворохи цветов и золотые венки видел, Лек?

– Как же, всю сцену затмили.

– А возгласы обожания и восторга? Считал, сколько раз вызывали?

– Потерял счет, божественная…

– Значит, пока еще – я! Тебе понравился сюрприз зрителям?

– На каждом кресле по афишке? Кто придумал? Бакст? Его руку узнать нетрудно.

– Я, конечно! А рисовал и правда Бакст. Ну, пора одеваться. До встречи, принц.

Чакрабон отпустил карету и пошел к Зимнему, прислушиваясь к скрипу февральского снега. Грустно. Но ведь даже в моменты самых теплых отношений он не был уверен в благосклонности Матильды лишь к нему. Это отрезвляло.

Четыре года назад, удивительно вспомнить, ему не было и двадцати, а Кшесинская в сиянии славы отмечала десятилетний юбилей служения Мариинскому. Тоже в феврале. Первый февраль двадцатого века. И Лек был не более чем восторженный зритель. А через несколько дней придворная труппа сиамского балета давала представление на сцене императорского Михайловского, и он испытывал двойственное чувство, глядя на танцовщиц, похожих в своих золотых костюмах на фантастические цветы в резной листве. Монотонные, медлительные всхлипы дудок, позванивание колокольчиков, плавно-однообразные движения рук. Валериан Светлов писал тогда: «Опоэтизированная лень народов Востока».

Лек окунался в прихотливую грацию родных танцев и одновременно ревниво посматривал по сторонам – не видят ли зазнайки-петербуржцы в сиамских балеринах всего лишь диковинных зверьков? Но нет! Восхищение в глазах соседей неподдельно. И принц, забыв про предстоящие занятия, смотры, экзамены, умиротворенно глядел, как на темно-фиолетовом фоне декораций, сплетаясь во всевозможные фигуры, двигались двенадцать танцовщиц, покачивая фонарями на длинных шестах. Прелестна была и последняя сценка, в которой восьмилетние девочки изображали красавицу Вимолаху и оскорбленного ею принца Крайльхонга. По настоянию публики трогательно-комичная сердечная драма началась снова…

После спектакля Чакрабона пригласила к себе госпожа Гним, попечительница сиамской труппы. Он радостно перебирал многочисленные письма, сувениры от родителей, братьев, друзей, наслаждался звучанием родной речи. Вдруг вошла Кшесинская и, восторгаясь искусством гостей, попросила несколько уроков. Похоже, решила обновить свою программу колдовским танцем на темы сиамских сказок.

Ее представили принцу. Кем же он вскоре оказался для Кшесинской?.. Экзотической игрушкой? Другом, которому можно сказать все, что взбредет в голову, не боясь, что вольные фразы, будучи переиначенными, превратятся в крамолу или пошлейшую глупость? Малышом, которому забавно покровительствовать? Дарил драгоценности, если их доводилось получать из дома или приобретать, ограничивая свои и так не очень обильные расходы. Но что ей еще одно кольцо при покровительстве самого императора и двух великих князей? В прошлые именины Матильды Лек из ревности, удивлявшей его самого, не поехал к ней на дачу в Стрельне – не пожелал быть всего лишь одним из тысячи приглашенных. Не пожелал видеть очередной вызов, бросаемый ею графам и герцогам. Королева!.. Умопомрачительные банкеты, роскошный выезд…

Мелькали редкие пушинки. Небо бархатное, звездное. Откуда же снег? Ах, ветер.. Сдувает с веток…

…В особняке мадам Храповицкой готовили бал.

Вдова генерал-майора славилась умением принимать гостей. Бывать в ее доме почитали за честь самые блистательные военные чины.

Ирина Петровна в пене кремовых кружев озабоченно разглаживала морщинки у губ:

– Ох, Катюша, стареть не хочется! Повеселишься сегодня? Ну и правильно! Наконец-то… Мать не вернешь… – Она вздохнула. – Святая была женщина. Но молодость есть молодость. У себя в Киеве ты хоть успела появиться в свете?

– Один бал прошлой зимой. И то директриса гимназии пожурила – рекомендовала в следующий раз время, потраченное на танцы, посвятить истории России. А потом мама уже не вставала, было не до балов…

– Как тебе моя прическа? Аля Вальцева. – Ирина Петровна кокетливо тронула волосы, тщательно уложенные седым валиком. – Тебе не кажется, что моя внешность обязывает к исполнению романса? Ла-ла-ла-ла снег пушистый, ночь морозная кругом, светит месяц серебристый, мчится парочка вдвоем… Катюша, ты почему не причесываешься? У тебя чудесные русые волосы, – она внимательно посмотрела на девушку, – а легкая рыжинка даже пикантна. Но на бал с гимназической косой?.. Не упрямься! Расплетай. Поднимем их повыше… вот так… а на висках закрутим локоны. И щипцы еще горячие. Даша! Дашка!.. Ах, не докричишься! Ладно, давай сама завью. – Ирина Петровна сжала прядь щипцами и неловко коснулась виска горячим металлом, так что Катя вздрогнула. – Больно? Ох я косорукая. Надо было Дашку дождаться. Зато какой локон! Не плачешь? Умница! Жертва красоты. Ничего. Припудрим – будет незаметно. Даша, ну куда же ты провалилась? Помоги девочке переодеться.

Катя, доверив себя ловким рукам, застегивающим, привязывающим, подкалывающим, прислушивалась к щебету Ирины Петровны, и настроение поднималось. Она привстала на цыпочки, чтобы увидеть себя в зеркале в полный рост, и ноги сами собой переступили на счет «раз-два-три», «раз-два-три»…

– Готова? Ну-ка, повернись. Совсем другое дело! Красавицей тебя не назовешь, но легкая неправильность черт очень мила. Глаза хороши… Синие и разумные. Ты только не теряйся. Когда женщина уверена в своей неотразимости, мужчины чувствуют это за версту.

– Да не теряюсь я. – Перед Катиным взором мелькнуло восторженно-влюбленное лицо Борьки из прошлой зимы, из давней, другой жизни.

– Вот и хорошо! Носик кверху. Удивительно, как тебе в Киеве могли сшить такое милое платье. Надо мне сделать что-нибудь в этом роде. Только у тебя на серебристом платье синяя тюника – под глаза, понимаю, понимаю, а я, наоборот, на синий шелк надену серебристый тюль – под седину. Будет очаровательно, не правда ли, девочка? Можно было бы тебе декольте сделать побольше. А впрочем, и так хороша. Спускаемся. Сейчас я тебя представлю нашим молодцам!

Зала была освещена электричеством. Этот свет после привычных свечей или ламп с белым петролем казался слишком ярким и равнодушным.

На мазурку Екатерину пригласил упитанный молодой человек – его имя она тут же забыла. Он не успевал за мелодией и путал фигуры, но делал это с такой неуклюжей старательностью, что получалось забавно и она не сердилась.

Вдруг свет замигал-замигал и погас.

– Опять неполадки на электрической станции, – послышались недовольные голоса. – Когда только научатся обращаться с машинами? Все не слава богу!..

Но тут же внесли множество свечей, припасенных для такого случая, и лица осветились живыми огоньками. Натертый воском паркет бальной залы отразил яркие дрожащие цепочки. Поблескивали драгоценности, ордена, эполеты, атласные ленты и туфельки. Вальс закручивал каждую пару в маленький двухцветный водоворот – белые мундиры и мерцающий газ тюник.

Лица мелькали одно за другим. Катюша улыбалась всем и устала… скорее улыбаться, чем танцевать. А потом мельтешение как-то само прекратилось и осталось одно лицо: черные внимательные глаза, гладкие темные волосы, не просто черные, а с каким-то оттенком. Она на мгновение задумалась. Вот! Такой оттенок и блеск бывает солнечным днем у шмелиного крыла. Хорошо танцует. Врожденная грация, даже, может, артистизм. Как его зовут? Принц сиамский – это запомнила, а имя… что-то оканчивающееся на «бон», а в середине «р». Карбон? Сорбонна? Придет же такое в голову… Интересно, заметен у нее ожог на виске? Катя поправила завитки, пытаясь прикрыть запудренное пятнышко, но локон все отлетал и отлетал, сдуваемый вальсом.

– Катрин, мадам Храповицкая говорит – вы остановились у нее? Вы давно знакомы? – Медлительный гавот оставлял время для разговора.

– Я – нет, но мой папа служил с ее мужем. И наши семьи издавна дружили.

– А ваши родители?

– Они умерли.

– Ох, простите – Он непроизвольно привлек ее к себе.

– Ничего, я уже привыкла. Папа умер – я еще даже в гимназии не училась. А мама – осенью.

– Ну, не будем о грустном. Смотрите, вон идет фейерверкер.

Свечи почти все задули, а оркестр все играл, и «золотой дождь» призрачно сыпался на танцующих полонез. Дамы пытались уклониться от падающих искр, но они, растворяясь в воздухе, никого не задевали. Принц взял с подноса фейерверкера бальную митральезу, и хлопушка с легким пороховым дымком выстрелила фонтанчиком конфетти. Свечи зажгли снова. В воздухе кружились разноцветные бумажные облака, каждое со своим ароматом. Катино облачко пахло духами «Орор», а рядом – чем-то более сладким. Лакей в расшитой галунами синей униформе и белых перчатках подвез двухъярусную тележку с напитками.

– Катрин, глоток шампанского?..

– Спасибо, ваше высочество, но у меня и так кружится голова. Только воду.

Ананасовая шипучка плеснулась в фужер, и пена вспухла снежным холмиком. Колючие пузырьки сладко лопались на губах.

– Извините, ваше высочество, я не расслышала ваше имя.

– Чакрабон.

– Это фамилия?

– Нет, имя. Возможно, это покажется вам странным, но в Сиаме нет фамилий. Пока нет, хотя разговор об их введении тянется не первый год. Имя важнее для человека. Оно – его, и только его, как личности.

– Но фамилия – это связь с родителями и предками.

– Односторонняя. Женская линия все равно у вас теряется.

– Но все-таки…

– Дело привычки и традиций, Катрин. Но, если хотите, фамилия – Чакри. Это примерно то же, что для вас Романовы. Династия. А еще – Питсанулок, по имени одной северной провинции Сиама. Тогда, на французский лад, будет Чакрабон де Питсанулок. Но близкие друзья и родные зовут меня Лек.

– Это как-нибудь переводится?

– Моего старшего брата, кронпринца, мама звала Той, что значит «большой», а меня – Лек, «малыш». Так и повелось. А вы зовите, как вам будет удобнее.

– «Малыш» – для офицера? Не слишком ли принижающе? – пожала плечами Катя.

– А вы знаете какого-нибудь человека с именем Павел?

– Император. – Катя выжидающе смотрела на улыбающегося Лека.

– Даже император… Ну так знаете ли вы, что Павел в переводе с латинского означает «маленький»? Это принижает его?

– Отнюдь… Сдаюсь, принц, и прошу вашего позволения называть вас Лек.

– Я буду рад. Но пора прощаться. Когда вас можно будет увидеть?

– Утром, до обеда, в любой день. А потом допоздна – курсы.

– Что вы изучаете?

– Курсы сестер милосердия, ваше высочество. – Катины глаза потемнели. – Не успела начаться война, как уже и крейсер «Варяг» потопили, и «Кореец». Я в Петербург специально приехала, чтобы быть поближе к брату и записаться на курсы.

– Не ожидал. Вы – и на поле боя? Но мы продолжим наш разговор, не правда ли?

– А мне было бы очень интересно послушать про вашу страну. Вы расскажете? Я сейчас подумала, и оказалось, что с трудом представляю, где она находится. Где-то на юге. Рядом с Индией?

– Не совсем, Катрин. Завтра мне надо быть в Красном Селе, а по утрам обычно занятия в военной академии. Вы разрешите заехать за вами на курсы послезавтра? Это ведь в Первом госпитале? – Он задержал в руке полудетские пальцы с коротко остриженными ногтями.

– Да! – Катя кивнула, отвечая сразу на оба вопроса.

Через час Ирина Петровна заглянула в ее комнату.

– Ох, устала! Кажется, все распоряжения на сегодня и на завтрашнее утро отдала. Столько хлопот и все на мои плечи. Как тебе бал? И даже неплохо, что электричество отключили. Я вначале расстроилась, а потом смотрю – вроде бы даже неплохо, для разнообразия. – Она шутливо погрозила Кате. – А ты сразу очаровала принца. Не ожидала. Наш китайчик недавно из Бангкока…

– И совсем он не похож на китайца!

– Ну уж..

– Да-да! Он похож скорее на наших осетинов или карачаевцев.

– Может быть, – согласилась Храповицкая, – и по крайней мере умен, порядочен и приближен к императору. Еще в Пажеском корпусе был за блестящие успехи назначен личным пажом императрицы. И, знаешь ли, трудно было предположить, что иноземец, вначале не понимавший ни слова по-русски, может окончить обучение в корпусе лучше наших оболтусов. Он уже бывал у меня в то время – года три назад, мы поздравляли его с зачислением в императорский гусарский полк. Принц пришел в сверкающем белом мундире, – она гордо прошагала к окну, изображая Чакрабона, – шлем снял, а с нагрудником, тяжеловатым для его изящества, так и не расстался весь вечер Умница, конечно, но азиат. Спи спокойно, Катенька Кстати, как твой ожог?

– Я уж и забыла, Ирина Петровна. Спокойной ночи.

Она задула свечку и нырнула в пуховое тепло постели.

Ночь прошла в полусне. То совершенно отчетливо слышалась мазурка Венявского и Катя, глядя на крошечный светлячок лампадки, спросонок думала, почему же не отпускают отдыхать оркестр, то она кружилась в вальсе с Чакрабоном, стараясь держать голову чуть вправо, чтобы он не видел левого, покрасневшего виска. Глубокий сон пришел только ранним утром когда уже были слышны покрики извозчиков и хлюпанье колес по тающему апрельскому снегу.

После завтрака Катя открыла конспект и стала старательно изучать способы наложения жгутов при кровотечениях, но взгляд случайно упал на огромную розовую раковину, и мысли сразу уплыли в другом направлении – к теплым берегам Южной Азии. Она достала географический атлас Петри, толстый, в черном коленкоровом переплете с металлическими угольничками по краям. Вот где, оказывается, Сиам. И правда недалеко от Индии, но все же ближе к Китаю. И глубин памяти всплыло: сиамские коты, голубоглазые а еще сиамские близнецы, девочки Додика-Родика и слоны. Катя вздохнула, вспомнив семь традиционных фарфоровых слоников на маминой этажерке, поднесла раковину к уху – морской прибой шумел в перламутровой глубине, швыряя клочья пены на белые пляжи тропических островов. Йодисто запахло водорослями и мидиями, выброшенными под пальмы бирюзовыми волнами.

А за окном сосульки плакали по ушедшей зиме. Было что-то еще, доставленное из Азии… Брат дарил на прошлые именины бусы из камней «тигровый глаз», а раньше, лет пять назад, играли диковинными китайскими шариками. Бросишь легкий катышек в блюдце с водой, и там сразу распускается зонтик, или странный цветок, или забавный человечек – кругленький узкоглазый болванчик; начинает покачиваться на воде, сложив ручки на мандариновом животе и долго-долго кивая.

Но хватит отвлечений! Так никогда не выучить заданных страниц. А это нужно. Очень.

Следующим вечером девушки, вышедшие из пропахших хлоркой кабинетов, недоверчиво посматривали на сокурсницу:

– Это правда за тобой?

Чуть в стороне от госпитальных дверей стоял сверкающий экипаж. Яркие электрические лампочки с позолоченными венцами освещали императорские вензеля на полированных стенках.

– Здравствуйте, Катрин! – Лек приветливо помахал рукой и, посмотрев на сумрачное небо, с которого то ли падал снег, то ли сыпал дождик, и на стайку девушек, добавил: – Мы можем подвезти еще двоих. Кому по пути с Катей?

– Вот повезло, – сразу откликнулась кудрявая Зоя, – а я сегодня деньги дома забыла и уже настроилась пешком идти. Но такая слякоть! А тут вы… – И она без тени смущения, легко опершись о руку Чакрабона, первой поднялась по резным ступенькам.

– Ну, чему вас сегодня учили?

Катя, не такая бойкая, помалкивала, а Зоя сразу выложила уйму сведений: и что эти курсы ей нужны лишь для проформы, ради бумажки, у нее отец всю жизнь был сельским врачом, и она такого насмотрелась, такого… и что она разбирается в медицине не хуже некоторых фельдшеров, это вон девочкам учиться и учиться, если хоть какую-то пользу хотят принести… Зоя была старше Кати лет на шесть и слегка покровительствовала ей – из симпатии и немножко из сочувствия к сироте. Она снимала комнату недалеко от особняка Храповицких и за несколько дней, во время совместных возвращений, успела рассказать Кате о своем пламенном и не вполне безобидном романе с молодым врачом, два года после университета работавшим хирургом с ее отцом в сельской больничке под Новгородом. «Сереженька, Серж… – с удовольствием повторяла она на все лады. – Как там Сергей в Харбине? Скорее бы разрешили к нему…» Катя все больше молчала. Иногда, растормошенная Зоей, рассказывала что-нибудь о гимназических подругах или учителях. «А мальчики?» – допытывалась неугомонная спутница.

Ну что мальчики? Ну Борька, сбегавший с последнего урока, чтобы успеть к выходу девочек из ворот их Фундуклеевской гимназии и проводить ее до дома. Один раз он попросил Катю прийти на свидание к пятой скамеечке центральной аллеи Купеческого сада и во время недолгого разговора о математике так истерзал свою серую гимназическую фуражку, что ее, со сломанными веточками герба, оставалось только выбросить.

И сейчас Зоя не умолкала. Пожалуй, к лучшему. На балу было проще. Вокруг веселые люди, музыка.

Можно было вообще ни о чем не говорить. А как себя вести наедине с принцем? Как называть? Зоя вон щебечет: «Чакрабон, Чакрабон…» Хорошо еще, что не «Лек». Ей бы такой легкий характер. А то вечно не знаешь, о чем беседовать с незнакомыми людьми, и каждый раз приходится мучительно искать тему для разговора. Не унижаться же до обсуждения погоды! Или с заумным видом рассуждать о туманных строках Бальмонта! Мама сколько раз говорила: «Не стоит ломать над этим голову. Ты достаточно хороша, чтобы поклонники („Ну так уж и поклонники, мама!“) сами стремились развлечь тебя. Слегка улыбайся, и только»

– Спасибо! Приезжайте почаще! – Зоя кошечкой спрыгнула со ступеньки, и карета повезла их дальше.

– Катрин, я обещал быть вечером у Ирины Петровны. Если вы не очень устали, спускайтесь в зеленую гостиную на чашечку кофе.

– Хорошо, ваше высочество.

– Катенька, ради бога, не надо так официально. Мы же договорились – просто Лек.

– Хорошо, Чакрабон.

– Ну хотя бы так! – Он, сойдя на землю, протянул ей руки: – Осторожнее, везде лужи. Давайте я вас перенесу.

– Что вы, я сама. – Она храбро шагнула прямо в глубину и почувствовала, как ледяные струйки потекли через дырочки от шнурков по шерстяным чулкам к пальцам ног.

– Катюша, простудитесь… Я-то в сапогах. Или побоялись, что уроню?

Он рассмеялся и подергал цепочку колокольчика. За дверью весело затренькало.

– Спускайтесь. Я буду ждать, – еще раз напомнил он ей, передавая шинель лакею.

Катя скинула беличью ротонду и капор в своей комнате, осталась в гимназическом платье. Расстегнула две кнопочки на высоком воротнике, обшитом тоненькой полоской кружев, расправив платье, повесила его в шкаф на плечики. Хорошо, что не оставила в Киеве привычную удобную форму, хотя мадам Марго, до последнего дня считавшая себя гувернанткой, собирая Катрин в такой далекий и чужой Петербург, уговаривала не брать лишнего: «Там нашьешь нарядов, милочка». А на курсах форма оказалась более чем кстати. Серьезно, скромно. А то беленькая Леночка пришла с началу занятий в алом тюлевом платье и чувствовала себя ужасно неловко среди строгих госпитальных стен.

Катя надела белую шелковую блузку с черным галстуком-шнурочком и черную юбку, переплела косу, туго закрутив ее на затылке, и, еще раз придирчиво оглядев отраженную зеркалом тонкую фигурку, пошла вниз по удобным мраморным ступенькам, словно созванным для бега по ним через одну. Но длинная юбка обязывала к степенности, и Катя спокойно спускалась, прислушиваясь к разговору. Опять о войне.

В креслах у низкого столика сидели Ирина Петровна, Чакрабон и женщина преклонного возраста, но в пегкомысленных кудряшках и воланчиках. Катя подозрительно глянула на стол. Кажется, на этот раз без сюрпризов: ароматный кофейный дымок, печенье, крошечные бутерброды. А то в первый обед после мясного горячего была подана мятная вода для полоскания рта в высоких с золотым узором бокалах, а она по неопытности взяла и выпила ее, подумав при этом: «Фу! Совсем невкусно» Или вчерашние хитрые пирожные. Катя сначала посмотрела, как их ест хозяйка, и так же целиком положила шарик размером с маленький грецкий орех в рот, а приглашенная к чаю чопорная дама, негнущаяся, как старая трость, надкусила пирожное, и жидкая ананасовая начинка брызнула ей на платье и на скатерть. Прибежала горничная, Ирина Петровна засуетилась, но в глазах ее прыгали бесенята.

– Катюша, кофе, верно, остыл. Сейчас заменят.

– Добрый вечер, – поздоровалась она. – Не беспокойтесь, Ирина Петровна, я не люблю горячий.

– А что у вас говорят о войне?

– Совсем ничего. Девушки беспокоятся, что война слишком быстро кончится и мы не успеем побывать в Китае.

– Дай-то бог! Но не похоже… – Хозяйка озабоченно покачала головой. – Катенька, мы поднимемся в кабинет, а ты не давай гостю скучать, принц не так уж часто балует нас своими визитами. – Многозначительно улыбнувшись, Ирина Петровна увела кудрявую даму, шепча ей что-то на ушко.

– Катрин, если не секрет, почему вы решили стать пестрой милосердия? И почему выбрали курсы именно в Петербурге? Разве в Киеве их нет?

– Это долго объяснять… Петербург, потому что у меня брат здесь, заканчивает университет. Потот он будет служить в каком-нибудь дипломатическом корпусе.

– Как его зовут?

– Иван Лесницкий.

– Кажется, я видел его в министерстве…

– Наверное. Жалко, мы редко встречаемся. О, очень занят. Но все-таки единственный родной человек и здесь, в Петербурге. Я хотела остановиться в его квартире на Мойке, но Ирина Петровна уговорила пожить у нее, чтобы не стеснять брата, а тут мне и правда нравится. Почти как дома. – Она провела ладонью по бархатной зеленой обивке кресла и на минуту задумалась. – А курсы… с курсами сложнее.

Катя заглянула Чакрабону в глаза, решая для себя можно ли говорить ему все, что думается. Принц смотрел внимательно и ласково.

– У меня мама тяжело болела почти полгода, и когда ей стало совсем плохо, она никого не могла выносить рядом, кроме меня. И я была все время с ней кормила с ложечки, переодевала, мыла, меняла белье, причесывала. А потом и кровать свою перенесла в ее спальню, чтобы ночью ей не приходилось поднимав меня звонком. Вы не подумайте, что она из эгоизма. Мама меня жалела, но ей было слишком плохо. У меня в гимназии подруга осталась, Сонечка Гольдер. Так она все удивлялась, как же мне не противно. А я – ничего. Живой же человек, которому больно. Жалко. Палец себе чуть-чуть порежешь, и то слезы на глаза наворачиваются. Как же не помочь тому, у кого рука оторвана, или страдающему от болезней! А мне и правда совсем не противно. Крови не боюсь. Только я мало еще что умею.

– Не беда, Катрин, научитесь.

– Знаю. Я стараюсь. И потом, я выросла в семье офицера. Папа с детства внушал, что служение отечеству – священный долг каждого. Может быть, это слишком высокопарно и не вполне естественно в устах какой-то девчонки, но для меня это не просто набор слов. Если я смогу что-то сделать сейчас, когда русские люди гибнут на войне, если смогу помочь раненым и, значит, России… – Она не закончила, смутившись от пафоса своего монолога.