Память для Вельгора
- -
- 100%
- +
- Селиван Прокопьев, колёсный мастер, шестьдесят. Прасковья, вдова, двор седьмой, тридцать восемь лет, пекла пироги с калиной на всю слободу. Дуняшка, девочка четырёх лет, дочь прачки. Старик Пантелей, банщик... - Он читал и сбивался, не на именах - на приметах: у него к приметам были привязаны лица, голоса, привычки, я чувствовала это по его дыханию. - ...Марк, подёнщик, был в полону у ордынцев, выкупился, хромой. Софон, приказчик Соляного ряда...
- Стой, - сказала я. - Приказчик? Приказчик Соляного ряда - в списке погибших слободы? С чего бы приказчику жить в слободе?
Радим перевернул страницу, и я увидела, что у некоторых имён на полях стоят крестики - его собственные пометки, мелкие, честные.
- Дальше читайте, - сказал он. - Степанида, прачка, двор у баньки. Марк, подёнщик... Они все тут, читайте. Я год с этой тетрадью спал, я её под подушку клал. Хотите по-настоящему страшное? Между Селиваном и Прасковьей - пустая строка. Я оставил её сам: там был ещё один человек, а чей он - не помню. Рука помнила, что строка была, а имя - вынуто у меня из-под пера. У меня, Ярина, у меня из тетради имена вынимали.
- А вот с этого, - Радим поднял на меня глаза. - Он и не жил. Я его вычислил по спискам расхода воска. Софон в зимние месяцы закупал у свечника Дорофея по фунту воска в неделю - для личной печати. Приказчикам положена сальная свеча, восковая - роскошь. Я копал и копал, а потом спросил у моста старьевщика, тот мне и сказал: Софон этой зимой утонул в Тихаве. Пьяный, говорят, упал с моста. Только вот пьющий Софон - это я тоже проверил - за пять лет ни разу не был замечен... А через неделю после его похорон из податных списков начали выпадать люди.
Мы сидели молча. В сарае было темно и пахло стружками; где-то далеко, за рекой, лаяла собака.
- Тридцать девять человек, - сказал Радим тихо. - Я одиннадцать лет писал чужие имена в столбцы. Я думал, бумага - она мост. Пишешь - соединяешь. А тут я понял, что бумага - она ещё и стена. Вычеркнуть - всё равно что убить, только хуже: убитого хоть помнят.
- Их что - сожгли? - спросила я. У меня самой рот был сухой.
- Я не знаю, - сказал он. - Я знаю, что за одну зимнюю ночь слобода похудела на тридцать девять душ и сорок два двора стало тридцать восемь. Я знаю, что нет ни сорокоуста, ни поминок, ни крестов. И я знаю, что в ту же зиму на Соляном ряду подняли новые амбары - там, где раньше были огороды слободы.
- А люди? Соседи? Они же видели - огонь, такое не спрячешь.
- Видели, - сказал он. - И ходили теперь мимо пустого места и недоумевали: а ведь здесь будто что-то было? Я сам ходил. В марте пришёл в слободу - у меня там леченых было полдвора. Стою на улице, а из дома напротив выходит женщина, у которой я три года кашель лечил. Смотрит на меня, как на зиму: «Чего стоишь-то, милок, двор-то пустой стоит». Пустой, говорит. Там, где горело, - пустое место, все обходят, кошки не ходят. А что горело - она не сказала. Она сказала: «А чего там у нас было? Прости, не соображу. Пустое место». И пошла с коромыслом, и вода у неё из вёдер не плескалась - я потом на льду эти капли видел: ровные два ряда, как по линейке.
Мы договорились встречаться через день: он будет читать мне тетрадь, я буду проверять по реестрам и подшивкам, кто из тридцати девяти числился в Архиве. Свитков, как я ни искала, не было: гильзы, должно быть, все ушли «в изъятые».
Я шла домой через Большой мост в половине одиннадцатого вечера. Туман с Тихавы поднялся по берегам, мост висел в нём, как переправа в молоке. Фонари на мосту горели редко - каждый третий, и свет у них был не жёлтый, а какой-то липкий.
На середине моста мне стало по спине холодно. Обернулась - в двадцати шагах, у перил, стоял человек. Стражник: тёмный плащ, шлем. Бляха на груди у него не блестела - вообще. Как будто металл помнили до блеска, а света он не отдавал. Стражник не двигался и не дышал - то есть дышал, я видела пар, но вразнобой, как будто он забывал, зачем это делает.
Я пошла дальше, не бегом - быстро. Пятнадцать шагов. Десять. За перилами, внизу, в тумане, что-то шевельнулось, большое и мягкое, как плечо под одеялом.
- Ярина.
Сотник Твердилко - широкобокий, с рыжими усами, вечный сотник мостовой стражи - вышел из-за будки и снял шлем. Он всегда со мной здоровается, потому что его племянница ходит к нам в Архив за выписками.
- Сотник, - сказала я и обрадовалась ему так, как не радовалась никому.
- Поздно гуляешь, девка, - сказал он. И посмотрел не на меня. За мою спину. - Ты с кем говорила по дороге? Я из будки видел: идёшь - и с кем-то рядом, под руку, будто.
У меня внутри всё стало холодное и звенящее.
- Ни с кем, - сказала я. - Мурлыкала песню.
Твердилко посмотрел на меня, на туман, снова на меня. Рыжие усы его дёрнулись.
- Песню, - повторил он. - Ну-ну. Иди, Ярина. А то туман нынче густой, слобода-то тихая стала, не слыхать ничего за ним.
Я уже сходила с моста, когда он окликнул меня ещё раз - уже обычным, дневным голосом, будто и не было всей этой странности:
- Ты Архиву-то скажи: мост в Туманник я промываю каждую пятницу. По два часа. Кто ночью над водой будет - тот меня в известность. - И добавил тише, совсем не стражным голосом: - В эти ночи над водой лучше не стоять, девка. Даже с песней.
«Даже с песней». Я потом долго крутила в голове эти три слова. Известие, не стоять, с песней - всё как будто обычное, а суммарно - как записка, которую нельзя показывать. Сотник Твердилко, тридцать лет службы, рыжие усы, племянница в Архиве, - и в его будке на мосту я потом заметила высеченный на косяке кружок: маленький, старый, потёртый ладонями, как икона в придорожной часовне. Такие кружки раньше ставили против тумана. Сто лет назад.
Он повернул слово так неуклюже, будто сам споткнулся о него. «Слобода». Он хотел сказать «мостовая». Я пошла к своему берегу, не оборачиваясь, и чувствовала спиной: стражник у перил смотрел мне вслед, а туман внизу, под мостом, ходил медленными кругами - как вода, когда под ней что-то большое поворачивается на другой бок.
Глава 5. Уроки старшей
Наутро меня вызвали к Мелании Онисимовне.
Кабинет старшей хранительницы был на первом этаже, окном в двор, где сушились травы. Там всегда пахло полынью сильнее, чем в залах, и стояла тишина особого сорта - кабинетная, под которой хотелось говорить шёпотом.
- Садись, Ярина. - Она не подняла глаз от описи. - Твои стружки. Семьдесят три куска, я пересчитала. Ты их пересчитывала два часа?
- Я ещё читальню проверяла.
- Читальню, - повторила она. - И ведомости, - она отложила перо и посмотрела на меня. - Ночью в читальне горела свеча, я видела свет из окна. За зимние ведомости ты взялась не от скуки. Кто тебе заказал?
- Никто, - сказала я. - Я изучаю хронологию приходных книг. Для упражнений.
Мелания Онисимовна молчала так долго, что я услышала, как в дворе упало ведро. Потом она встала, заперла дверь на крюк и опустила на окно рогожную штору.
- Год назад, - сказала она, - перед Молчальным днём, ко мне в этот кабинет приходил молодой писарь из думы. Грамотный, вежливый, с глазами, как у бродячей собаки. Спрашивал про изъятые свитки. Просил показать ему реестр погашений за тридцать лет. Я его отчитала, пригрозила приставом и выпроводила. Через три дня его погасили.
У меня по спине пошёл холод.
Писарь. Молодой, вежливый, с глазами, как у бродячей собаки. Год назад. Она отослала его - и не предупредила. Я смотрела на старуху за столом и видела, как эти тридцать лет лежат у неё на плечах: не как годы - как мешки. И ей, выходит, было что терять. Я всегда думала, что Мелания Онисимовна такая сухая от природы. Оказывается, её просто всю жизнь полоскали, как бельё, - и не выстирали, а вынули из неё лишнее, то мягкое, от чего люди гнутся.
- Радим Кожухов, - сказала я.
- Ты знаешь его имя, - ровно сказала Мелания Онисимовна. - Из реестра, - она подняла руку, не давая мне говорить. - Не перебивай. Слушай, потому что второй раз я этого не скажу. Что ты знаешь про плату?
- Плата?.. Это когда вписываешь в свиток. Новую строку, рождение, смерть. Платишь пошлину полушками.
- Это пошлина, - сказала она. - А есть плата. Когда хранитель вписывает в живой свиток имя погашенного - возвращает человека городу, - плата берётся не полушками. Памятью. Твоей собственной. За букву - по кусочку. За имя - по дневнику, по месяцу. Кому-то отпустит голос матери. Кому-то - вкус хлеба. Никто не знает заранее, что у тебя вынут. Знают только, что вынут навсегда.
- А если вписывать не в свой свиток? - спросила я.
- В Книгу города, хочешь сказать. - Она посмотрела на меня искоса. - В Книгу вписывает только хранитель с ключом, и плата там вполовину: Книга - общая, город платит вместе с тобой. Но, Ярина, в Книге имена видит всякий, кто прочтёт. В свитке - один человек, а в Книге - весь Вельгор. Ты вписываешь туда имя - и город начинает задавать вопросы: а где же этот? а почему его нет? дума таких вопросов не любит. Тридцать лет в этом городе никто не задавал вопросов, и мне не хотелось бы, чтобы ты начала первой, - Мелания Онисимовна сняла очки и протёрла их полой. - Хотя, вижу, уже начала.
Я сидела очень прямо.
- Кто вам сказал про писаря? - спросила я.
- Никто. Я вижу. У тебя под кушаком оттопыривается пустой свиток, ты ходишь, как воровка, и носишь по ночам свечу в читальню. А ещё, - она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, сколько не бывает у молодых, - я видела тебя на мосту. Вчера. С пустым. Разговаривала через перила, как с живым.
- Он и есть живой.
- Он - погашенный, - отрезала она. - Это всё, что о нём теперь можно сказать. Хочешь знать, что бывает с теми, кто пытается пустых возвращать? Я скажу. Тридцать лет назад я была такой же глупой девкой, как ты, только без места. Я вписала в свой девичий свиток имя человека, которого погасили за то, что он не подписал думскую бумагу. Звали его Аверьян, у меня была любовь, у меня была глупость. Я вписала одно имя, Ярина. Одно. И проснулась утром, не помня, как звучит голос моей матери. К вечеру я не помнила её лица. К весне у меня не осталось ни одного воспоминания о её существовании. А человека, чьё имя я вписала... - она помолчала. - Его всё равно погасили обратно. Через полгода. И вторую плату у меня уже не спросили, потому что платить было нечем: я к тому времени не помнила даже, зачем завела этот свиток.
В кабинете было очень тихо. Я слышала собственную кровь.
- Ваш муж, - сказала я. - Аверьян. Тот самый.
- У меня нет мужа, - сказала Мелания Онисимовна ровно. - Никогда не было. Спроси любого в Вельгоре - и мне самой на этот счёт очень спокойно. Память - она такая, Ярина: дырку в ней залатаешь памятью же, и не помнишь, что там была дырка. Вписанный человек живёт - где-то, как-то, время его не трогает. А город про него не знает. И это милосердие, поверь.
- И вы мне это говорите после того, как сами...
- Я говорю тебе это, потому что ты на мосту разговаривала с пустым при страже, - она перегнулась через стол и взяла меня за запястье. Пальцы у неё были сухие и сильные. - Год назад я отослала писаря и не предупредила его ни словом. Я была трусиха, и я расплачиваюсь этим каждую ночь, когда мне снятся документы, которых я не выдала. Второго раза мне не дано. Тебе тоже, если ты сейчас же...
Она не договорила. За дверью послышались шаги - двойные, приставские, - и Мелания Онисимовна разжала пальцы, подняла штору и заговорила о чем-то о воске, громко и скучно. В дверь постучали: думский пристав принёс опись изъятых за квартал.
Пристав был сухой человек с бумажным лицом: такое лицо, кажется, если его намочить, на нём проступят графы. Он поклонился ровно настолько, насколько положено кланяться старшей хранительнице, положил на стол опись, придвинул её пальцем и сказал:
- К пятнице, Марья Онисимовна.
- Мелания, - сказала она.
- К пятнице, - согласился он без всякого выражения.
Бумаг он не выпускал из рук ни на секунду: опись, копия описи, свод копий. Я потом спрашивала себя, что держит в руках человек, который приходит в Архив, где бумаги - стены, пол и воздух. И поняла: он держит бумагу, как держат повод. Все в этой комнате - и я, и Мелания Онисимовна, и восковые кольца на столе - были привязаны к этой описи, и пристав чувствовал себя здесь кучером.
Пока он стоял в дверях, я посмотрела поверх его плеча на опись. Столбец имён, даты. Против строки «Кожухов Радим» - отметка: «гильза вскрыта, содержимое проверяется». Проверяется. Уже год.
Когда пристав ушёл, Мелания Онисимовна долго стояла у окна, потом сказала, не оборачиваясь:
- Слушай меня, глупая девочка. У них есть место. Полка без полки. В западном хранилище, за стеллажом с приходными книгами, там ходовая доска. Туда складывают то, о чём думе лучше не помнить. Если тебе дорог твой запах чая и голос твоей матери, живи дальше и не подходи к этой доске. Я старая, мне терять нечего, у меня всё уже вынуто.
- А если мне не всё равно? - спросила я.
Она повернулась. У неё были очень усталые, очень серые глаза.
- Тогда, - сказала она, - прежде чем вписывать хоть одну букву, приди и покажи мне этот свиток. Я хочу на него посмотреть. Гильзу Кожухова я проверила этим утром. В гильзе - пусто. Свиток из неё вынули. И я в этом Архиве не выносила.
Мы посмотрели друг на друга. Значит, свиток, который лежал у меня под кушаком, тёплый и живой, - кто-то вынес из хранилища и подбросил ко мне в ящик приёма. Кто-то, кто умеет ходить незамеченным даже там, где стоят приставы.
- Значит, у нас в городе завёлся вор, - сказала я.
- У нас в городе, - сказала Мелания Онисимовна, - тридцать лет завелось нечто пострашнее вора. А свиток... свиток меня пугает меньше всего. Иди работай. И вот ещё что. - Она села за стол и снова взялась за перо, но написала одно слово и замерла. - Если решусь - сделай это до 26-го. В Молчальный день не вписывают. В этот день город глухой.
Глава 6. Первая буква
Три дня я не спала и думала. Днём вписывала новорождённых, отпускала выписки, отвечала на расспросы о свечах - у нас в Архиве полдня уходит на то, чтобы объяснить людям, что воск не покупают у хранителей. Ночью сидела с Радимом в сарае с лесами, и мы составляли список: что нужно, в каком порядке, какие имена идут первыми.
- Первым вписываешь меня, - говорил Радим. - Потом, когда я снова стану видимым, я сам дожму думу. Списки у меня сохранены, свидетели есть.
- Тебя вписывать самой больнее всего, - сказала я. - Имя полное: Радим Кожухов. Восемь букв.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.