- -
- 100%
- +
- Правила, - сказал Родин, когда они с Гордеем устроились в «Ниве» с термосом, который Пых молча сунул в окно, как посылку. - Первое: ты не высовываешься. У тебя голос, а не ноги. Второе: если в дом войдут - мы заходим, а ты сидишь. Третье: если это окажется не человек…
- Не смейте, - попросил Гордей. - Я всю ночь это в эфире объяснял людям. Сам себе не объяснил.
Родин хмыкнул, открутил колпачок термоса, понюхал и, не морщась, отпил.
- «Золотая», - сказал он. - У моего отца такая была. Он меня в пятнадцать лет на вышку взял, дежурить с ним. Мы на вышке «Маяк» слушали, ты ещё прогноз читал про «атлантический циклон» таким голосом, что мы просыпались. У нас приёмник только средние волны брал. Он мне тогда сказал: «Вить, если тебя город слушает - значит, город не спит. Не подводи спящих». Я с тех пор, считай, всю карьеру эту фразу соблюдаю, а она, зараза, от работы не освобождает.
- А от чего освобождает?
- Ни от чего, - сказал Родин. - Пошли. Чайник у Пыха на уровне серной.
Ждали. Свет погас ровно в без четверти два: в бане, в приёмной, где ночник. Снаружи скрипнули крышка щитка и чья-то подошва, и пальцы Родина уже лежали на рукояти.
Туман стал чёрным и густым, как кисель.
И тут - в темноте, очень отчётливо - кто-то постучал в дверь бани.
Раз.
Два.
Гордей рванул со своей позиции через задний двор, Родин - с левой, по крыльцу. Они слышали, как за спиной, у подъезда бани, скрипнула вторая дверь, служебная, и по брусчатке зашуршало: кто-то уходил быстро и спокойно, так, как уходят люди, уверенные, что их не хватятся. Родин крикнул «стой!», выстрелил вверх, и ночь ответила эхом и лаем за рекой.
В приёмной бани горел единственный ночник. За стойкой, на табурете, сидела полная женщина лет пятидесяти, в телогрейке поверх халата, и держала в руках записку, словно билет на поезд, который ей сунули в автобусе.
- Никого не пускаю, - сказала она, как учили. - А вы кто? Документы есть?
- Полиция, - сказал Родин. - Что у вас в руке?
- Бумажка. Мне её… - она растерялась. - Там человек был. Заходил, перчатки белые снимал так, медленно, а потом - нет его перчаток. Говорит: «Зоя, не пускай после двух. Девочка права, не гаси свет». И сунул. И ушёл. А я, дура, села ждать. Час ждала. Два ждала. У вас тут что, - она вдруг заплакала, тихо, в ладонь, как плачут люди, которые всю жизнь держатся, - у вас тут в городе уже дети предупреждают? А взрослые? А взрослые куда смотрят?
Записка была написана печатными буквами, круглыми, по-детски старательными:
ТРИ СТУКА. НЕ ГАСИ СВЕТ. ЕСЛИ ПОГАСЛИ - НЕ ОТВЕЧАЙ.
- Он знал, что девочка позвонит, - сказал Гордей, когда они вышли во двор. Родин курил, разглядывая служебную дверь.
- Не «что», а «когда», - поправил следователь. - Зоя, значит, и в самом деле была в списке, но не в том, который мы думали. Кто-то второй хочет, чтобы она жила. И этот второй не боится, что я его найду: он записку пишет при свидетелях на входе.
- Свет! - крикнул со двора Кувшин. - Свет ваш!
Во дворе, у заднего крыльца бани, лежал, светясь, фонарик: старый «Жучок» на батарейках «Атлант». Гордей поднял его носком, потому что Родин уже натянул перчатки, и, когда выворачивал крышку батарейного отсека, оттуда выпал и покатился по льду клочок бумаги: вырванный из блокнота, с надорванным краем. На нём - «…ая, если слу… можешь не подх…». Обрывки. И штамп в углу, еле намоленный: «Радио ‘Маяк’ - 60 лет».
- Пусть Пых едет сюда и приносит свой журнальчик, - сказал Родин. И… - он посмотрел на Кувшина, который стоял в дверях бани, разинув рот. - Никто из вас сегодня ничего не видел. Это приказ.
Зую увезли «под охрану» в отделение на Окружной. Прежде чем сесть в машину, она подошла к Гордею, схватила его за рукав и спросила так, будто он был обязан знать:
- Чего это значит, «не гаси свет»? Меня в подъезде ждут? Мне уходить нельзя?
- Вам нужно, - сказал Гордей, - чтобы подъезд был освещён. Вот и всё.
- Врёт, - сказала Зоя Родину. - Это я понимаю. Врёт, а приятно.
- Погодите, - сказала вдруг Зоя, уже у машины, и Родин невозражающе посторонился. - Ты ведущий? Скажи. Я ведь тоже, выходит, из тех, кого… - она не договорила и спросила другое: - Откуда она знала про весы?
- Про какие весы?
- Про мои. - Зоя облизнула губы. - У меня на приёмке весы, «ВМ-8», ещё заводские, они недобер берут грамм на триста, я об этом всем в открытую говорю: «Дядя Витя, не обессудь, минус сто за то, что ты занесёшь сам». Весь посёлок знает. А девочка в трубке сказала: «у неё весы, которые врут, ей это известно». Ну не известно мне! Известно всем, а не ей! Я с ней про весы не говорила!
- Кто с вами не говорила?
- Которая звонила, - сказала Зоя нетерпеливо. - Или та, что записку дала. Мне, Гордей Михайлович, и про рюкзак тот, десятилетней давности, сказать нечего, я уже всё сказала… почти. А вот что, может, и не сказала. Девочка к нам в две тысячи шестнадцатом зимой приходила. Один раз. Высокая, в чужом пальто, просила час на двоих, а пошла одна, и дров просила взвесить. «Честно взвесь, - говорит, - Зоя, а то мне потом на весах жизни». Я ей сдачи не взяла, она и не спорила. Я потом о ней весь день думала, а потом не думала. Понимаешь? - она подняла на Гордея глаза, красные, старые, честные, какие бывают только в шесть утра. - Я про девочку на радио соврала, потому что меня в две тысячи шестнадцатом предупредили: сболтнёшь - у тебя племяш на стройке неосторожный. У меня племяш на стройке до сих пор неосторожный, я о нём тридцать лет молюсь. А теперь вот ты скажи мне одно: та, что приходила, она ведь жива? Жива, да?
Утро началось с экспертизы. «Почерк, - сказала эксперт, - женщина 18-25 лет, правша, буквы рисует. Бумага - фирменный блокнот ночного кабинета радио ‘Маяк’, партия 2016 года, снята с обеспечения после потопа и сложена в подвальный архив станции. Таких блокнотов было сорок, опись на них никто не составлял». - «Значит, взять мог любой?» - «Любой, кто ходит в подвал, - сказала эксперт. - Это радио, а не сейф. Но вам, Тихомиров, стоит знать: клочки - и из подъезда, и из бани - от одного блокнота. От того, у которого верхняя страница вырвана аккуратно, под линейку. Кто им пользуется - тот пользуется давно и по-хозяйски».
В «Маяк» Гордей вошёл в девятом часу и сразу получил звонок Крестинского.
- Ночную сетку я не закрываю: юристы копаются, а я копаю деньги, - сказал владелец. - Ты мне нужен живой и в эфире. Одно условие: призрака в афишу не выносим, город сам всё придумает.
Пых нашёлся в подвале, у архивной двери: старенький «мастерок» на месте, ключ от него третий год лежит в ящике пульта.
- Я, Гордей, - сказал Пых, открывая своим, ночным, ключом, - тридцать лет в этот подвал не лазил. А вот кто-то лазает.
На пыльном полу у стеллажей с промокшими подшивками «Маяка» (те, что уцелели после потопа, то есть все, кроме смысла) виднелись следы: размер маленький, подошва в мелкий ромб, как у кед. На нижней полке лежал открытый блокнот в выцветшую красно-синюю полоску, «Радио ‘Маяк’ - 60 лет», и верхняя страница у него была вырвана - ровно, аккуратно, под линейку. Рядом стоял электрический чайник, новый, в упаковке без чека, и кружка. С донышка кружки не успела стечь вода.
Гордей сидел на перевёрнутом ящике и слушал, как Пых нюхает воду из кружки: кипячёная, без чая, кто-то пришёл просто погреть руки. Кто-то, кто знает, что в этот подвал десять лет никто не заходит. Значит, ходит здесь, как дома.
Вечером Родин заехал за ним сам, и пока ехали к ночной смене, сказал, глядя в лобовое:
- Семухина убили не в подъезде, Гордей. Точнее, не «так», как думали. Его убили в 23:40. Врач вам подтвердит. А вы звонки слушали в ноль сорок.
- И?
- Значит, звонивший, когда просил «включи свет», говорил правду: он не предупреждал, когда ударят. Он просил, чтобы тело нашли вовремя. - Родин повернул к Дому связи так, что Гордей схватился за ручку. - Вам это ничего не напоминает?
- Нет, - сказал Гордей.
- А мне да. Десять лет назад девочка тоже пропала не ночью. Она пропала между четырьмя и пятью, из школы. Просто в нашем городе все хотят, чтобы это было темно.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ДЕСЯТЬ ЛЕТ
Ночь после бани прошла без звонков. Призрак держал паузу, и, как потом говорил Пых, это было хуже, чем голос: «Пока оно говорит - оно с тобой разговаривает. Замолчит - значит, решает».
Гордей отработал эфир ровно, поставил всё, что просили, сам не сказал почти ничего и, закрываясь, произнёс только: «Спите спокойно. Свет оставьте включённым, если не спится». Город послушал: по статистике электросетей, которые Родин на всякий случай проверил, ночное потребление в центре выросло на четыре процента. Четыре процента Верхневолжска не спали и жгли свет, как свечи у иконы, только без веры, а с упрямством.
Родин вечером прислал в эфир-текст одну строчку, без подписи: «Сверху велели ‘звонки’ не светить. Тянем. Держись». Тянули, как умели: формально дело Семухина шло как «убийство, личность преступника не установлена», и к утру четвёрга в нём было ровно две зацепки. Первая: орудие - «тупой металлический предмет», в подъезде такой не нашли; значит, принесли с собой и унесли. Вторая: в тамбуре на коврике отпечатались следы входных ботинок - только Семухины. Гость вошёл, не вытирая ног, потому что его впустили. Взрослого человека в подъезде, где все друг друга знают в лицо двадцать лет, встречают так только по одному поводу: когда не боятся.
А ночь была странная, потому что город сам начал вести эфир. Звонили взрослые, сдержанные люди, и каждый норовил сказать лишнее. Механик с депо попросил передать «той, что звонит, - если она из наших, из ночных: мы не сволочи, мы просто спали». Женщина с Катырева прочитала в прямом эфире короткую записку, которую ей «под сорок дней» оставила соседка, и попросила не называть имени, «сама поймёшь, Пых поймёт, у него всё написано». Пых, конечно, понял и поставил «Атланты», без объявления, отчего в кабине стало так тихо, что было слышно, как за стеной течёт труба. Гордей в третьем часу снял со стены бумажку со списком - и стал читать имена. Просто имена: Поликарп. Ася. Десять лет. Три строки прозвучали в эфире, как перекличка. В коммутаторе не звонил никто. Слушали, кажется, все.
Днём, в четверг, Катя приехала к нему на Стрелку, потому что на станции, при живом микрофоне, говорить было нельзя, а Гордей к тому моменту не спал толком всю неделю и не брился со вчерашнего эфира. Она поставила на его кухню пакет из «Пятёрочки»: пачку чая, печенье «Юбилейное» и блокнот, исписанный её почерком, где каждая строка была датой, как в судовом журнале.
- Я тебе не верю, но верю в формат, - сказала Катя. - Формат такой: если два человека копают - один из них уже не верит. Держи. Две тысячи шестнадцатый.
Октябрь 2016-го. Понедельник. Ася Сорокина, двенадцать лет, школа номер девять, последний урок - изо, рисовала акварелью подъезд: «дом, только без лампочек». Из школы ушла в 17:10, в буфете не была, дежурный охранник видел, как она вышла через основное крыльцо: «за ней никто не шёл, впереди тоже». Домой - девятьсот метров по Гагарина и двор. Домой она не пришла.
Первые три дня город искал по-настоящему: волонтёры, листовки, «ристы» - поисковый отряд, который тогда ещё называли «Лиза верхневолжская», - прочёсывали берег, овраги, чердаки. На листовке была фотография, где Ася улыбнулась косо, в очках, с заплетёнными наспех, на две разные стороны, косичками. Эта фотография висела в подъезде на Гагарина, 14, до весны семнадцатого. Гордей помнил её лучше, чем собственное лицо, потому что это он, тогда ещё ведущий вечерних новостей на областном, произнёс 14 ноября 2016-го, глядя в камеру, дежурную фразу, которую ему подсунули в суфлёр: «Расследование завершено, признаков преступления не обнаружено, девочка, вероятнее всего, утонула».
Тела не нашли. «Вероятнее всего» в нашем городе произносилось так, что звучало как «точно».
- Ты это в эфире сказал, - сказала Катя, не глядя на него. Она была в этом вопросе вежливой только с виду.
- Мне дали бумажку. Я прочитал.
- И потом?
- Потом через полгода был Гусин. Ты помнишь Гусина? Учителя физкультуры, по всей области судачили. Его тоже «дали»: свидетеля, который врать умел. Только Гусина отпустили, а здесь я сам себе не смог: я не дал убить себя чужой фамилией, я дал утонуть чужому ребёнку. - Гордей повернул кружку с чаем. - Разница, Катя, в том, что за Гусина был редактор, а за Асю - не было никого. Вот я и ушёл в ночь, туда, где бумажки не дают.
Катя молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы это не было ни поддержкой, ни осуждением. Потом перевернула страницу.
- Ладно. Твои грехи подождут: у них, в отличие от меня, терпение выработалось. Теперь список. Семухин - дежурный, который зарегистрировал заявление на третий день и «переквалифицировал» на поиск без оснований. Зоя - скупка у автовокзала, к ней в ноябре приходили «сдать рюкзак школьный, девичий, синяя молния»; она сказала, что не было никого. Рюкзак нашли в овраге в декабре - чистый. Галя Геомат, «мать Галя», частный сыск на картах: в эфире местного радио сказала, что «чует: девочка пошла на юг, к воде»; увела за собой полтора десятка волонтёров в ненужный овраг, в дождь. Четверо - все, кто в те месяцы проходил по делу как свидетели и сказал не то, что видел. Двое уже мертвы, одна под охраной, четвёртая - Галя Геомат - жива и нема: она единственный человек в этом городе, кому в две тысячи шестнадцатом заплатили за ложь в прямом эфире. Платил «благотворитель». Галя до сих пор торгует картами у «Космоса» и, по моим данным, ждёт, что за ней придут.
- Ты откуда это знаешь?
- Я, Гордей, десять лет писала про ЖКХ. Отчёты читаются лучше романов: в отчётах никто не старается красиво. - Она подняла на него глаза. - И ещё: вчера вечером Гале звонили с незнакомого. Предложили «поговорить честно, в прямом эфире, с гонораром». Она согласилась.
- Кто звонил?
- Вот это я и хочу узнать до неё. У призрака, кроме нас, завелись слушатели.
Перед Сорокиными Катя затянула его в Заречье, к ларьку «Палыч», который на углу школы номер девять стоял с девяносто пятого и пережил три пожара, двух мэров и все рекламные реформы. За прилавком сидела баба Люся, семьдесят с хвостом, память была у неё, как у Пыха: на бумаге и навсегда.
- Школу-то помню, - сказала она, не отрываясь от кроссворда. - И Асю помню: очки, косички, вечно резинку потеряет и просит в долг жвачку, потом отдаёт. Хорошая. После того случая, в шестнадцатом, тише стали… А ты про что?
- Про «снимали», - сказала Катя. - Вы же писали в «Народный контроль»: в октябре шестнадцатого, за месяц до исчезновения, у школы съёмка была. «Безопасный город». Детей учили «светомузыке».
- Это как же так «не было», - удивилась баба Люся. - Было. Машина белая, будка на крыше, дядьки добрые, всем леденцы. Мой Санька потом неделю по темноте не ходил: «а нас учили, если свет не горит - не отвечай, стучат - не открывай». Я ему: кто учил? А он: «дядя Юра». Я, - она отложила ручку, - тогда подумала: поповщина какая-то, детскую страхом не воспитывают. А потом Аська пропала. И у нас тут, - баба Люся покосилась на школьное крыльцо, которое уже перекрасили, - как-то само собой вышло, что «дядя Юра» - это тот, кто добрый. А добрых в городе, сама знаешь, сколько: ровно сколько на фотографиях висит.
- Фотографиях где? - спросил Гордей.
- А ты не видел? - Баба Люся посмотрела на него с жалостью, как смотрят на слепого. - В фойе «Дома связи». Зал заседаний ихний, общественный. «Комфортный город», год за годом, все при деле.
Сорокиных Гордей нашёл на той же Гагарина, но в другом подъезде: квартиру номер 41, где на площадке горел свет, потому что его чинили вручную, каждый вечер. Открыл Пётр Иваныч, отец, пятьдесят шесть лет, сварщик с завода, человек, у которого руки были похожи на его характер: толстая кожа, точные движения, всё внутри.
Они просидели на кухне до седьмого вечера. Пётр Иваныч не плакал и не кричал; он показал блокноты: четыре года он, как бухгалтер, записывал каждый день поиска - число, погода, количество волонтёров, «ничего», «ничего», «ничего». На последней странице ежедневника было не «ничего». Там было написано: «сегодня 10 лет и 3 дня. свет в 1-м горит». И ниже, другим, дрожащим почерком, дописано, кажется, утром: «спасибо».
- Мне не за что, - сказал Гордей.
- Мне тоже, - кивнул Пётр Иваныч. - Я к тому, что мы с тобой, мужики, всю жизнь платим за то, чего не сделали. А потом за то, что сделали. Привыкай. Ты мне кофе свари, а то у меня кончился.
Кофе они пили уже в темноте, при той самой кухонной лампочке, которую Пётр Иваныч не менял на энергосберегающую принципиально: «мне нормальная, тёплая, Аське нравилось, что в жёлтом всё домашнее». Гордей не решился спросить, почему в их доме свет и в самом деле всегда был включён и днём.
Уже у двери Пётр Иваныч, придерживая её, чтобы не скрипнула, сказал:
- У меня тут, знаешь, примета завелась. Дочка моя последнюю неделю перед тем, как… ходила и говорила: «пап, у нас в подъезде кто-то ходит без фонаря, я слышу, как он свет включает». Я ей: «не выдумывай». А она: «не выдумывай - это я не выдумываю, это кто-то выдумывает, что его нет». - Он посмотрел на Гордея внимательно, без слезы, как сварщик смотрит на шов. - Радио твоя девочка не брешет. Не брешет, Гордей Михайлович. Брешет город. Вот ты и спроси у города, чего он боялся в две тысячи шестнадцатом, кроме темноты.
- Спрошу, - сказал Гордей, и это был не обещание, а приказ самому себе, вслух.
Катя, в свою очередь, к утру вытащила то, что вытащить мог только человек, который десять лет писал про ЖКХ и потому умел читать чужие отчёты так, как другие читают романы.
Ночные камеры. В две тысячи шестнадцатом, к юбилею города, подъезды центра «обвешали» видеонаблюдением: восемьсот камер, половина работала на бумаге, половина - в пользу мэрии на фотографиях. Камера над входом в первый подъезд Гагарина, 14, единственная, что снимала дверь школы номер девять в перспективе двора, - в ночь исчезновения Аси не записала ничего «из-за отключения электроэнергии на фидере». В акте на обслуживание, однако, значилось другое: за две недели до того подъездный щиток вскрывался и осматривался, а за два дня - менялся кабель, работа не плановая, заказчик - «управление по безопасности городского хозяйства», исполнитель - фонд «Комфортный Город». Подписант акта, «председатель правления», - Ю. А. Шпилика.
- Знаешь его? - спросила Катя.
- Кто ж его не знает, - сказал Гордей. - Депутат. Свет, тепло, вода. Он нам ещё чай в студию таскает: «для народа, я же для народа».
Пых, услышав это из кабины (разговор шёл уже там, над пультом), сказал в микрофон и не в микрофон:
- Это он, Гордей, не таскает. Это он подкладывает. Разница в том, кто потом заваривает.
ГЛАВА ПЯТАЯ. ШПИЛИКА
Зал заседаний на первом этаже Дома связи назывался «общественным», и раз в месяц в нём бывал «Комфортный Город». В четверг, когда «Маяк» ещё не был никому не нужен, фонд проводил приём: старушки с подъездными жалобами, старшины с актами, дети из школы номер девять с плакатами «Мой двор - мой свет». Гордей попал туда случайно, за кофе, и застрял, потому что из зала вышел Крестинский, взял его под локоть и представил, как новую лампу: «Вот, Юрий Аркадьевич, голос ночи. Ночью, говорят, у нас вся правда».
Шпилика был не похож на человека, о котором ночью говорит весь город. Высокий, не толстый и не худой, в очках без оправы, седина стрижена под линейку, руки - в белых тонких перчатках, «аллергия, я же весь день в чужих подвалах, простите стариковскую привычку». Говорил он негромко и так, как говорят люди, которых всю жизнь слушали с удовольствием. Никакого «депутатского»: без «коллеги», без «хочу подчеркнуть», без этого ватного «дорогие друзья». Только - «давайте по-честному», «давайте я вам запишу», «это, между нами, позор, я в пятницу буду на планёрке». Бабушки выходили от него умиротворённые, как из парикмахерской.
Гордею он пожал руку дважды: один раз при людях, второй - когда отвёл в сторону, к окну, где на подоконнике лежал ватман с детскими рисунками «идеальный подъезд».
- Вы, я слышал, включали свет на Гагарина, - сказал Шпилика, и в голосе у него было не осуждение, а что-то почти отеческое, усталое. - Красиво включали. Полгорода повелись. Я, честно, тоже слушал: у меня в машине приёмник, знаете, такая привычка, «Маяк» с девяносто пятого.
- Благодарю за верность, - сказал Гордей.
- Не благодарите. Предупредите. - Шпилика поправил очки. - Ночь нынче нервная. Вы у меня в эфире в четверг ведёте рубрику, вы знаете, о чём я: «свет, вода, тепло». И вы, по недомыслию, превращаете мою рубрику в чьё-то чучело. Если ваш призрак звонит ещё раз - не кормите его. Не обсуждайте, не расследуйте, не стройте из себя сыщика с микрофоном. Отдайте запись следствию и спите. Город у нас маленький, Гордей Михайлович, в маленьком городе сплетня стоит дешевле жизни, а весит больше. Он сам не заметит, как начнёт охотиться.
- На кого? - спросил Гордей.
- На того, кого сам же назначит виноватым, - сказал Шпилика. - Выключите свет, а я, в свою очередь, подумаю, чтобы его не выключили вам. - И улыбнулся так, что стало понятно: обе части фразы - правда.
Крестинский, который всё это время был рядом и не вмешивался, проводил депутата до машины, а вернулся сияющий, как витрина.
- Ты понимаешь, кто это был?
- Свет, - сказал Гордей.
- Вот, - обрадовался Крестинский. - А ты, я смотрю, не ценишь. Он нам ремонт студии обещал. Пульт, микрофоны, кондиционер. За «содействие в диалоге горожан». Ты, Гордей, в этой сделке - диалог. Цени, тебя уже продали.
Ремонт обещали к декабрю. К декабрю на «Маяке» не меняли даже лампочек, о которых говорили весь год.
Четвёртого свидетеля звали Лёня Кошин, и он был оператором на областном ТВ - тем самым, который в две тысячи шестнадцатом снимал сюжет «город безопасный, дворы под камерами». Родин ехал к нему молча, а на полпути сказал:
- Я его по базе знаю. Пять лет как из телевидения, теперь в гаражном кооперативе «Рассвет» гидравлику чинит. Пьёт в прошлом, в настоящем - по средам, по чуть-чуть, «лечусь». Если будет отпираться - не дави, Гордей. Он не храбрый, он аккуратный. С ним надо, как с чужой кассетой: на свет не вынимать, в кармане держать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.