Жизнь Сергея книга первая ЛИШНИЙ

Утром на шпалах был иней, и он лежал в нём, как в мелком снегу, и не сразу понял, где он. Рельсы блестели на солнце, и по ним издалека шёл грузовой состав — медленный, тяжёлый, с запахом металла и дизеля. Сергей смотрел на вагоны и думал: вот оно едет, едет куда-то, где наверняка теплее, где есть еда и люди, которые друг друга не бьют. А может, и не теплее — кто знает. Вагоны прошли, и снова стало тихо, и только под ногами гудели рельсы — долго, протяжно, будто земля отвечала на чей-то вопрос. Он встал, отряхнулся и пошёл дальше по обочине, и с этого утра началась его дорога — настоящая, без возврата, дорога, на которой он потом прошёл больше тысяч километров, чем иная железная дорога за всю историю.

На переправе он стоял у борта и смотрел на воду, которая текла под ним, тёмная, тяжёлая, с льдинами, — и думал, что вода не спрашивает, кто ты, вода просто течёт, и если ты на её пути, она несёт тебя, куда несёт всех. Это было успокоение и было приговор одновременно: успокоение — потому что не надо было решать, приговор — потому что решать за тебя уже решено. На другом берегу стояли машины, фары, люди, и все они куда-то ехали — к кому-то, зачем-то, — и он стоял среди них, как стоит вещь, которую забыли на перроне: стоит, ждёт, а никто не возвращается.

Историю — «приезжал к родителям на работу, не застал, возвращаюсь в город» — он репетировал, как репетируют стихотворение перед уроком: вслух, шёпотом, по дороге. Он выучил её так, чтобы не запнуться на деталях: в каком доме работают, где этот дом, как давно он там был. Ложь требовала дисциплины — он понял это быстро: соврать легко, а удержать ложь труднее, чем удержать мешок с картошкой, потому что из мешка не выпадают вопросы, а из лжи выпадают. Он держал версию в голове, как держат в голове даты и формулы перед экзаменом, — и это была его первая школа дипломатии, которую он закончил с отличием, хотя никто не ставил ему отметок.

Однажды на трассе его подвез дальнобойщик — молчаливый, в свитере с оленями, с термосом на пассажирском сиденье. Они ехали часа два, и дальнобойщик ни разу не спросил, кто он и куда. На развилке остановил, сказал: «Дальше не поеду, у меня отсюда налево», — и добавил: «Держись, малой». И Сергей вышел, и помахал рукой — не потому, что хотел, а потому, что так делали все, — и смотрел вслед фарам, которые уходили в темноту, и в этих фарах было что-то родное: они тоже ехали куда-то, у них тоже был маршрут, и маршрут у них был длиннее, чем у него.

К вечеру он доехал до развилки, где трасса уходила направо — к городу, — и налево — куда-то в степь, где не было ни огней, ни дорог, ни людей. Он стоял на развилке минут десять — не выбирая, а просто стоял, потому что выбор был сделан ещё утром, и выбор был простым: направо. Но стоять на развилке было приятно: это была точка, в которой ещё ничего не произошло, в которой можно было быть кем угодно — тем, кто пойдёт налево, тем, кто ляжет в сугроб и уснёт, тем, кто вернётся. Он выбрал направо — и пошёл, и развилка осталась позади, как остаются позади все развилки: незаметно, без прощания.