Последний рейс по Старой улице

У калитки стояла картонная коробка. В ней лежали четыре карманных фонаря, упаковка батареек и записка: «Для детей. От дома 18». Михаил знал дом восемнадцать. Там жили Савины, пожилая пара без детей. Николай Савин после наводнения почти не выходил со двора, а его жена выращивала лук на продажу.

Михаил занёс коробку в дом и написал Лиде. Она ответила сразу: «Неси к клубу. Там сбор вещей».

Заброшенный клуб стоял посередине улицы, в двухэтажном доме с заколоченными окнами второго этажа. После воды в нём хранили гуманитарную помощь, потом сушили мебель, потом город повесил замок. Крыльцо осталось открытым. На перилах уже висели три детских дождевика, под навесом стояли термосы и ящик с бахилами. На дверях кнопками прикрепили лист бумаги.

«Среда. Утро: Роман, Ирина Борисовна. После школы: Лида, Зоя Михайловна. Чай: дом 7. Фонарь у мостика: дом 23. Запасная одежда: у Лиды».

Ниже другим почерком было добавлено: «Ключи: школа, Трегубов, Лида».

Михаил поставил коробку на крыльцо. Вышла Зоя Михайловна с кастрюлей, укутанной старым одеялом.

— Куда это?

— Чай.

— Здесь оставите?

— Лида сказала, утром тут будет сбор. Я думала, дети у неё во дворе, а там тесно и младший Савельевых спит.

— Клуб закрыт.

— Крыльцо открыто.

Она поставила кастрюлю на скамью и начала раскладывать кружки. На каждой была полоска бумажного скотча с именем. Михаил узнал те самые стаканы, которые видел вчера, только теперь Зоя заменила их металлическими кружками из запасов клуба.

— Вы откуда их взяли?

— Из дома принесла.

— У вас столько одинаковых кружек?

— После воды выдавали. Двадцать четыре штуки. Зачем мне двадцать четыре, никто не спросил.

Она разливала чай осторожно, обеими руками держала половник. Хромала сильнее, чем в субботу.

— Вам сегодня после школы идти нельзя, — сказал Михаил.

— Это почему?

— Нога.

— Нога моя.

— Мостик скользкий.

— Полосы вчера приклеили.

— Всё равно.

Зоя выпрямилась.

— Ты меня вычеркнешь, а кого впишешь?

Михаил посмотрел на лист. Строка после школы уже была заполнена. Если убрать Зою, оставалась одна Лида.

— Я найду.

— К восьми утра?

— К двум.

— Иди ищи. Только мою фамилию не трогай, пока не нашёл.

Она протянула ему кружку без имени. Чай был сладкий, с сушёной смородиной. Михаил пил и смотрел, как к клубу подходят люди. Отец Даши принёс складной стул. Савина — пакет шерстяных носков. Подросток из дома у ручья протянул удлинитель, хотя электричества на крыльце не было. Каждый приносил то, что лежало дома, и почти никто не спрашивал, нужно ли это.

Лида появилась без пяти семь. Она держала папку с прозрачными файлами.

— Что это?

— Нормальное расписание. По одному листу на день. Телефоны родителей, кто забирает, у кого аллергия, кто может идти сам.

— Детские данные на крыльце не оставляй.

— Не оставлю. Будет у сопровождающего.

— А если сопровождающий сменится?

— Передаст.

— А если не придёт?

Лида закрыла папку.

— Миша, шесть утра. Давай хотя бы до семи не искать, что ещё сломается.

Он хотел ответить, что именно в шесть надо искать. Потом увидел тёмные круги под её глазами.

— Ты спала?

— Часа четыре.

— Почему?

— Костя вспомнил в одиннадцать, что ему нужен доклад по окружающему миру. Потом Савельевы позвонили, у близнеца температура. Потом я делала этот лист.

— Сегодня на объект?

— На восемь тридцать.

— Успеешь?

— Если ты не будешь меня опрашивать.

Она улыбнулась, но только на мгновение. Потом стала встречать детей и отмечать их в списке. Близнецов не было — остались дома. Значит, через мостик пойдут девять школьников.

Роман явился в семь ноль одну, с прожектором под мышкой.

— Ты сопровождающий, — сказала Лида. — Зачем тебе эта штука?

— На повороте темно.

— Её кто будет охранять?

— Никто не украдёт.

— А бензин?

— На два часа хватит.

— Нам надо на пятнадцать минут.

Они спорили тихо, но Михаил услышал в голосе Лиды раздражение. Роман хотел сделать видимую работу: поставить свет, завести мотор, принести доски. Лиде доставались фамилии, время, запасные носки и звонки тем, кто опаздывал. Вчера это казалось естественным. Сегодня стало заметно.

— Прожектор оставь, — сказал Михаил. — Возьми фонари от Савиных. Один себе, второй ребёнку в конце группы.

Роман послушался. Лида взглянула на Михаила с благодарностью, от которой ему стало неловко: он всего лишь сказал вслух очевидное.

Группа ушла в семь семь. Михаил проводил их взглядом и поехал в гараж. На этот раз переезд был открыт. Он прибыл за семь минут до выезда, проверил колёса, свет и дверь. Виктор Петрович молча поставил подпись.

— Сегодня вовремя, — сказал Михаил.

— Так и должно быть.

— Вчера вы спрашивали, будут ли минуты расти.

— Я много чего спрашиваю. Не жду отчёта на каждый вопрос.

Он отдал путевой лист, но Михаил не уходил.

— Можно закрепить за рейсом сопровождающего из автопарка?

— Кого?

— Кондуктора. Дежурного. Любого второго сотрудника.

— У нас нет кондукторов. Дежурный механик не имеет права оставлять гараж. Водитель отвечает за машину.

— Значит, школа.

— Значит, школа. Не тащи улицу сюда, Миша. Мы дали автобус и изменили маршрут за сутки. Это наша работа, мы её сделали.

Слова задели именно потому, что были правдой. Михаил сел за руль и выехал.

У кармана появился синий знак на временной стойке. Под ним белела табличка «Школьный автобус». Гравий разровняли, у ограды поставили пластиковый ящик для журнала. Трегубов выполнил обещанное быстрее, чем ожидали.

Дети пришли без задержки. Роман перевёл первую группу, Ирина Борисовна — вторую. Костя нёс фонарь и выключил его только у двери автобуса.

— Сегодня лучше? — спросил Михаил.

— Сегодня Дашка не боялась, — ответил он. — Мы ей не дали смотреть вниз.

— Не «не дали». Она сама выбрала смотреть вперёд.

Костя пожал плечами.

— Всё равно сработало.

После посадки Роман заглянул в кабину.

— Отвезёшь вечером два мешка щебня?

— Куда?

— На подход к мостику. Там лужа.

— В салоне детей?

— После рейса.

— ПАЗ не грузовик.

— Два мешка.

— В машине Лиды отвези.

— Она сказала, у неё инструмент.

— Тогда на своей.

Роман нахмурился.

— Я свою на базе оставляю.

— Значит, вечером.

— Всё у тебя «значит». Ты придумал мостик, а теперь как будто ни при чём.

Михаил закрыл дверь не сразу.

— Я при чём. Но детей со щебнем не повезу и автобус грузить не буду.

— Можно было просто сказать.

— Я и сказал.

Роман отошёл. В зеркало Михаил видел, как он пнул край гравийной колеи. Первое утро все благодарили за автобус. На второе уже появились работы, которые автобус, по общему ощущению, должен был решить сам.

В восемь ноль три Михаил остановился у школы. Пока дети выходили, телефон в кармане вибрировал. Он подождал, пока салон опустеет, и перезвонил.

Начальника краевого автопарка звали Константин Львович. Голос у него был спокойный, будто ответ не имел значения.

— Михаил Андреевич, место держим до обеда. Дочь ваша просила. Но мне нужен человек, который выйдет первого числа, а не будет решать ещё месяц.

— Первого выйду, если соглашусь.

— У нас городской маршрут, техника новая, зарплата выше вашей процентов на двадцать. Комната в общежитии на три месяца. Дальше сами.

— Я видел условия.

— Тогда в чём вопрос?

Михаил посмотрел через лобовое стекло. Костя бежал к крыльцу, размахивая папкой. Ирина Борисовна остановила его и заставила вернуться за шапкой, оставленной в автобусе.

— Нужно закончить передачу маршрута.

— Какого маршрута?

— Школьного.

— За две недели передадите. У вас отпуск есть?

— Есть.

— Вот и всё. До двенадцати жду звонка.

Михаил сказал «хорошо», хотя ничего хорошего в сроке до двенадцати не было.

На обеденном рейсе он увидел Зою Михайловну у магазина. Она несла два пакета и опиралась на зонт, как на трость. Михаил остановился, хотя остановки там не было.

— Садитесь.

— Мне два дома.

— Садитесь.

Она поднялась в пустой автобус и положила пакеты на сиденье.

— Узнал, кто вместо меня пойдёт?

— Пока нет.

— Тогда что командовал утром?

— Я не командовал.

— А звучало похоже.

Михаил тронулся медленно. Зоя смотрела в окно.

— После воды тоже так было, — сказала она. — Мужчины носили шкафы и фотографировались у мешков. Женщины записывали, кому лекарства, кто без документов, у кого ребёнок ночью мочится от страха. Потом написали: жители сообща справились.

— Сейчас не наводнение.

— Поэтому всё тише. И заметить труднее.

— Вам не надо идти с больной ногой.

— Не надо. Но если я не пойду, пойдёт Лида. У неё объект. Если Лида не пойдёт, Ирина Борисовна отменит урок. У неё зарплата. А ты встанешь у моста и бросишь автобус, хотя тебе запретили. Выбирай, чья потеря тебе нравится.

Михаил остановился у её калитки.

— Никакая.

— Тогда не ищи одного заменяющего. Сделай так, чтобы не ходить каждый день одним и тем же.

Она спустилась, отказавшись от помощи, и понесла пакеты к дому.

В одиннадцать сорок Аня прислала одно слово: «Ну?»

Михаил не ответил. До полудня оставалось двадцать минут. Он мог согласиться, подать заявление и всё равно две недели водить школьный маршрут. За это время временная схема либо закончится, либо превратится в другую. Ничто не требовало оставаться навсегда. Но внутри соглашение уже звучало как уход в тот момент, когда улица стала вставать в темноте.

Он набрал номер Константина Львовича в одиннадцать пятьдесят семь.

— Я не смогу выйти первого числа.

— Понял. Причину записывать не надо. Если что-то изменится, звоните, но место обещать не буду.

— Спасибо.

Разговор занял двадцать секунд. Михаил сидел в кабине и чувствовал не облегчение, а пустоту, будто автобус отъехал от остановки без него.

Ане он написал: «Отказался. Вечером объясню».

Ответ пришёл через минуту: «Не надо объяснять. Я поняла».

К двум часам дождь прекратился, но доски мостика блестели. Михаил подал автобус заранее. Трегубов привёз два новых ключа и пластиковые журналы в водостойких обложках. Один ключ получила школа, второй Лида, третий остался в управлении. Зоя Михайловна пришла за десять минут до детей.

— Я медленно, но дойду, — сказала она.

Лида была рядом, в испачканной рабочей одежде. С объекта её отпустили на полчаса, но дорога туда и обратно занимала сорок минут.

— Ты сегодня больше потеряешь, чем заработаешь, — сказал Михаил.

— Спасибо, я умею считать.

— Я не про деньги.

— А я про них. Заказчик уже спросил, почему платит за полный день.

Трегубов услышал.

— Мы можем оформить компенсацию сопровождающему через школу.

Лида рассмеялась.

— Кому? Мне сегодня, Роману утром, Зое Михайловне сейчас, отцу Даши завтра? По двадцать минут каждому?

— Должен быть один назначенный человек.

— Вот назначьте.

— Штатной единицы нет.

— Тогда не говорите про компенсацию.

Трегубов не стал спорить. Достал блокнот и записал что-то.

Дети подошли с новой сопровождающей — библиотекарем школы. Переход прошёл быстро. У дальней калитки скопилась вода, и Костя перепрыгнул лужу, забрызгав Дашины колготки. Даша толкнула его, Костя толкнул в ответ. Зоя разняла их, едва удержав равновесие.

Михаил видел это из кабины. Он вышел, когда все уже были на его стороне, и посадил детей. Лида взяла Зою под локоть.

— Всё. Завтра не идёте.

— Завтра я и не записана.

— И послезавтра.

— Там посмотрим.

Автобус поднялся по дороге. В зеркале Михаил видел, как Трегубов фотографирует лужу, а Лида ведёт Зою домой. Временная схема работала именно так: каждый дефект подхватывал живой человек раньше, чем появлялась бумага о его устранении.

После рейса Михаил не поехал домой. Он вернулся к клубу. На крыльце лежало расписание, прижатое камнем. Часть фамилий была написана Лидой, часть Ириной Борисовной. Мужские имена стояли утром в среду и четверг. Все дневные строки занимали женщины.

Михаил снял лист и пошёл по домам.

Он не просил «помочь детям». Такая просьба позволяла каждому кивнуть и надеяться, что поможет сосед. Он спрашивал точно: можете ли вы в пятницу с двух десяти до двух сорока пройти от школы через мостик; можете ли во вторник утром быть у клуба в шесть пятьдесят; готовы ли взять одну смену раз в две недели.

У дома двенадцать мужчина сказал, что работает в городе. Михаил спросил про выходные дни — оказалось, среда. У дома пятнадцать женщина отказалась из-за больной матери, но предложила готовить чай. В доме двадцать три старший брат девятиклассника мог сопровождать утром, если школа признает его взрослым; не могла, ему было семнадцать. В доме двадцать восемь жил Алексей Грачёв, пенсионер МВД, который после воды поссорился с половиной улицы и ни на какие собрания не ходил.

— Детей водить строем не умею, — сказал он.

— Не строем. Группой.

— Тем более.

— Один раз в две недели.

— В четверг могу.

— Утром или днём?

— Утром. Днём у меня процедуры.

Михаил записал.

К семи вечера у него было одиннадцать согласий. Не одиннадцать постоянных помощников, а одиннадцать отдельных промежутков времени. Вместе они закрывали неделю почти полностью.

Лида сидела на крыльце клуба с ноутбуком на коленях. Здесь ловил беспроводной интернет из её дома. Она отправляла заказчику фотографии выполненной работы, чтобы доказать, что бригада не простаивала без неё.

— Я собрал смены, — сказал Михаил.

— Покажи.

Она просмотрела список.

— Савин не сможет быстро идти.

— Поставим впереди. Замыкающим будет кто-то другой.

— Грачёв с детьми не разговаривает.

— На мостике не обязательно разговаривать.

— Старший Суворов несовершеннолетний.

— Его не вписал. Он будет приносить фонари к клубу.

Лида подняла глаза.

— Хорошо.

— Что?

— Хорошо сделал.

Михаил сел рядом.

— Почему ты сама не пошла по домам?

— Потому что у меня работа, ребёнок и ваш список. Потому что я уже два дня объясняю каждому, где ключ и во сколько сбор. Потому что если бы пошла я, половина сказала бы: «Лидочка, ну ты же всё равно там». Тебе мужчины чаще говорят точное «да» или «нет».

— Неправильно.

— Неправильно. Но это не значит, что надо притворяться, будто такого нет.

Из дома напротив вынесли ещё один термос. На нижнем повороте Роман всё-таки установил прожектор, но подключил его к таймеру, чтобы он горел только двадцать минут утром и двадцать вечером. Зоя Михайловна передала кастрюлю Савиной. Отец Даши прибил к стене клуба полку для кружек, не открывая запертой двери.

— Мы заняли крыльцо, — сказал Михаил.

— Крыльцо пустовало.

— Здание городское.

— Знаю.

— Трегубов увидит.

— Он утром проезжал. Видел термосы.

— Ничего не сказал?

— Сфотографировал.

Лида закрыла ноутбук.

— Завтра составим постоянное расписание на десять дней. Только не ты один.

— Не я один.

— И чай не должна всегда делать Зоя.

— Савина уже забрала кастрюлю.

— Тогда начало есть.

В восемь позвонила Аня. Михаил отошёл к дороге.

— Ты хотел объяснить, — сказала она.

— Хотел.

— Я слушаю.

Он посмотрел на освещённое крыльцо клуба. Вокруг стояли люди, которые ещё неделю назад просто будили детей, завтракали и закрывали за ними дверь. Теперь их утро начиналось с чужих фамилий и ключей.

— Мост закрыли. Автобус оставили на дальней стороне. Детей переводят через служебный мостик.

— И без тебя они не перейдут?

— Перейдут.

— Тогда почему ты отказался?

— Потому что не мог уехать через две недели.

— Это не ответ.

— Другого у меня пока нет.

Аня долго молчала.

— Пап, я не злюсь, что ты остался. Я злюсь, что ты называешь это «пока». Так легче не выбирать.

— Я выбрал. От работы отказался.

— А что выбрал вместо неё?

Михаил посмотрел на расписание в своих руках. Он мог сказать: детей, улицу, ответственность. Каждое слово звучало бы красиво и неправильно. Сегодня улицу держали не его решения, а десятки маленьких уступок. Его собственная уступка была самой крупной только для него и Ани.

— Ещё не знаю, — сказал он.

— Вот когда узнаешь, позвони.

Она отключилась. На этот раз он не почувствовал несправедливости. Дочь просила назвать не причину отказа, а жизнь, которую он собирался жить дальше. Такой строки в расписании не было.

К девяти Старая улица затихла. На крыльце клуба остались термос, фонари и лист под камнем. Михаил прошёл вниз до мостика. Новые лампы освещали калитки, середина настила лежала в тени. Река текла под ней, не замечая расписаний.

В журнале было четыре записи: утро туда, утро обратно, день туда, день обратно. Рядом с каждой стояли фамилии. Михаил добавил время проверки света и расписался как водитель маршрута. Потом закрыл ящик.

Наверх он шёл мимо тёмных домов. Улица теперь вставала раньше не потому, что все внезапно стали дружнее. Просто прежние восемнадцать минут автобуса разложили между людьми, и оказалось, что минуты имеют вес. Одни отдавали сон, другие деньги, третьи больную ногу, четвёртые возможность уехать. Если не считать этот вес, временное решение незаметно становилось обязанностью тех, кто первым согласился.

Завтра нужно было научиться считать.