- -
- 100%
- +
Судья: «Устав исключений не ведает, любезный. Исключение есть нарушение формы и самовольство. У нас не самовольство, у нас уставная тишина».
Писцов: «Да ведь не по умыслу недоимка вышла»!
Судья: «Закон о причине не спрашивает. Закон считывает: внесено ли в окладную книгу. Не внесено, следовательно, учинён казённый ущерб и подлежишь правежу».
Порфирий Семёнович помолчал, разглаживая седые усы:
— Сложено резко. Но в Цензурном комитете сие не пройдёт. Нынче проверяют не только слова, но и самый дух. Покажешь приказного в мундире дураком, скажут, что хулишь государеву службу.
Салон княгини Урусовой. Разговоры о дисциплине
В залах княгини Урусовой собиралось общество, привыкшее следовать за столичною модою. Нынче в салоне обсуждали не французские романы, а новые павловские регламенты, строгость формы и отмену прежней дворянской вольности.
— Наконец-то казне и службе задан настоящий порядок! — говорила дама в строгом капоте без прежних пышных фижм. — Всё по часам, чиновники в застёгнутых кафтанах, ни малейшего суетного безделья.
Сидевший подле Нечаева молодой офицер тихо проворчал:
— Порядок… От этого порядка в коллегиях сухой переплёт трещит. Прежде на судейского крючка можно было прокурору пожаловаться. Нынче прокурор первый говорит: «Всё исполнено по форме указов».
— Вы путаете наглый произвол с государевой дисциплиной, — холодно заметил присутствовавший надворный советник. — Дисциплина требует, чтобы всякий чин исполнял предписанное без умствований.
— А если предписанное разоряет просителя дочиста? — тихо спросил Арсений.
В салоне наступила неловкая тишина. Дама нервно перебрала веер:
— Молодой человек, вы судите слишком запальчиво. Нынче время строгое, но полезное для государственного тела.
Санкт-Петербургский цензурный комитет
На следующий день Арсений стоял в кабинете цензора, пожилого чиновника, перед которым лежала рукопись комедии. На столе горела свеча,
а рядом стояла банка с чёрной тушью для вымарывания недозволенных мест.
— У вас вот здесь, — цензор постучал пальцем по листу, — судья молвит: «Закон о причине не спрашивает». Сие есть дерзость и бросает тень на государевы суды.
— Но я списал сие с подлинного вывода Уездного суда! — возразил Арсений. — Там за три алтына недоимки крестьянина отдали под правеж.
Цензор строго посмотрел на сочинителя:
— Вымысел должен служить исправлению нравов, а не смущению умов. Нынче по Высочайшему манифесту всякое сочинение, где видится критический смысл на судейские чины, подлежит запрещению.
— Стало быть, сатира вовсе воспрещена?
— Разрешена сатира на частные пороки, на глупость, мотовство или невежество, — отрезал цензор. — А судейский устав и форму службы затрагивать не смейте. Вымарывайте эти сцены, или я задержу всю рукопись.
Уездная ярмарка. Народная молва
За пределами столицы, на ярмарочной площади провинциального города, около балагана собрался народ. Скоморох в поношенном кафтане выкликал прибаутки, поглядывая, нет ли поблизости отряда земской полиции:
— Прежде барин брал да кланялся: «Спасибо за приношение!».
Нынче приказный смотрит волкодавом: «Где выпись? Где казённая марка?».
Прежде вора за версту видно было в халате, нынче вор надел мундир и зовётся начальным человеком!
Мужики и ходоки из окрестных деревень негромко смеялись. Сидевший на подводе волостной староста молвил своему спутнику:
— Верно сказывает. Прежде хоть ведали, кому кошель нести, чтобы дело решить. А нынче придёшь в нижний суд, один шлет к секретарю, секретарь к заседателю, а заседатель указывает на уставную доску: «Не положено по форме». И денег изведут, и правды не сыщешь.
Санкт-Петербург. Новая редакция пьесы
Вернувшись в свою комнату, Арсений Нечаев снова сел за рабочий стол. Он вычеркнул прямые обвинения и заново переписал явление, пытаясь облечь сатиру в форму эзопова языка, принятую ещё Кантемиром:
Писцов: «Ваше высокородие, я ищу правды и милосердия»!
Судья: «Правосудие, любезный, состоит не в милосердии, а в точном сличении параграфов. Милосердие есть дело частное, а устав государственное».
Писцов: «Но, если параграф давит человека насмерть»?
Судья: «Значит, человек поставлен не по форме, а параграф стоит нерушимо. Государственное здание держится не слезами, а крепостью законов».
Арсений отложил перо. В окно стучал весенний петербургский дождь.
Сидевший в углу Порфирий Семёнович тихо проговорил:
— Вот сие пройдёт. Тут прямого бунта нет, а горчица осталась. Пусть читатель сам думает, каково жить в доме, где параграфы крепче человеческой жизни.
Осень 1797 года: Печатный станок, театр и рукописные списки
В типографии Сенатской канцелярии пахло свежей олифой, типографской сажей и влажной бумагой. Сочинитель Арсений Нечаев стоял у печатного станка, смотря, как наборщик снимает с пресса первые оттиски комедии.
Рядом стоял фактор типографии, старый мастер с пальцами, въевшимися в чёрную краску:
— Вот, господин Нечаев. Экземпляры запечатаны, как велел Цензурный комитет. Все сомнительные места вымараны тушью. Вместо «устав давит» набрано «устав строг». Вместо «судья наживается» — «судья исполняет форму». Однако же, господин сочинитель, в партере и в салонных собраниях нынче каждый второй цензор.
Арсений взял ещё влажный томик:
— Главное, книга вышла. А то, что вычеркнули чернилами, читатель восполнит разумом.
Фактор покачал головой:
— Нынче читатель в Петербурге такой, что промеж строчек видит больше, чем на самом листе отпечатано.
Салон княгини Урусовой. Обсуждение издания
Спустя неделю книга ходила по дворянским домам. В салоне княгини Урусовой её обсуждали с той осторожной заинтересованностью, с какой говорят о делах ведомственных и судейских.
— Ах, эта пьеса господина Нечаева! — говорила дама с веером. — Совершенно благонравная зарисовка. О том, как судейский чиновник строго следит за исполнением указных статей. Очень назидательно.
Молодой офицер, сидевший подле Нечаева, тихо промолвил:
— Назидательно… Особенно если знать, какие явления вымараны губернским цензором.
Присутствовавший надворный советник ровным тоном заметил:
— Словесность обязана укреплять чинопочитание и уважение к уставу. Коли автор показал усердие судейских, тем самым оказал пользу государству.
Арсений молчал. Но во время чаепития одна из старых дам, наклонившись к нему, тихо проговорила:
— Я читала вашу пьесу в списочке. В том самом, что ходил до цензуры. И поверьте, сударь, вымаранные места просвечивают сквозь печатный текст яснее чёрных букв.
Малый театр. Представление без афиши
Постановка комедии прошла без пышных объявлений. Билеты разбирались через знакомых, а в зале собралась публика, изощрённая в понимании иносказаний.
На сцене актер, игравший судейского заседателя, произносил уставные реплики:
«Мы не имеем права отступать от формы. Устав не ведает слабости. Порядок превыше частных просьб!».
А персонаж-проситель, обедневший дворянин, отвечал:
«Но ведь под этой формой человек погибает без вины!».
В этот миг в зале воцарилась глубокая тишина. Зрители замерли, ибо за театральной речью слышался не вымысел, а повседневная приказная практика.
После спектакля в фойе шептались офицеры и секретари коллегий:
— Слышал, как сказано: «Казённый порядок превыше всего»? Сие ведь не о сатирическом судье сказано, а о наших губернских канцеляриях.
— Прежде вор в приказе озирался, а нынче укрылся параграфом и сидит нерушимо, — тихо отозвался другой.
Трактир на Покровке
За пределами дворянских салонов комедия разошлась в переделках и стихах. В ярмарочных трактирах купеческие приказчики и ямщики пересказывали сюжет, добавляя собственные подробности.
На ярмарке дед в бумажной треуголке выкликал под смех толпы:
— Ваше благородие, у меня лошадь пала, чем пахать?
— Лошадь пала, а окладная статья не пала! Статья вечна, как Сенатский указ!
— Да ведь без лошади я недоимку не вывезу!
— А то твоя забота. В Уставной книге про твои заботы не отпечатано!
Народ смеялся, но в смехе этом звучала суровая горечь. Сидевший у окна волостной староста молвил:
— Точно выведено. Нынче приказному и таиться не надо. Сошлётся на инструкцию и чист пред законом. А ты сиди под правежём.
Квартира Нечаева. Беседа с наставником
Вечером в комнату Арсения вошёл Порфирий Семёнович. На столе у Нечаева лежали рукописные списки вымаранных цензурой сцен, присланные неизвестными читателями.
— Ну что, Арсений, — проговорил старик, усаживаясь у окна. — Пьеса твоя живёт. Её поют на ярмарках, переписывают в канцеляриях, читают в салонах. Но она тебе более не принадлежит.
— Я того и искал, — ответил Арсений. — Чтобы сатира стала не моим словом, а общественной правдой.
Порфирий Семёнович вздохнул:
— Прежде сатиру писали, дабы высмеять отдельного глупца или лихоимца. Нынче её пишут, чтобы показать, как порок укрылся под сенью самого закона. И самое опасное не в том, что тебя зазовут в Тайную экспедицию. А в
том, что люди привыкнут к этой кривде и станут считать её единственно возможным порядком.
Кабинет цензора. Рукописные списки
Цензор, сидевший над печатным экземпляром пьесы, держал в руках ходивший по Петербургу рукописный список. На полях дворянским почерком были выведены восстановленные строчки: «Здесь вымарано о судейском посуле», «Здесь о казённом правеже».
Вошедший секретарь тихо спросил:
— Ваше высокоблагородие, по столице ходят сотни таких списков. Не приказать ли изъять?
Цензор опустил бумагу и посмотрел в окно на серую невскую воду:
— Изъять списки можно, Филипп Григорьевич. Но как изъять то, что читатель сам домысливает промеж печатных строк? Если запрещать всё, что люди понимают без слов, придётся закрыть все типографии и запечатать чернильницы.
Глава 9: «Смотр бумаг». Эпоха Николая I — порядок, который давит
Санкт-Петербург, 1830 год. Канцелярия Губернского правления
В канцелярии Губернского правления царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь однообразным скрипом гусиных перьев. За столами сидели чиновники, уткнувшись в ведомости и окладные книги.
Титулярный советник Пётр Ильич, потирая воспалённые от ночного переписывания ведомостей веки, скрупулезно сверял цифры официальных отчётов.
Сидевший подле него столоначальник Семён Лукич, помнивший ещё екатерининские и александровские времена, тихо пробормотал, не поднимая головы от дела:
— Ты не на цифру смотри, Пётр Ильич, а на печать да подпись. При нынешнем государе не спрашивают, сколь душ ты призрел или сколько государственного леса сберёг. Спрашивают: сходится ли итог в формуляре с журналом Экспедиции.
Пётр Ильич вздохнул:
— А если в уездной описи за прошлый год обретётся недоимка в три алтына?
— Тогда попадёшь под сенаторскую ревизию, — ответил Семён Лукич. — Прежде за проступок могли простить по Высочайшей милости или по заступничеству вельможи. Нынче бумажная ошибка приравнена к государственному проступку. Формуляр чистоты требует.
В эту минуту в канцелярию вошёл экспедитор с предписанием из Министерства внутренних дел:
— Господа! По губернии объявлена внезапная сенаторская ревизия. Проверке подлежат все сметы и экстренные расходы за последнее трёхлетие.
В комнате мгновенно прекратились разговоры. Пётр Ильич опустил перо, с ужасом глядя на гору канцелярских дел:
— Прежде брали по чину и давали по знатности… Нынче же всякий чиновник трепещет не перед гневом начальника, а перед неверно поставленной буквой.
Кабинет губернатора. Страх и ведомственный отчёт
Губернатор, действительный статский советник Андрей Петрович, стоял перед картой вверенной ему губернии. На столе перед ним лежали рапорты уездных исправников и полицмейстеров.
В кабинет тихо вошёл губернский прокурор:
— Ваше превосходительство, из N-ского уезда поступают челобитные. Крестьяне заявили о незаконных сборах, учинённых земским судом.
Губернатор нахмурился, не скрывая усталости:
— Если я отправлю туда следственную комиссию и открою дело, министерство затребует экстренный отчёт. В Петербурге спросят: «Отчего в губернии допущено нестроение?» и меня уволят от должности за недосмотр.
— Но ведь злоупотребление налицо, — заметил прокурор.
— С точки зрения закона налицо не злоупотребление, а неверно составленный рапорт, — сухо ответил губернатор. — Моя задача предоставить в Министерскую канцелярию чистый отчёт, где все суммы покрыты указными статьями. Порядок в империи держится не на отыскании каждого греха, а на том, чтобы ведомственные бумаги не имели противоречий.
Квартира Арсения Нечаева. Новая сатира
Арсений Нечаев, поседевший и оставивший прежние драматические опыты, сидел в своём кабинете за разложенными газетами и выписками из Свода законов.
К нему пришёл молодой литератор, искавший совета старшего мастера:
— Я хочу написать повесть о провинциальном чиновничестве. О том, как они боятся ревизоров, как укрывают сметы и дрожат перед каждой сенатской бумагой.
Нечаев усмехнулся, опираясь на трость:
— Пишите. Только оставьте прежние патетические обвинения против лихоимцев. В наше время сатира кроется не в открытом воровстве, а в самом уставном порядке. Опишите человека, который не крадёт, но сходит с ума от страха перед канцелярией и неверной чёрточкой в отчёте.
Молодой человек помедлил:
— Разве это сатира, а не бытописание?
— Это сатира нового времени, — тихо проговорил Нечаев. — Прежде высмеивали наглый произвол. Нынче следует показывать, как сухой регламент и канцелярский страх вытравливают из службы всякую живую
душу. Когда исполнение инструкции становится единственной целью службы, сам закон превращается в глухую стену.
Арсений взял с края стола лист и прочёл набросок:
Начальник стола: «У вас в ведомости о рекрутском наборе обретается разница в две копейки»!
Писец: Ваше высокородие, сие есть описка канцеляриста при пересчёте прогонных денег»!
Начальник стола: «Описка в официальной книге есть преступление против формы! Сенат не знает описок. Сенат знает нарушение устава. От этого выговора ваш формулярный список испорчен навсегда».
Уездный город. Приказный уклад
В уездном городе у здания Нижнего суда земский исправник строго проверял квитанции у торговцев и мещан.
Местный купец, надеясь ускорить решение дела о подряде, попытался сунуть чиновнику конверт:
— Ваше высокоблагородие… за труды ваши канцелярские.
Исправник отдёрнул руку, точно от раскалённого железа, и крикнул, оглядываясь:
— Ты сумасшедший! Нынче за сие не просто со службы сдвинут — попрут под суд и лишат чинов! У нас каждый месяц ревизия из Губернского правления! Мне не кошелёк твой нужен, а чтобы в твоей заборной книге каждая цифра совпадала с палатой!
Купец растерянно опустил руку:
— Стало быть, и по человечеству дело решить нельзя?
— По человечеству нынче не служат, — отрезал исправник. — Служат по Своду законов. А в Своде законов твоих прошений нет, там только статьи и штрафы.
Кабинет Николая I. Цена порядка
В кабинете императора Николая царствовал военный порядок. На огромном столе стояли аккуратные стопки донесений, ревизионных актов и формулярных списков чиновников Империи.
Министр юстиции докладывал о результатах сенаторской проверки в одной из центральных губерний:
— Ваше императорское величество, в палате вскрыты укрывательства недоимок. Чиновники подделывали ведомости, чтобы не показывать реального разорения уезда.
Николай I поднял строгий, холодный взгляд:
— Предать всех виновных военному суду. Без различия чинов и прежних заслуг.
— Государь, — проговорил министр, — многие из них не имели умысла на украдение казны. Они исказили ведомости из страха перед Высочайшим гневом и обвинением в нерасторопности.
Император поднялся и твёрдо произнёс:
— Ложь в официальной бумаге есть измена присяге. Служба государству держится на точной отчётности и неукоснительном исполнении долга. Если бумага лжёт, значит, распадается сам порядок. Пусть чиновник боится не моего гнева, а боится отступить от предписанного закона хотя бы на единую черту.
Уездный город, 1833 год. Кабинет уездного казначея
В кабинете уездного казначея Матвея Семёновича Гордеева царил строгий приказный порядок: на стенах Высочайше утвержденные правила приема денег и печатный календарь; на столе шнуровые книги, ведомости, чернильница с потемневшим серебром и гусиные перья.
Матвей Семёнович сидел, склонившись над квартальным отчётом палаты. Цифры не сходились на тридцать семь рублей и двенадцать копеек. Для сенаторской проверки сие составляло не просто мелкую описку, а нарушение формы.
В дверь постучали и вошёл его помощник молодой коллежский регистратор Василий:
— Матвей Семёнович, из Губернского правления доставлен ордер: велено все книги за прошлый окладный период представить к пятнице. И отдельно прописано: «Дабы ведомости не имели расхождений с казёнными поступлениями».
Гордеев опустил перо:
— «Не имели расхождений»… А ежели подлинный недобор обретается?
— Старые канцеляристы советуют: лучше перенести сию сумму на будущую статью расходов, пока не приехала ревизия от палаты.
— Перенести? То есть внести ложную запись в шнуровую книгу?
Василий опустил глаза:
— Не ложную, сударь… а покрыть из экстренных сумм. Так во всех земских судах делают.
Гордеев с достоинством отодвинул папку:
— Я ложных статей вносить не стану. Если в казне обретается дефицит в тридцать семь рублей, я в рапорте пишу: «Недостача 37 руб. 12 коп. Нарушение произошло по причине задержки государственного подряда, актом Земского суда подтверждается». Пусть проверяют.
Василий вздохнул, понимая последствия:
— На вас же наложат взыскание! Губернский прокурор скажет, что уездный казначей не держит порядка. А за нарушение формы оклада вас вызовут в палату для объяснений.
— Порядок держится не на укрывательстве, а на чистой совести пред законом, — отрезал Гордеев. — Если мы начнём в ведомостях цифры подправлять, чем мы станем отличаться от подьячих прежних времён, что бережливость изображали, а казну разоряли?
Губернская палата. Уставная тишина
В приёмной Губернской палаты Василий встретил старшего столоначальника, чиновника с сухим, бессмысленным лицом, прослужившего в канцеляриях тридцать лет.
Тот сочувственно покачал головой, услышав о решении казначея:
— Опрометчиво поступает Матвей Семёнович. В Казённой палате нынче требуют не рассуждений, а точной ведомости.
— Но ведь правда и есть основа закона! — возразил Василий.
Столоначальник посмотрел на него с утомлённой строгой жалостью:
— Основа государственной службы — чистота формуляра. Порядок есть тогда, когда все оклады сопоставлены с губернской сметой. А если ваша правда ломает годовой отчёт, прокурор не станет разбираться, кто прав. Он назначит ревизию. А ревизия — это удержание жалованья, понижение в чине и наглая молва по всей губернии.
Он постучал пальцем по толстому делу:
— Нынче служащий человек держится не порывом, а точным исполнением предписаний Свода законов.
Кабинет вице-губернатора. Ведомственная дисциплина
Когда рапорт Гордеева прибыл в Губернское правление, вице-губернатор, статский советник, даже не стал углубляться в приложенные акты Земского суда. Взглянув на цифру недостачи, он усмотрел в этом прямое нарушение ведомственного порядка.
Начальник Контрольного отделения доложил:
— Ваше превосходительство, уездный казначей Гордеев не покрыл недостачу другими статьями, а подал прямой рапорт о задержке государственного подряда.
Вице-губернатор строго нахмурился:
— Прямой рапорт о недостаче бросает тень на всё Губернское правление. В Петербурге, в Министерстве финансов, скажут: «В губернии допущено нестроение и слаб надзор за казной».
— Однако казначей не укрыл ни единой копейки, — заметил советник.
— В казённом деле прямота, не согласованная с инструкцией, хуже халатности, — холодно ответил вице-губернатор. — Нам требуется не показательное усердие, а чтобы бумаги были исправны и не вызывали вопросов у сенаторской проверки.
Он взял перо и наложил резолюцию: «Вызвать казначея Гордеева в Губернское правление для дачи письменного объяснения. Назначить внеплановую выверку кассовых книг за прошлые года».
Дом казначея. Вечер перед вызовом
Дома Матвея Семёновича ждала супруга, привыкшая к суровым правилам чиновничьего быта. Она молча подала мужчине самовар и присела у стола.
— Завтра еду в губернский город, — проговорил Гордеев, сгибая лист с вызовом.
Она тихо вздохнула:
— Снова из-за бумаг? В прошлом году ты отказался подмахнуть смету земскому исправнику, в позапрошлом не взял посула за откуп…
— Я исполняю присягу и указ, — ответил Гордеев.
— Нынче за точное исполнение указа только выговоры получают, — прошептала она. — Все служат так, чтобы начальник был доволен и отчёт был гладок. Зачем тебе одному против всего ведомства стоять?
Гордеев горько усмехнулся:
— Ежели всякий чиновник станет гладкость отчёта ставить выше пользы государевой, то за красивой бумагой империя не увидит, где нанесён урон.
Губернское правление. Объяснение
На заседании присутствия Губернского правления Гордеев стоял перед советниками, держась прямо и с достоинством.
Председательствовавший чиновник строго перебрал листы дела:
— Вы показали в отчёте прямой недобор. Отчего не покрыли сумму за счёт текущих остатков до выяснения дела с подрядчиком?
— Потому что текущие остатки назначены на иные статьи оклада, ваше высокородие, — спокойно ответил Гордеев. — Переносить суммы из одной статьи в другую без указного разрешения есть нарушение Свода законов.
— Формальное соблюдение статьи не должно разрушать общий порядок отчётности, — возразил председатель. — Отчёт Губернского правления должен свидетельствовать, что ведомство работает без сбоев. Вы же подаёте повод для экстренной ревизии.
— Стало быть, я должен был исказить казённую книгу, дабы показать мнимое благополучие?
— Вы должны были подать отчёт в соответствии с Уставными правилами делопроизводства, — отрезал председатель. — Назначить над вами документальную проверку.
Квартира Арсения Нечаева
В Петербурге старый сочинитель Арсений Нечаев слушал рассказ молодого литератора Василия о судьбе уездного казначея Гордеева.
— Вот вам и сюжет для новой повести, — тихо проговорил Нечаев, глядя на заснеженную улицу. — В XVIII веке сатира бичевала наглого грабителя в халате. Нынче сатира должна показывать, как сухой канцелярский уклад карает человека за то, что он не пожелал лгать на казённой бумаге.
Он взял перо и набросал в рабочей тетради:
Начальник контрольного стола: «У вас в книге значится некомплект в тридцать рублей»!
Казначей: «Сие есть истинная правда, подтверждённая актом»!
Начальник контрольного стола: «В канцелярии нет правды, кроме правды указного формата! Некомплект в книге есть преступление против ведомственного порядка. Выправьте формуляр и будете исправным слугой».
Василий перечитал написанное: