Трешина

Она не знала, сколько это длится. Минуты? Часы? Ей казалось, что это длится вечность, что время остановилось, и она застряла в этом мгновении навсегда, как муха в янтаре.

Потом сознание померкло. Боль и стыд, и обида, и непонимание — всё смешалось в один тёмный комок, и она ушла в забвение.

Глава 7. После

Когда она пришла в себя, в комнате было тихо. Музыка из зала не гремела — либо вечеринка закончилась, либо все ушли, либо она просто перестала это слышать. Вика лежала, сжавшись в комок, подтянув колени к груди, натянув на себя покрывало, и не могла пошевелиться. Не потому что не было сил — а потому что не знала, что делать дальше.

Она не могла смотреть Максиму в глаза. Даже думать о нём — и то было больно. Его имя, которое ещё вчера грело, теперь обжигало, как прикосновение к раскалённому.

Ей не понравилось первое ощущение «любви». Не понравилось взросление. Не понравилось превращение в девушку. Всё, о чём она мечтала, — нежность, тепло, чьё-то бережное отношение, — всё это было грубо растоптано в один вечер, в одной тёмной комнате, одним человеком, которому она была не нужна.

Она не так представляла это. Она представляла иначе: цветы, долгие разговоры, улыбки, чьи-то руки, которые бережно держат её за плечи, и голос, который говорит: «Ты мне очень дорога». Она представляла это так, как в книжках, как в фильмах, как бабушка рассказывала про дедушку: «Он три года за мной ухаживал, букеты таскал, стихи писал, а потом пришёл к моему отцу и сказал: „Вашу дочь, пожалуйста"».

А получилось — тёмная комната, запах портвейна, грубые руки, и тело, которое болит.

Вика лежала и плакала. Тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, кому некому сказать: «Всё будет хорошо».

Где-то далеко, дома, мама накрывала на стол к ужину. Бабушка проверяла, закрыт ли газ. И обе ждали. Ждали, что Вика вот-вот позвонит и скажет: «Мам, я иду, открой дверь».

Но Вика молчала.

Глава 8. Бег

Вика открыла глаза.

В комнате было темно. Не той тёплой темнотой, какая бывает дома, когда сквозь шторы пробивается уличный фонарь и бабушкины часы на стене тихо тикают в ночи. Эта темнота была чужая, плотная, липкая, как туман над болотом. Потолок — незнакомый. Запах — незнакомый. И тело — чужое, будто не её.

Она лежала на боку, подтянув колени к груди, натянув на себя покрывало, и первые секунды не понимала, где она. Потом — как молния — вспомнила всё. И тело, и боль, и руки, и голос, и тьму, в которую она провалилась.

Сердце заколотилось так, что она услышала его в ушах. Дыхание стало частым, рваным, как у загнанного зверька.

*Тихо. Тихо. Не дыши громко.*

Она повернула голову. Рядом — никого. Место на кровати рядом с ней — смято, но пусто. Ушёл. Когда? Сколько она спала? За окном — ни зги. Ни рассвета, ни фонаря, только чёрное стекло, в котором отражался прямоугольник приоткрытой двери.

*Надо уходить. Сейчас. Немедленно.*

Вика села на кровати. Тело отозвалось тупой болью внизу живота, и она сжала зубы, чтобы не застонать. Руки затекли, пальцы не слушались. Она нашарила в темноте платье — скомкано на полу, будто тряпка, будто кто-то вышвырнул его, не глядя. Лифчик — на спинке стула. Трусы — под кроватью. Она одевалась дрожащими руками, путаясь в застёжках, нервно оглядываясь на дверь, будто боялась, что кто-то войдёт.

Платье было мятое, в складку застрял волос — не её, тёмный, короткий. Вика выдернула его, словно обожглась, и бросила на пол.

Туфли стояли у двери, ровно, будто она сама их так поставила — будто знала, что придётся бежать. Она сунула ноги в туфли, не застёгивая ремешки, и на цыпочках вышла из комнаты.

Коридор был длинный, тёмный. Из зала доносился храп — кто-то спал на диване, раскинув руки. На столе — пустые бутылки, стаканчики, тарелки с засохшей нарезкой, чипсы, рассыпанные по скатерти. Пепельница, полная окурков. Запах — тяжёлый, кисловатый, перегар и табак. Будто здесь не жили, а только гуляли, и жизнь закончилась вместе с вечеринкой.

Вика шла, прижимаясь спиной к стене, держась за неё рукой, потому что ноги подкашивались. Мимо кухни, мимо вешалки, мимо тумбочки, на которой лежал органайзер — тёмно-синий, с яркой окантовкой, с ручкой, вставленной в паз. Она увидела его, и внутри что-то сжалось — не обида, нет. Что-то другое, более глубокое, более горькое. Будто этот органайзер был последней вещью, которую она сделала по-настоящему, от сердца, и это сердце растоптали вместе с ней.

Она не взяла его. Оставила лежать.

Дверь. Замок. Щёлк. Тихо. Она открыла дверь, выскользнула на лестничную клетку и прикрыла за собой, стараясь не хлопнуть. Постояла секунду, привалившись к стене, и выдохнула — длинно, дрожаще, как после подводного плавания.

*Всё. Уходишь. Беги.*

На улице было темно и холодно. Тот самый октябрьский холод, который пробирает до костей, забирается под платье, под кожу, в самое нутро. Вика стояла на крыльце, босые ступни на ледяных ступеньках — туфли она держала в руках, потому что на каблуках бежать было невозможно.

Город спал. Ни единого огня в окнах, ни единой машины на дороге. Только фонари, редкие, тусклые, бросающие на асфальт жёлтые круги, похожие на лужи. И тишина — такая плотная, что слышно было, как где-то далеко, за кварталами, лает собака.

Вика сунула ноги в туфли и пошла. Потом — побежала.

Она не знала, который час. Три? Четыре? До рассвета ещё далеко, а значит — до десяти она должна была прийти вчера. Вчера. Это слово звучало как приговор. Вчера мама ждала. Вчера бабушка смотрела на часы. Вчера они обе сидели на кухне, и мама говорила: «Ну где она? Ну позвони хоть», — а бабушка отвечала: «Не переживай, Наташа, подружку, наверное, задержала. Вика — девочка хорошая, с ней ничего не случится».

*С ней ничего не случится.*

Фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Вика бежала мимо спящих домов и закрытых ларьков. Пустые автобусные остановки с облупившимися скамейками мелькали, как кадры плохого кино.

Оступилась — туфля подвернулась, Вика чуть не упала, успела схватиться за ограду. Ободрала руку, почувствовала, как саднит кожа. Не остановилась. Яма в асфальте — полетела вперёд, сгруппировалась, ударилась коленом. Встала и снова побежала.

Мимо промчался одинокий автомобиль — «Волга», серая, с мутными фарами. Вика шарахнулась в сторону. Водитель не обратил на неё внимания. Может, принял за пьяную — девочка в мятом платье, на шпильках, бегущая по пустой улице в четыре утра. В девяностых таких было много.

Мимо школы — тёмной, тихой, с погашенными окнами. Мимо ларька, где она покупала органайзер — закрытого, с железными ставнями. Мимо детского сада, за оградой которого качели висели неподвижно. На одном сиденье зацепился обрывок красной ленты — будто кто-то повязал её на удачу, а потом забыл. Вика мельком заметила, и ей стало ещё холоднее.

Дыхание сбилось. Бок кололо, как ножом. Ноги гудели. Но она бежала, потому что стоять было страшнее, чем бежать. Стоять — значит думать. А думать она не могла. Не сейчас. Сначала — домой. Сначала — закрыться. Спрятаться. Забиться в свою комнату, в свою кровать, под своё одеяло, и пусть мир подождёт за дверью.