- -
- 100%
- +
Ему нужно было что-то придумать. И мысль пришла сама собой — не как идея, а как факт. Просто — всплыла. Надо кого-нибудь поймать, отобрать деньги, чтоб у него были карманные расходы. Мысль пришла спокойно, без страха, без сомнения. Как будто он давно знал, что к этому придёт. Как будто это было — не решение, а признание. Да, так. Да, придётся. Да, по-другому — не выйдет.
Он гулял по рынку. Смотрел. Приглядывался. Не торопясь, без суеты — как на охоте. Рынок был полон людей: торговали, покупали, спорили, смеялись. Но не всех можно было грабить. Это Сергей знал. Не всех подряд. У людей, которые терпилы, у них как будто отпечаток на лице. Не всегда заметный — но есть. Что-то в глазах, в плечах, в том, как человек идёт. Терпила идёт — и как будто извиняется. За то, что идёт. За то, что занимает место. За то, что живёт. Он идёт и ждёт — не осознанно, не нарочно — но ждёт, что ему скажут: «Куда лезешь?». И когда ему скажут — он не удивится. Потому что он ждал. Всегда ждал.
Не всех подряд можно грабить, а тех, по которым на самом деле видно, что он потерпевший. Сергей это тоже мог уже определять по людям, глядя только на их внешний вид, на лицо. Это был навык — не из спецшколы, нет. Из двора. Из детства. Когда ты маленький и живёшь во дворе, где сильный бьёт слабого, ты учишься быстро: кто даст сдачи, а кто — нет. Кто стерпит, а кто — побежит жаловаться. Кто — терпила, а кто — нет. Это не наука — это инстинкт. И Сергей его имел. Уже по человеку понятно: терпила он или нет. По походке, по взгляду, по тому, как он держит сумку — прижав к себе или болтая. По тому, как он оборачивается — резко, с вызовом, или медленно, с опаской. Терпила оборачивается медленно. Нетерпила — не оборачивается вообще.
Рынок — пусто. Не людей — людей было много. Пусто — по части терпил. Все, кто попадались, были либо крепкие, либо шумные, либо в группе. Ни одного — одного, робкого, прижимающего сумку. Рынок не дал.
Сергей пошёл в центр. Центр был — пара улиц, площадь, магазин «Под Мостом», переход. Люди шли — мимо, мимо, мимо. Сергей шёл и смотрел. И вдруг — попался. Сладенький.
Мальчишка. Одного возраста примерно, может чуть помладше. Худой, в светлой куртке, с пакетом — шёл от магазина. Шёл быстро, но не уверенно — быстро от страха, не от уверенности. Плечи — внутрь. Голова — вниз. Пакет — прижат к животу. Терпила. Классический. Сергей видел это как яркий свет — как будто парень светился: «Я — жертва. Возьми меня».
Сергей подошёл. Быстро, тихо, сзади. Положил руку на плечо — не сильно, но ощутимо. Мальчишка вздрогнул — всем телом, как от удара током.
— Стоять, — сказал Сергей. Голос был ровный, спокойный. Не злой — деловой. Как в спецшколе говорили: без эмоций. Эмоция — это слабость. Дело — это сила.
Мальчишка остановился. Повернул голову — медленно, с опаской. Глаза — большие, испуганные. Губы — приоткрыты, как будто хотел что-то сказать, но забыл что.
— Чё? — спросил Сергей. — Как тебя зовут?
— В-Вася, — выдавил мальчишка. Голос был тонкий, дрожащий. Как струна, которую дёргают.
— Вася, — повторил Сергей. Не издеваясь. Просто — запоминая. Имя — это власть. Когда ты знаешь имя, ты уже — старше. Уже — сильнее. — Вася. Ну, здравствуй, Вася.
— З-здравствуйте...
— Здравствуйте — это хорошо. Вежливый. — Сергей посмотрел ему в глаза. Прямо, не мигая. В спецшколе научили: смотри в глаза. Не отводи. Кто отводит — тот слабый. — Деньги есть?
Вася мялся. Переступил с ноги на ногу. Пакет прижал крепче.
— Н-нету, — сказал он. — Нету денег.
Сергей не торопился. Стоял, смотрел. Ждал. Молчание — оружие. Тишина давит. Тишина — это когда человек сам себя накручивает, сам решает сдаться, потому что тишина страшнее слов.
— Нету, значит, — сказал Сергей. Спокойно. — Ладно. А если найду — что тогда?
Вася побледнел. Не побелел — побледнел. Как будто из него вылили кровь. Лицо стало серым, прозрачным.
— А если найду, — продолжил Сергей, — то разобью тебе всю морду.
Он сказал это без угрозы, без крика. Тихо, буднично, как прогноз погоды. Завтра — дождь. Послезавтра — мордобой. Это — не эмоция. Это — расписание.
Вася мялся, не знал, что делать. Стоял, переминался, смотрел в асфальт. Пакет дрожал в его руках — мелко, часто, как лист на ветру. В оконцовке он сказал:
— Да... есть деньги.
— Сколько? — спросил Сергей.
— Не знаю... Родители послали за продуктами. На молоко, на хлеб...
— Давай гони всё сюда, — сказал Сергей. Не грубо. Ровно. Как будто просил прикурить.
Вася полез в карман — медленно, трясущимися руками. Достал мятые купюры — мелкие, сто-, двухсотрублёвые. Протянул Сергею. Руки дрожали. Сергей взял. Пересчитал — быстро, не показывая, что считает. Сколько было — уж он точно не помнил. Но хватило. Хватило на несколько пачек сигарет, на бутылку пива — и не одну.
Сергей спрятал деньги в карман. Посмотрел на Васю. Вася стоял — маленький, серый, дрожащий. Пакет прижат к груди. Ждал. Ждал, когда можно будет уйти. Ждал разрешения.
Сергей наклонился к нему — близко, вплотную. Почувствовал запах — дешёвый одеколон, пот, страх. Страх пахнет. Это Сергей знал. Страх — кислый, резкий, как несвежий хлеб.
— Слушай, Вася, — сказал Сергей тихо, глядя в глаза. — Ты меня знаешь?
— Н-нет...
— Я — Пешков. Сергей Пешков. Запомни. Если ты пойдёшь в милицию — я тебя найду. И убью. Понял?
Вася кивнул. Быстро, мелко, как собачка, которую дрессируют.
— Повтори, — сказал Сергей.
— Я... понял. Я не пойду.
— Не пойдёшь — правильно. Умный мальчик. Иди, Вася. Иди домой. И забудь.
Вася развернулся — быстро, судорожно — и пошёл. Почти побежал. Не оглядываясь. Ноги — мелкие, торопливые. Пакет — прижат к груди. Сергей смотрел ему вслед и чувствовал — ничего. Ни жалости, ни злости, ни радости. Ничего. Пусто. Как в том доме, где «здравствуйте» и «чай будешь?». Он сделал то, что сделал, и пошёл дальше. Вася исчез — как мираж, как лицо в толпе, как человек, которого ограбили и который побежал домой, и который — да, не пойдёт в милицию. Потому что поверил. Потому что страшно. Потому что Сергей сказал — и Сергей сделает. Так думал Вася. И так думал Сергей. Слова, которыми потерпевшему на самом деле внушили доверие. Не угрозой — тоном. Не силой — спокойствием. Спокойный страшнее злого. Злой — может остыть. Спокойный — уже холодный.
Сергей не знал ещё, чем всё это обернётся. Что это уже не школьная может быть шалость. Что Вася — не мираж. Что имя и лицо — запомнят. Что это — не первый шаг, а первый камень. И камни — складываются в стену. И стена — растёт. И скоро — за стеной окажется он сам.
Но тогда Сергею было всё равно. Ему нужны были деньги на карманные расходы. И это — один из самых удобных, быстрых вариантов. Не работа — работа где найдёшь в 99-м, в городе, где заводы закрываются? Не просить — просить у кого? У матери, которая не смотрит? У отца, который «здравствуйте»? Нет. Грабить. Быстро, просто, понятно. Берёшь — и уходишь. Никаких объяснений. Никаких «пожалуйста» и «спасибо». Просто — берёшь.
Сергей купил сигареты. Купил себе зажигалку — простую, пластиковую, прозрачную. Первая затяжка — и лёгкие наполнились дымом, горьким, тёплым, родным. В спецшколе курили — но сигареты были чужие, краденые, мятые, мокрые. Здесь — своя пачка, своя зажигалка, свой дым. Свобода — пахла табаком и жжёной пластмассой. Он затянулся ещё раз, и ещё, и шёл, и курил, и впервые за несколько дней — дышал.
---
## Глава 6. Парк у реки
Сергей гулял так же по городу, может ещё кого-нибудь поймает из терпил, но никого больше не встретил. Город как будто выветрился — все терпилы попрятались, как тараканы, когда свет включили. Или просто — день был такой, или просто — одного хватило. Одного — на сигареты, на пиво, на первый вздох свободы. Второго — не надо. Пока.
Пошёл гулять в парк. В Сургуте есть парк — старый, запущенный, с аллеями, с деревьями, с лавочками, у которых ножки проросли в землю. Сразу за парком — пляж. Река Пассол, которая протекает в городе. Река — не широкая, не глубокая, вода тёмная, как чай, и пахнет болотом. Но — река. Живая. Течёт. И на пляже — песок, галька, мусор, бычки, бутылки. Настоящий сибирский пляж — не курорт, а место, где моются и пьют.
В парке обычно собирались летом — там, где были машинки магнитные, на которых катались. Детские машинки, маленькие, железные, с проводами, тянущимися к потолку. Днём — дети, с родителями. Вечером — раздвигали машинки по сторонам, за сеткой была дискотека, и там частенько собиралась молодёжь компаниями. Музыка — из колонок, старых, хриплых, которые басом дребезжали, и стены парка дрожали, и окна соседних домов — тоже. Танцы — не бальные. Просто — прыгали, толкались, смеялись. Кто-то пил пиво. Кто-то курил. Кто-то целовался за углом. Жизнь — простая, молодая, сибирская.
Сергей тоже пошёл посмотреть, может быть кого-нибудь встретит из своих знакомых. Взял пиво «Балтику тройку» — в пластике, холодную, с каплями на бутылке. Нашёл лавочку — в стороне, в тени, под деревом. Сел. Открутил крышку. Глотнул. Пиво было горькое, холодное, с привкусом железа. Но — пиво. Свой. Купленный. Не украденный, не выпрошенный — купленный. На свои. Ну, на свои — это громко сказано. На Васины. Но Вася уже не считал. Вася был — далеко, дома, дрожащий, забытый. А пиво — здесь, в руке, холодное, настоящее.
Медленно, не торопясь пил пиво. Растягивал удовольствие. Курил сигареты — одну за другой, нечасто, с паузами. Смотрел. Как солнце садится за деревья, как тени удлиняются, как парк наполняется — людьми, голосами, смехом. Жизнь шла — мимо него, вокруг него, без него. Он сидел на лавочке, и жизнь текла, как река — огибала его, обтекала, не задевая. Он был — камень в реке. Вода бежит — камень стоит.
И в оконцовке увидел компании. Даже показались ему знакомые голоса — чей-то смех, чей-то оклик, чей-то мат. Голоса — как отпечатки пальцев: каждый свой. Он прислушался. Да. Знакомые. И на самом деле в этих компаниях некоторых мальчишек он знал. Знал Дениса — тот был где-то ровесником Сергея, может чуть постарше. И пару девчонок — по лицам, по именам, по дворам.
Денис стоял в центре компании — как всегда. В центре — потому что умел. Умел быть в центре, умел говорить громко, умел смеяться так, чтобы все слышали. Денис был — выскочка. Высокий, blond, в новых шмотках, с голливудской улыбкой и манерами, которые раздражали. Он был высокомерный — не злой, нет. Высокомерный. Смотрел на людей — как из окна второго этажа. Сверху. Чуть свысока. Не потому что лучше — а потому что богаче. И знал это. И хотел, чтобы другие знали.
Сергей подошёл. Не сразу — постоял, посмотрел, прислушался. Потом — шагнул.
— Здорово, — сказал он.
— О! — Денис обернулся. — Это кто? Серый?! Ты чё, откуда?
— Да так, — сказал Сергей. — Вернулся. Давно не виделись.
— Во! Ну здраворово! А мы слышали, что тебя...
— Отдыхал, — перебил Сергей. Коротко. — На курорте был. Закрытого типа.
— На курорте? — Денис засмеялся. — На курорте он был! Ну и как курорт?
— Нормально, — сказал Сергей. — Питание, проживание, всё включено. Как в Турции. Только забор повыше.
Девчонки засмеялись. Денис — тоже, но не сильно. Он посмотрел на Сергея — оценивающе, скользнул взглядом по кроссовкам казённым, по футболке короткой. Сергей заметил этот взгляд — и запомнил. Денис смотрел на одежду, как на цену. Человек — это сколько на нём надето. Если мало — мало стоит. Если много — много. Сергей стоил мало. Денис — много. И оба это знали.
— Ну, — Денис хлопнул Сергея по плечу — легко, небрежно, как хлопают по плечу того, кого не боятся. — Рад, что вернулся. С возвращением, типа.
— Ага, — сказал Сергей. — Спасибо.
Он не стал им рассказывать, что был там в спецшколе закрытого типа. Так — отдыхал на курорте. И всё. Враньё — но удобное. Все довольны: они — не знают, он — не объясняет. Правда — тяжёлая. Враньё — лёгкое. В компании — нужно лёгкое.
Сергей достал сигареты. Закурил. Денис тоже достал — свои. Сигареты Дениса были дорогие — в красивой пачке, с фильтром, импортные. Сергей — свои. Дешёвые. Но — свои. Он не просил у Дениса. Не будет. Не из гордости — из принципа. Брать — можно. Просить — нельзя. Просить — это унижаться. Брать — это брать.
Денис раздражал. Раздражал — сильно, постоянно, как комар, который звенит над ухом. Не тем, что он был — а тем, как он себя вёл. Постоянно бахвалился, хвастался перед девчонками:
— Вон, смотри, куртка новая. Мать с Москвы привезла. Не найдёшь такую здесь.
— А вот эти кроссовки — «Адидас», настоящие. Не подделка. Триста баксов.
— А мать мне ещё часы обещала. «Касио». Японские. На руке — как у Шварценеггера.
Он говорил это — громко, так, чтобы все слышали. Чтобы все знали. Чтобы девчонки смотрели. И девчонки смотрели. И Денис жил в этих взглядах — как рыба в воде. Ему нужен был зритель. Без зрителя он — никто. С зрителем — звезда.
Мать его одна воспитывала. Отца не было — ушёл, или не было никогда, Сергей не знал. Мать была коммерсанткой — в 99-м это слово звучало гордо. Коммерсант — значит, умеет зарабатывать. Значит, выживает. И за этого она мать ему давала всё, что он захотел. Всё — потому что могла. И потому что чувствовала вину — за то, что отец ушёл, за то, что она одна, за то, что мальчику не хватает мужского. И заливала вину — вещами. Куртками, кроссовками, часами. Заливала — как заливают яму бетоном. Яма — остаётся. Бетон — сверху. Красиво. Но — пусто.
Сергей слушал Дениса и молчал. Молчал и запоминал. Запоминал — не слова, а тон. Тон — вот этот, сверху вниз. Вот этот, «я — лучше». Вот этот, «у меня — есть, у тебя — нет». Сергей запоминал — потому что знал: это пригодится. Не сегодня — потом. Когда-нибудь. Этот тон — это вызов. А на вызов — отвечают. Не словами — делом.
Ну, Сергей так прогулял с ними до самого позднего вечера. Пил пиво, курил, слушал, молчал. Иногда шутил — коротко, сухо, и ребята смеялись. Иногда — молчал, и тогда молчание было как стена: все знали, что он здесь, но не лезли. Он был — свой, но не совсем. Был — но не полностью. Четыре года отсутствия — это как дырка в ткани: можно зашить, но шов виден.
Когда уже за полночь начали расходиться ребята — парами, группами, по одному. Девчонки ушли — домой, с обещаниями позвонить, с поцелуями в щёку. Денис ушёл — последний, громко, с реверансом, крикнув: «Ну, всё, народ, не кучкуемся!». И — тишина.
Сергей остался один. Стоял в пустом парке, под фонарём, который мигал — жёлтый, больной. Ночь была тёмная, тёплая, с запахом реки и хвои. И — тишина. Та самая. Не тёплая, не холодная. Просто — тишина. Он стоял и думал: куда?
Домой — пьяному идти резона нет. Потому что это будет стопроцентная ругань. Мать — увидит, учует, скажет. Не «сынок, ты выпил» — нет. «Скотина, опять напился». Или молча — но так, что молчание бьёт. Отец — промолчит или скажет что-то короткое, тяжёлое, как гвоздь. Не пойдёт. Не сегодня. Не сейчас.
Пошёл думать что-нибудь насчёт ночлега. Пошёл в подъезд — рядом с их домом были девятиэтажки. Огромные, серые, панельные, с тысячей окон, в которых горел свет — жёлтый, тёплый, чужой. Чужой свет в чужих окнах. Чужое тепло. Чужой дом.
Это был самый оптимальный вариант, где можно было поспать. Подъезд — не квартира, но — крыша. Не кровать, но — пол. Не дом, но — стены. Стены — это уже что-то. На улице — ничего. В подъезде — хоть стены.
Вот он зашёл в подъезд. Дверь была открыта — вернее, двери не было, просто проём. Тёмный, пахнущий мочой и плесенью. Лестница — бетонная, холодная. Почтовые ящики — ряды железных, ржавых, с прорехами. Сергей открыл несколько — пустые, ржавые, с мусором. Набрал газет — мятых, старых, с заголовками про кризис и про выборы. Постелил под задницу — на ступень, в углу, где не дует. Сел. Попробовал прилечь — осторожно, на бок, свернувшись. Бетон был холодный, жёсткий, и сразу забрал тепло — из тела, из костей. Газеты не помогали — они были слишком тонкие, слишком жалкие. Но — лучше, чем ничего.
Дремал очень чутко. Не спал — дремал. Одним ухом — слушал. Каждое движение, каждый шорох, каждый шаг. Шаги на лестнице — кого? Сосед? Чужой? Мент? Вор? В каждом звуке — угроза. Сергей лежал и слушал — всем телом, кожей, затылком. Спать — нельзя. Спать — значит сдаться. Спать — значит стать добычей. Чуткость — это жизнь. Глубокий сон — это роскошь для тех, у кого есть дверь, замок, ключ. У Сергея — ни двери, ни замка, ни ключа.
Соном это нельзя было назвать. Это было — дремота. Тело отдыхало, но голова — нет. Голова крутилась — мысли, образы, обрывки. Вот мать — не смотрит. Вот отец — «здравствуйте». Вот тётя Надя — «Серёжа!». Вот Денис — «куртка новая, мать с Москвы». Вот Вася — дрожащий, с пакетом. Вот река — тёмная, холодная, flowing.
И ему стало — легче. Не хорошо — легче. С одной стороны — легче. Он не дома. На него не давят эти косые взгляды, что ли, давали ему понять, что ты здесь не нужен, уходи. Здесь — в подъезде — никто на него не смотрел. Здесь — в темноте — он был один. И в одиночестве — свобода. Горькая, холодная, бетонная — но свобода. Никто не говорил «здравствуйте». Никто не говорил «чай будешь?». Никто не говорил ничего. И это «ничего» — было лучше, чем «здравствуйте».
Просто сказать в открытую этого ему не могли — что «уходи». Не могли, потому что нельзя. Он — сын. Но он понимал, что он там не нужен. Что он там чужой. Что это не его семья. Он лежал на холодном бетоне, на мятых газетах, в чужом подъезде, и думал: для чего его родили? Для чего? Чтоб вот так он мучился? Чтоб лежал на ступеньках, как собака? Чтоб грабил терпил на деньги? Чтоб пил пиво один? Да лучше бы он вообще не родился. Лучше бы — не было. Ни его, ни спецшколы, ни забора, ни цепи, ни сундука. Ничего.
Сергей так с этими мыслями караулил, оберегая себя. Думал, что будет завтра, как пройдёт день. Он уже не обращал внимания — на усталость, на холод, на голод. Всё это стало фоном, шумом, нормой. Он понял главное: надо уезжать. Уезжать из этого города. Здесь — ничего. Здесь — пусто. Здесь — дом, который не дом, и семья, которая не семья. Надо — в другой город. Туда, где никто не знает. Где можно начать. Не заново — с нуля. С чистого листа. Без «Пешков», без «спецшкола», без «здравствуйте».
Ну надо, чтобы уехать, надо, чтобы были деньги хоть какие-то на первое время. Он начал продумывать варианты. Где можно разжиться деньгами, чтобы куда-то что-то двинуться и где-то с чего-то начать всё заново. Это было не так просто. Работы — нет. Знакомых с деньгами — нет. Способов — мало. Грабить — можно, но мало, и опасно, и — Вася уже был, второй Вася — это риск. Продавать — нечего. Просить — не у кого. Воровать — вот. Воровать — это другой разговор. Воровать — не грабить. Грабить — это в лицо, с угрозой, со страхом. Воровать — это тихо, аккуратно, незаметно. Воровать — это ум. Грабить — это сила.
И тут он вспомнил. Денис. Надоевшего выскочку Дениса. Вчера — нет, сегодня — Денис горевал, нет, хвастался, что у него мать приехала с Эмиратов, привезла кучу новой одежды. Сергей это хорошо запомнил. Запомнил — как Денис говорил, как девчонки смотрели, как Денис радовался — не вещам, а тому, что на него смотрят. Новая одежда — куртки, джинсы, футболки. Дорогие. Брендовые. В Эмиратах — дешёвые, здесь — дорогие. Если взять — продать. Если продать — деньги. Если деньги — билет. Если билет — свобода.
Значит, на следующий день Сергею надо было отыскать эту компанию. И попробовать как-нибудь стиснуть ключи у Дениса. Не отобрать — стиснуть. Аккуратно, незаметно. Чтобы Денис не заметил. Чтобы — потом, когда заметит, было поздно. Ключи — от квартиры. Квартира — где вещи. Вещи — где деньги. Цепочка простая, как задача по арифметике: ключи → квартира → вещи → деньги → билет → свобода. Шесть шагов. Шесть — немного. Шесть — это мало. Шесть — это — можно.
С этими мыслями Сергей уснул. Не уснул — продрёмывал. Чутко, тихо, одним ухом. Часов до шести. Потом начали хлопаться двери — соседи, люди, жизнь. Начал ездить лифт — гулко, натужно, с металлическим лязгом. Сергей, чтоб его никто не заметил, встал. Тихо, быстро, без шума. Собрал газеты — смял, засунул в урну. Затёр следы — как учили. Не оставляй. Не оставляй ничего. После себя — чисто. Не потому что чистота — а потому что след. След — это улика. Улика — это повод. Повод — это мент. Мент — это забор.
---
## Глава 7. Утро без утра
Вышел из подъезда. Было раннее утро — шесть, может чуть больше. Солнце уже встало — сибирское лето, солнце рано. Но солнце — не грело. Или грело — но Сергей не чувствовал. Он не выспался. Тело — затёкшее, холодное, как у трупа. Спина — не спина, а доска. Шея — не шея, а кол. Ноги — ватные. Глаза — песок. Хотелось спать — так, что всё остальное не имело значения. Не ест, не пить, не жить — спать.
Он думал, где бы ещё подремать. Но прилечь было негде. Парк — открыто, видно, прохожие. Двор — то же. Школа — лето, закрыта. Гаражи — есть, но люди уже ходят, могут спросить: «Ты чё тут?». Нельзя. Негде.
Он не позавтракав, не умывшись, ничё шарахался по улицам. Не знал куда припереться, присесть, где можно было подремать спокойно, чтобы его никто не беспокоил. Город был утренний — свежий, пустой, тихий. Люди шли на работу — мимо, быстро, с сумками, с глазами в асфальт. Никто не смотрел на пацана в мятой футболке, с красными глазами, с лицом, которое не спало. Он был — невидим. Опять. Всегда.
Мальчишек-девчонок он знал, что ещё раньше обеда он никого не найдёт. Они спали — после вчерашнего, после парка, после пива. Подростки спят долго — пока мать не разбудит, пока не прогонит из кровати. До обеда — мёртвый час. Можно — не искать. Можно — ждать.
Он сходил на рынок. Не грабить — работать. Попробовал кому-то помочь — за несколько помидор, за огурцы. Перетащить ящики, разложить продукты. Торговцы смотрели — оценивающе. Пацан, худой, с татуировкой на руке. Не слишком ли? Не сбежит ли? Не украдёт ли? Но Сергей работал — молча, быстро, без разговоров. Таскал ящики — тяжёлые, деревянные, с яблоками, с помидорами. Раскладывал — аккуратно, как учили: ровно, рядами, лицом вверх. Работал — и забывал. Забывал про ночь, про бетон, про холод, про «здравствуйте». Тело работало — голова отдыхала. Руки заняты — мысли улеглись.
Помидоры — за труд. Три, четыре. Огурцы — два. Тёплые, мягкие, с запахом земли. Он ел их — стоя, за прилавком, не отходя. Ел — жадно, быстро, с кожурой, с хвостиками. Сок тек по подбородку — красный, тёплый, сладкий. Первая еда за день. Не «чай без сахара». Не «заварка как всем». Помидоры. Заработанные. Свои. Он ел и чувствовал: вот так — правильно. Вот так — надо. Работать — есть. Не грабить — а работать. Но — работы мало. Помидоров — мало. Денег — нет. Работать — можно, но не на это уедешь.
Ну вот так он пока ждал полудня. Ждал, когда появится Денис с девчонками. Когда можно будет думать что-то дальше. Когда — компания, смех, голоса. Когда — можно будет подойти, поздороваться, сесть рядом. Когда — можно будет стиснуть ключи. Аккуратно, тихо, незаметно. Как в спецшколе учили: не торопись, не дёргайся, не светись. Жди — и момент придёт. Момент — всегда приходит. Надо — ждать. Надо — быть рядом. Надо — смотреть. И когда Денис полезет в карман за сигаретами, за зажигалкой, за чем угодно — ключи будут видны. Ключи — в кармане. Карман — открыт. Рука — рядом. Быстро, тихо, незаметно. Как вдох. Как выдох. Как — ничего не было.
Сергей сидел на лавочке у рынка, грыз помидор, смотрел на солнце. Солнце было высокое, яркое, жёлтое. Жара начиналась. Лето — продолжалось. Июнь. Ещё — июнь. Впереди — июль, август. Три месяца. Много. Или — мало. Зависит — от того, как считать. По дням — много. По делам — мало. Одно дело — ключи. Если ключи — то дальше. Если дальше — то билет. Если билет — то свобода. Если свобода — то — жизнь. Новая. Чистая. Без «здравствуйте». Без сундука. Без цепи.
Если.
Сергей доел помидор, вытер руку о джинсы, и ждал.
## Глава 8. Ключи
К полудню Сергей так и встретился в парке с девчонками. Они сидели на лавочках у дискотечной площадки — машинки уже задвинули, сетка натянута, колонки молчали до вечера. Девчонки — три, четыре — в коротких топах, в джинсах, с глянцевыми губами и тонкими сигаретами. Смех, болтовня, кто-то кому-то рассказывал про вчерашнее, кто-то жаловался на мать, кто-то хвастал новыми кедами. Обычный летний день. Обычная компания. Сергей сидел рядом — молчаливый, внимательный, с пивом «Балтика тройка» в руке. Пиво уже тёплое, но он пил — медленно, по глотку, растягивая. Не ради вкуса — ради присутствия. Чтобы быть — здесь. Со всеми. Как все. Не сундук — человек.