Быть попом. Нежалобная книга

Допущено к распространению

Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р17-619-0728

Вместо эпиграфа

– А я не верю в Бога, – сказал мне один человек.

– А я одним ухом не слышу, – вздохнув, признался я в ответ. – Совсем.

Вместо предисловия

Тут всё просто. Стоило бы, наверное, закончить книгу прямо сейчас, поскольку попом я не мог не стать. Слишком уж естественно складывались обстоятельства. А всё началось с того, что меня укусил бурый медведь.

Медведь

Медведя звали Дашей, и он был медведицей. А меня никто никуда не звал, и я сам пришёл покормить Дашу. Покормил. А затем полез по клетке куда-то наверх. Сейчас сложно говорить о смысле того неясного действия, но мне было шесть, и ещё у меня были сандалии, которые и заинтересовали медведицу Дашу. То ли потому, что их жёлтый цвет вызывал какие-то медовые ассоциации. Или же это было в силу того, что медведица была ещё медвежонком, хоть и весила она раз в десять больше меня.

Так или иначе, Даша задумчиво подошла к решётке и ухватила меня зубами за сандалию. На всё это одобрительно смотрел её брат Паша. Тут я понял, что мне больше не хочется лезть вверх по клетке, к тому же человеческих свидетелей моей необычайной ловкости не нашлось ни одного. Все обитатели междуреченской турбазы «Восход» были в столовой. Выдернув правую ногу из Дашиной пасти, я решил, что сейчас самое время заняться чем-нибудь другим, например порисовать на асфальте разноцветными мелками.

Поп

Кому как, а мне слово «поп» нравится. Хоть даже его и произносили большевики с презрительной интонацией. Пусть оно и значится сегодня в словарях как устаревшее или просторечное. Меня это слово из произведений русских классиков и дореволюционного церковного официоза подкупает своей этимологией и простотой. Поп Захария, протопоп Савелий.

Поп – он и есть поп. Без всяких там «пастырь овец православных» и прочих ложностыдливых аббревиатур. Поп всегда на виду. Его легко узнать, даже если он наденет бейсболку, чёрные очки, кожаную куртку и попытается мимикрировать под ВИА «ZZ-Top». Именно про попа, а не про градоначальника или судью ходят от уха к уху захватывающие дух истории:

«А наш-то отец Петр отсидел за убийство двадцать лет как один день! И служит в перчатках, потому как все руки у него в наколках, да. Мне давеча соседка рассказывала, а уж она-то знает».

От попа зависит духовно-нравственное состояние прихожан, но и сам он находится в определённой зависимости от них:

«Поп сидя обедню служит, а миряне лёжа Богу молятся».

Про попов-мракобесов, пьяниц и хапуг рассказывали мне советские книги и советские учителя в единой надежде отвратить юный ум от Бога. Учительница пения во втором классе даже рассказывала нам, как она, будучи в качестве экскурсантки в Троице-Сергиевой Лавре, своими глазами видела нечто возмутительное: под церковным одеянием одного попа виднелись… джинсы! Представляете, дети? Так-то вот! Служители культа, оказывается, не лишены желания пощеголять в модной одежде. Однако получилось так, что где-то система дала сбой, и теперь я сам поп. Ну, или, если быть последовательным, протопоп.

Детство

Оно могло бы уместиться в один день целиком. А может, оно и длилось один длинный, но короткий день. Ещё до рассвета я уже играл с кубиками, оловянными солдатами Советской Армии и мягкими игрушками – красно-белым зайцем Степашкой, медведем Мишуткой, у которого не было одного уха (зачем-то я отрезал его хирургическими ножницами, загнутыми по плоскости, а пришить назад не смог), собакой Филей и голубым слонёнком по прозвищу Слонёнок. Все они были вовлечены в военные действия на развалинах воображаемого города. Едва восход касался наших окон, начинался тот самый чудесный день детства. Он был полон самых разных захватывающих вещей, которые только могли случиться.

Во дворе и далеко за его пределами было всё: игры в банку, в ножички, прятки, брызгалки, костры с кусками шифера (бабахает так, что полкостра взлетает на первой космической, а другая половина норовит попасть в тебя), опасная для жизни семнадцатилетняя шестиэтажная стройка, рогатки, свежевырытые траншеи с драгоценной глиной (насаживаешь на прут комочек, лёгкий взмах руки, и глина летит через весь двор, прямо в окно пятого этажа), расплавленный в консервной жестянке свинец, нечаянно подожжённый соседний подъезд (пожарная машина с лестницей, по которой из окна второго этажа вылезла старушка-соседка), побег от милиционеров в штатском (а зачем шифер лежал штабелями без всякой охраны? Не для того ли, чтоб его били дети?), затем полтора часа в читальном зале детской библиотеки с Урфином Джюсом и его деревянными солдатами, промоченные в луже ноги (ничего, высохнут), найденные на земле три копейки (ура! газировка!), деревянный ящик из-под мороженого (на спор я смог уместиться в нём целиком, но запаниковал, когда за мной закрыли крышку и сели на неё), перегоревшие лампочки (ба-бах!), куски пластмассы (подожжённые, они роняли на землю горящие капли, вызывая в воображении ассоциации со смертоносным оружием будущего), новые друзья («Какие ты знаешь приёмы?» – спросили они меня. «Приём стеклопосуды», – ответил я, покосившись на старую дворовую вывеску), подвалы, крыши и чердаки, секретики из фантиков и бутылочных стёкол (девчонки были довольны), съедобные «корешки» осоки, соседский шпиц Федя, который боялся только одного – когда я зловеще произносил его имя (признаюсь, я бы и сам испугался, произнеси Федя таким же голосом моё), дымовуха из гитарных плектров, завёрнутых в бумагу (бросалась в подсобку продуктового магазина «Колос», к неудовольствию продавщиц овощного отдела), бочка с квасом, которая вечером была закрыта на верёвочку (открывалась на раз-два осколком стекла)… Предложению давно бы уже пора закончиться, а я только начал перечислять, что приносил мне каждый рассвет. Впрочем, и так понятно, что моё детство было самым счастливым в мире.

Конфликт разума и веры

Он случился, когда я, увидев, друга моего отца с сигаретой, разволновался и спросил, зачем он курит, ведь это вредно. Тот недоверчиво посмотрел на четырёхлетнего пацана, затем глубоко затянулся, выдохнул в небо большое облако дыма, на мгновение прислушался к своим ощущениям и констатировал:

– Не больно.

У меня не было оснований не доверять его личному опыту, но разумом я понимал, что книги врать не могут. Или могут? А вдруг в книжках написали неправду? Кому же верить?

Вот, скажем, в моей книжке по астрономии говорилось, что наша планета вокруг солнца летает. Но мои глаза (да и глаза всех, кого я опросил позднее) уверяли, что это солнце вращается вокруг Земли, ведь оно встаёт из-за горизонта на востоке, затем весь день катится по небу, а потом садится на западе. Незадача… Эксперимента, доступного всем и каждому, не поставить. Остаётся лишь довериться науке, которая… Что? Развивается? Как это?

Впоследствии оказалось, что та или иная непреложная научная истина в одночасье может измениться в связи с новым открытием. Вчера, скажем, человеческий аппендикс считался бесполезным атавизмом, который рекомендовалось при любом удобном случае удалять, а уже сегодня выясняется, что эта колыбель нормальной кишечной микрофлоры – важный иммунный орган. Вчера разум верил в один научный факт, а сегодня с той же силой – в противоположный.

В кемеровских трамваях на застеклённых дверях была одна и та же надпись: «Не прислоняться!» Лет до четырёх, наверное, я был уверен, что запрещалось притворяться слоном. Ну, к примеру, как слово «придуряться» означало прикидываться дураком. Потом оказалось, что смысл у слова совершенно другой. Я даже пару раз делал взрослым людям замечания, указывая на эту надпись. Однако никто из них не выпал из трамвая (и ни один курильщик при мне не жаловался на боль от курения), и я в конце концов стал относиться к написанному в книгах и трамваях (а также и к словам посторонних взрослых) с некоторой долей осторожности, по возможности переспрашивая всё у папы с мамой. Это, кстати, оказалось более надёжным способом познания мира – доверять тем, кто тебя любит и заботится о тебе, кому ты обязан своей жизнью.

Как я чуть было не вырос злодеем

Как на Тихом океане

Тонет баржа с чуваками.

Чуваки не унывают,

Рок на палубе ломают.

Это я пою Деду Морозу песенку в туристском клубе «Абрис» от кемеровского производственного объединения «Азот». Мне четыре года, и я люблю это подвальное помещение за гигантскую (она мне правда казалась гигантской) деревянную ложку, подвешенную к потолку на цепи (кажется, это были именно цепи). Черпало ложки служило хранилищем для каких-то важных бумаг. Дед Мороз ошеломлён, ведь он ожидал песенку про маленькую ёлочку, которой холодно зимой. Коллеги моего отца в полном восторге, ведь все они любят эту песню про знаменитый дрейф самоходной баржи Т-36 в 1960 году. Мой папа в шоке, думаю, всем понятно, почему. А я самозабвенно продолжаю петь:

Зиганшин-буги, Поплавский-рок,

Крючковский съел один сапог…

Но это, конечно же, не единственный раз, когда я ставил папу в неудобное положение. Чуть позже, ранним зимним утром, путешествуя с ним на красном трамвае из дома до бабушки, я начал громко декламировать стихи. Понятно, что не Пушкина. Эти рифмованные строки я прочитал на стене семейного общежития, что на улице Дзержинского, где мы с родителями когда-то жили до переезда в Междуреченск:

Пейте пиво пенное —

Будет морда здоровенная!

Догадавшись, что грядёт окончание стиха, отец поспешил выйти со мной из разом проснувшегося трамвая, и от швейной фабрики до «Трикотажа» на Искитимке мы шли пешком. А дальше в стихотворении была, само собой, наглая клевета на советские органы правопорядка:

Вот почему милиция

Такая круглолицая!

Вообще-то из меня должен был получиться бродяга или рецидивист. Так считала мамина подруга. Потому что я умудрился за своё короткое детство совершить четыре варварских поступка:

1. Плевался с крыши автобусной остановки в её сына (это было действительно глупо).

2. Нарочно сломал у неё дома две игрушки (зря, в общем-то, ну, подумаешь, сломали мою игрушку, мог бы и не мстить).

3. Укусил за палец другую мамину подругу (не знаю, зачем).

4. Укусил за палец стоматолога-хирурга (понятно, зачем).

Все эти мои выходки явно указывали на то, что ничего хорошего из меня не получится.

А ещё я бегал по школьным коридорам, хотя по ним положено было ходить. За это в пионеры меня приняли не в первый заход, а через полгода. Мне было очень стыдно, но я всё равно продолжал играть в «птичку на дереве» на переменках. Регулярно нарушая родительский запрет, я уходил за пределы двора во время прогулок. Зимой я прицеплялся к заднему бамперу того или иного грузовика, чтобы проехаться за ним, как на водных лыжах, хотя бы по двору.

Школьную уборщицу бабу Лену я придумал доводить особо изощрённым способом: на большой перемене мы выпрыгивали из класса через окно второго этажа (он был расположен не так уж высоко) и с безумными воплями врывались в школу, пробегая мимо вахты. Так мы делали три раза. Пока у бабы Лены не сдали нервы. Дверь в школу была единственной, а мы ни разу не выходили. Только входили и входили. Раз за разом. Когда мы в четвёртый раз пробегали мимо неё, она с криком кинулась на нас со шваброй, и я был наказан ударом по запястью.

В общем, как вы уже успели понять, моим родителям нужно было очень постараться, чтобы я не попал в тюрьму или на лесоповал в качестве каторжника.

Бог

Я не верил в Него, когда мне было четыре года. Хотя был уже полгода, как крещён. Помню, как с важным видом возразил бабушке, что космонавты в космос летали, а Бога там не видали. Конечно, расстроил её этим. Не расстроился только, как мне кажется, Сам Бог, поскольку спустя два года я стоял в дверном проёме, глядя на маму, которая чуть не рассталась с жизнью от аллергической реакции, и молился, чтоб она не умерла. Осенял себя крестным знамением при этом. Вот только не припомню, чтобы между двумя этими событиями был хоть один религиозный выбор.

С того дня (хотя, может быть и раньше) в существовании Божием я как-то естественно и непринуждённо не сомневался. Правда, в церковных Таинствах я почти не участвовал до подросткового возраста.

Первая исповедь состоялась в тринадцать лет, и священник, взглянув на меня, назвал все грехи, которые я сотворил, не ошибившись ни разу. В тот день я решил больше не материться. Хотя потом и изменял иногда своему же собственному намерению. Так, уже чуть более явным образом, продолжилась моя духовная жизнь. Раз-другой в месяц в храме были воскресная литургия и Закон Божий, дома были детская Библия и молитвослов с Псалтирью.

А до этого в четвёртом классе учили «Бородино». На вопрос учительницы, знает ли кто-нибудь, что означает выражение «не будь на то Господня воля» (слово «Господня» было написано с маленькой буквы, в соответствии с советской цензурой), я ответил, что это Божья воля. На что учительница возразила, что речь идет о воле господ. Через пару минут мне пришло в голову, что тогда воля была бы господской, но поезд уже ушёл.

Случается, что люди воспринимают Бога как некий свод законов и правил, придуманных древними. Как некую коллективную идею. Кто-то отказывает Творцу неба и земли в праве быть Личностью, отводя Ему роль некой энергии, которая исполняет желания, если всё сделать правильно. Ну как если бы Бог был электричеством. Для того чтобы вскипятить чайник, нужна исправная розетка. Воткнул штепсель и – вуаля! Кипяток!

А если желания не исполняются, тогда Бога принято обвинять, мол, Он несправедлив. Как по мне – если уж сравнивать Господа с электричеством, то обижаться на Него глупо. Не вскипел чайник – проверь исправность самого прибора и наличие в нём воды. И не выбило ли пробки. А вот ещё – не просрочил ли ты коммунальные платежи? А то ведь электричество не виновато в том, что суровые дяденьки решат отключить твою квартиру от городской электросети.

– Почему Бог не дал мне то-то и то-то? Почему Он забрал у меня то, что у меня было? Почему Он не стоит на моём крыльце в непрестанном ожидании приоткрытия двери на цепочке, чтоб положить мне на вытянутую ладонь то, что я попрошу? – спрашивают у священника.

– Не знаю, – иной раз ответит он, – ведь Бог не отчитывается передо мной. Этот мир сотворён Богом по Его законам. Он тут полный хозяин. Что хочет, то и делает. Я всего-то служитель Его алтаря. Знаю лишь, что однажды Бог стал человеком и умер за меня на Кресте. Он предложил мне дружбу, и я с радостью принял её. А больше мне и не нужно ничего, по большому счёту. Главное, чтобы Он не дал мне потеряться из Его вида. Если хотите, я могу рассказать о своём опыте дружбы с Ним. Или о том, какими друзьями Ему были Иуда Искариот и пророк Елисей…

Не все желают дружбы с Богом, ведь это означает не только соблюдение заповедей, которые очень трудны. Что может быть сложнее требования любить врагов? Родных-то любить тяжело, а уж врагов… Кстати, а ведь я знаю, кого легко любить! Тех, кого я в глаза не видывал, кто обо мне ничего не знает и не говорит. Ничего не имею против новозеландцев, к примеру. Зачтётся ли мне это в добродетель?

Дружить с Богом – значит, разделить с Ним всё Его Царство. Унаследовать вселенную. Здорово, правда? «Возьмите иго Моё на себя», – добавляет Господь. А можно без этого? Не распинаться вместе с Христом, не быть битым вместе с Ним во дворе у Понтия Пилата, не быть оклеветанным вместе с Ним, не оказаться преданным? Можно ли разделить с Богом только радости, а невзгоды оставить только Ему?

Что до меня, могу сказать, что часто я пытался строить отношения с Богом как-то отдельно от моих отношений с миром, но плохие поступки по отношению не только к людям, но и к живой природе всегда удаляли меня от Самого Творца, и всякий раз приходилось к Нему возвращаться. Сложным и трудным путём.

О моём друге

Я шёл в гости к своему другу. Друг был самый что ни на есть настоящий. Однажды он спас мне жизнь и выплатил мои долги. Я обращался к нему в важных вопросах и по любой мелочи. Он был готов выслушать мои жалобы в любое время дня и ночи. А всё своё имущество он завещал мне.

И вот сегодня мой друг ждал меня, накрыв праздничный стол по поводу… по какому-то поводу… ну ведь точно был повод, какое-то событие в его жизни.

«Приходи ко мне, раздели со мной мою радость», – сказал он. В общем, я, конечно же, откликнулся и теперь направлялся к нему.

Во дворе дома, где жил мой друг, меня ожидал неприятный сюрприз. Даже два. Во-первых, ну кто так разбивает клумбы, вот скажите мне! Безвкусица полная. Так я прямо в лицо дворничихе и сказал. Без лицемерия, не лукавя. Потому что я правду люблю. А она правду не любила. Оно и понятно. Понабрали в дворники кого попало, выдали им мётлы кривые. Об этом я тоже ей сказал. Будь у неё метла прямая, она бы чисто мела, а не так, как сейчас, – грязными полосами на асфальте. Вот за правду я и пострадал. Дворничиха назвала меня несколькими матерными словами. И даже предприняла попытку огреть меня этой метлой по спине. Это было во-вторых. Едва успел в подъезд забежать и захлопнуть дверь. Безобразие!

Подъезд был так себе. Видал я подъезды и получше. Лестничные пролеты, откровенно говоря, были узковаты. Ни гроб вынести, ни мотоцикл закатить. Ни, как оказалось, разойтись со злобной псиной. Я вообще не подозревал, что бассеты могут быть такими агрессивными. Прицепленный за другой конец поводка к пожилой хозяйке, бассет-хаунд важно шествовал по ступенькам вниз, не глядя на меня. Решив исправить положение, я прочистил горло.

Конечно, кто ни разу не слышал, как это делаю я, мог бы подумать, что мимо промчался трактор с ревущим медведем за рулём. Конечно, это было очень громко. Но я не виноват. В конце концов, собака охотничьей породы обязана была стоически перенести мой рык. Но, как я подозревал, эта собака была неправильной.

Подпрыгнув на месте всеми четырьмя лапами, к тому же слегка ошалев от визга хозяйки (чего было визжать-то?), бассет молча вцепился в мои брюки. Мой справедливый протест был пропущен мимо ушей, зато оказалось, что я ещё и дурак. Надо ли говорить, что моему возмущению не было предела? Не умеешь держать собаку, надевай на неё намордник, – вот что мне думается!

Кое-как успокоившись, я стал подниматься на третий этаж, но на площадке второго этажа меня ожидал раздражённый усатый дядька. Высунувшись из-за двери, он громким голосом обвинил меня в том, что я выкручиваю в подъезде лампочки. Обещал повыдёргивать мне ноги. Дядька был здоровенный, злой и совершенно меня не слушал. Я-то тут первый раз вообще, в этом подъезде. Обычно мой друг сам приходил ко мне. Обидевшись, я развернулся и пошёл домой.

И больше я к своему другу не хожу. Нет, я от дружбы нисколько не отказываюсь, но терпеть такое я не в силах. Дружить можно и на расстоянии. Мой друг всегда будет в моём сердце. Если что, он всегда может ко мне прийти сам. А вообще, он всегда меня поймёт и простит. Потому что обязан.

А иначе какой он тогда друг? Ведь, правда?

Собственность

Брать чужое – нехорошо. Это я усвоил ещё в детстве. От родителей и других взрослых, из книжек, мультфильмов и кино. Как-то всегда было понятно, почему. Чужое – оно и есть чужое. Ты взял, кто-то лишился. Тебе вроде как хорошо, а истинному владельцу – плохо.

Несколько позже, уже в подростковом возрасте, к этим рассуждениям добавилось библейское запрещение красть. Это существенно облегчило возникавшие в детстве сомнения по поводу справедливости факта, что предметом вожделения владеет другой человек. Ну что ж? Раз Бог сказал: «Не укради», значит, уже потому присваивать чужое нельзя. Ошибаться Бог не может, иначе не был бы Богом. Примерно так же я верил в уместность черепа с костями на трансформаторных будках, хотя о физике имел самые смутные представления. Однако полагал, что тот, кто оставил знак смертельной опасности на гудящем невысоком строении, скорее всего, лучше меня разбирался во всём этом. Убедительности добавляло и то, что череп изображался не мелом, а при помощи фабрично изготовленного трафарета.

В общем, воруя вишню из чужого сада, я отдавал себе отчёт, что совершаю ошибку, правда, рассуждая чисто юридически. Кража же со стройки листа шифера в целях демонстрации на нём увиденных в кино приёмов карате казалась меньшим грехом, поскольку стройматериалы вообще никак не охранялись. Да и сама стройка забором обнесена не была. Понятие государственной собственности сильно размывалось в моём сознании дурным примером взрослых, то и дело что-нибудь да приносящих с работы в свои дома.

Понимание того, что грех – явление не столько юридическое, сколько медицинское, пришло позднее. Из христианской духовной литературы. Божья заповедь, как оказалось, является ориентиром пути человека к Создателю. Нарушил заповедь – сбился с пути. Прошёл мимо Бога. Промахнулся мимо источника жизни. То есть сам у себя украл. Нарушил право личной собственности – обидел человека и нанёс ущерб своей душе. Отмотал назад электрический счётчик – расшатал свою совесть и опять же себе навредил.

Отрочество

Удивительная пора. Она захватывает кусок детства, а также весь период переходного возраста, который приносит родителям столько забот!

В это время переоцениваются отношения, разделяя людей на знакомых и друзей. Ведь быть другом очень трудно. Если ты не готов за друга в огонь и воду, то получается, как в песне у Земфиры: «Я тебе друг, а ты мне не то чтобы…»; если не умеешь приносить в жертву дружбе свои мимолётные обиды и недовольства, она может и умереть.

«И я тебе друг, а ты мне… ну кто мне ты?»

Великое множество душевных терзаний приходится на этот важный период становления человека как личности, а тебе предстоит стать целостным человеком – научиться целомудрию, то есть вырастить в себе крепкий хребет убеждений и ценностей. Чуть не забыл! И позволить Богу воцариться в твоей голове. Без Царя в голове никак нельзя, вспомните пословицу.

Моё отрочество проходило в Междуреченске – молодом шахтёрском городе, насчитывающем около ста тысяч населения. Красивом, с чистым воздухом, окружённом невысокими горами с трёх сторон. Он вытянулся между двух рек – Томи и впадающей в неё Усы.

– USA – не что иное как американизированное «Уса» – заявлял я друзьям. Они, довольные, соглашались.

Наш двор оказался, наверное, единственной территорией во всём городе, которая не входила в сферу влияния ни одной из полупреступных группировок. «Неподелённый двор» – так я его называл. Мы не принадлежали ни к «фашистам», ни к «лазовцам» (улица Лазо) или «рыбо-мясовцам» (магазин «Рыба – мясо»), ни к «голубым дворам» (ничего такого, просто дома тех дворов были окрашены в голубой цвет) или к кому бы то ни было ещё. В нашем дворе не жили никакие авторитеты или просто преступные элементы. Ни Профессор с Доцентом, ни Батистон, ни Крыса или Игорян-таксист не жили в наших трёх домах по улице Космонавтов и проспекту Коммунистическому. Слава Богу, ни я, ни мои друзья не были вовлечены ни в какие передряги. Нас не коснулись ни наркомания, ни алкоголизм, ни хулиганство.

Мы играли в мяч, катались на великах и скейтборде, купались в Усе, ходили в парк на брусья или сидели на лавочках с девчонками – синеглазой Иринкой Молодых с лучезарной улыбкой, которую мой лучший друг Артём из озорства звал не иначе, как Молодая, и её подружкой Алёнкой. Мы болтали с ними обо всём на свете, шутили и веселились, даже не пытаясь ухаживать. Казалось, весь мир принадлежал нам – Артёму, его младшему брату Антону, двум Андреям и мне. Ещё был Василий, ещё один мой лучший друг, который затем переехал в другой двор. Я всё пытался подружить его с Артёмом, но мальчишки никак не хотели сходиться характерами, а я сильно переживал по этому поводу. Лишь позднее, когда я уже был кемеровским студентом, они стали большими друзьями и дружили до самой смерти Артёма.

Его застрелил киллер, когда Артём, окончив новосибирский вуз по специальности городского кадастра, занялся предпринимательством и сумел накопить нужную сумму денег, чтобы приобрести автомобильную заправочную станцию. Вместе со своим напарником он ехал оформлять сделку, имея при себе дипломат с деньгами. Кто-то сдал его, и злоумышленник подсел к ним в «Волгу» назад. Выпустив в моего друга через спинку переднего сиденья три боевых пули из расточенного газового «макарыча», убийца держал какое-то время на прицеле Александра, заставляя бедного парнишку продолжать движение, затем застрелил и его. После чего скрылся с места преступления, прихватив с собой злополучные деньги.