Под восьмым солнцем

Роман.

…Если в мире всё бессмысленно, – сказала Алиса,

– что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Глава первая. Арвэль

Пробуждение – вещь непростая. Всего несколько мгновений я чувствую себя паршиво, но именно они проживаются наиболее сложно. Как будто я всякий раз заново решаю, кем мне быть.

Хорошо, вот, тому огромному манулу, что безмятежно дрыхнет в ногах симпатичной пышной особы, разметавшейся по всей ширине ложа. Да так, что я рисковал свалиться на пол. Не это ли счастье? Жри, спи, и никаких тебе мук выбора.

Девушка что-то пробормотала сквозь сон. Хадда. Её зовут Хадда, и она – моя… ну, не знаю, наперсница или, скажем, доверенное лицо. Собственно, у нас общее дело и давняя дружба с намёком на чувства.

Пора убираться, пока есть возможность избежать ненужных разговоров. Натянув просторные льняные штаны, зауженные книзу по последнему поветрию, я осторожно сгрёб в охапку всё остальное, включая меч в костяных ножнах. Манул приоткрыл горчичные глаза. Погладить или не погладить? Я заискивающе улыбнулся. Тварь фыркнула, обнажив опасные клыки. Да ну тебя в боброчёс, гадина неблагодарная! Сколько куропаток я на тебя извёл, а толку?

Выскользнув за дверь, я по-армейски быстро оделся и закинул в рот сушёную почку гвоздики – освежить дыхание и для здоровья горла, как советовал делать Кьяртан, мой добрый колдун. Старик утверждает, что многие недуги вызывают невидимые глазу уродцы, просто обожающие жить внутри нас. Он даже придумал специальный отворот: мытьё рук перед едой. Любопытно, но это его колдовство действительно работает. По крайней мере, я не припомню, когда в последний раз мучился животом. Колдовство во всём Скъёле под запретом – можно в два счёта попасть на дыбу.

Внизу, на первом этаже постоялого двора, прямо под древней скрипучей лестницей прятались три лиходея. Судя по запашку, торчали они там уже пару часов. Вернее, лиходеев было только двое, а третьего звали Раун, и он – обычный вор. Этот проходимец давно был одержим идеей завладеть моим клинком.

– Есть два типа людей, – негромко сказал я, спускаясь вниз. – Одни сидят под лестницей, словно три помойных енота, а другие способны нашинковать их на тонкие вонючие ломтики.

Снизу послышалось сопение и лёгкая возня.

– Я тут заколку от плаща профукал, и земляки помогают мне её отыскать, – отозвался козлобородый Раун, выглянув из полумрака своего укрытия.

– Смотрите, не уколитесь там. Уверен, что твои земляки не прочь дожить до завтрака.

Распахнув дверь, я вышел на улицу и погрузился в мир сотни запахов Фоссы. Это моё проклятье – даже простуженный, я улавливал некоторые из их разновидностей. А уж гнилые зубы однорукого воришки мой нос чуял и подавно. У него был протез с бронзовым клинком вместо правой кисти. Ремни, которыми он крепился на культе, Раун наверняка затягивал зубами, что могло пагубно сказаться на их здоровье. Неудачливые налётчики благоразумно остались шуршать под лестницей, и я направился домой, чтобы в тишине принять ванну. Хадда, конечно, будет недовольна, но это лучше, чем усиленно пропускать мимо ушей едва уловимые намёки на супружество. Ей было тридцать, и она ещё не теряла надежды.

Сзади послышался истошный мужской крик, за ним последовала перебранка, в которой основную партию исполняла Хадда. Видимо, не смирившись с неудачей, два негодяя решили попытать счастья в комнате хозяйки гостиного двора. Но манул Пика никогда не отличался радушием, и способен задрать парочку-другую нарушителей спокойствия своей госпожи. Благо, Хадда проснулась в умиротворённом расположении духа. Вот, почему они выскочили наружу хоть и в крови, но зато живыми. Большинство людей – дураки, но самые умные из них, по крайней мере, имеют об этом смутные догадки. Эти двое в их число не входили. Вместо того, чтобы уносить ноги, они принялись выкрикивать оскорбления в сторону распахнутого окна. Самые сдержанные из них касались габаритов моей подруги.

Бегите, безумцы! Хадда и без своего кота способна наделать из вас чучел. Ушлый Раун, не участвовавший в этой тупой выходке, уже вышмыгнул из гостиницы и притворился слепым, деловито проковыляв за угол.

Столичная стража даром свой хлеб не ела. Вот и сейчас небольшой вооружённый отряд с двух сторон подоспел к сквернословам. Без лишних вопросов стражники скрутили их, после чего старательно отпинали с нескрываемым удовольствием. Эти ребята любили свою работу. Я помахал Глумюру, помощнику начальника стражи. Тот коротко кивнул в знак приветствия. Не дурак, но умело скрывает свои умственные способности. Быть ему, как минимум, старейшиной.

– Арвэль, вот ты где! А я дома тебя искал!

Да, это меня зовут Арвэль. Похоже, мои родители, которых я никогда не знал, хорошенько изучили перечень имён не только славного королевства Фльяллирик, но и всего Скъёла вообще, чтобы ни в коем случае не выбрать из них нормальное. Я бы предпочёл называться Гильсом или Хольти, как зовут моих друзей, а не носить это недоразумение. Его можно, разве что, пролаять: «арр!» «вэлль!». Наверняка так зовут собаку Семъйязы – владыки преисподней стужи. Будь моя воля, я бы основал высочайший совет по личным именам, чтобы он отклонял самые нелепые из них. Там обязаны заседать умные люди вроде книговедов, колдунов и торговцев мясом, собираясь всякий раз, как кто-либо захочет дать своему отпрыску собачью кличку. И чтоб закон об имянаречении был непреложен и гласил примерно следующее:

Имя не должно причинять каких-либо трудностей его носителю;

Мальчиков следует называть мужскими именами, а девочек – женскими;

Имя обязано соответствовать правилам наречий Скъёла.

Мне двадцать четыре года, и я не женат. Не знаю, есть ли у меня дети. Во всяком случае, я с ними не знаком. Это чудесные создания, пока наблюдаешь за ними издали. Но если когда-нибудь мне станет одиноко, я заведу себе черепашку.

Я владею, пожалуй, лучшим из клинков эпохи восьмого солнца. Он выкован неведомым мастером из никому неизвестного металла, похожего на серебро, только гораздо прочнее. Подобного ни у кого нет ни в шести королевствах Скъёла, ни, тем более, в варварских землях, а уж идея проверять в Ардисе в голову не придёт никому. Если она здорова, конечно же. Ведь именно там обитают премерзкие анакиты – отродье самой преисподней. Охотников поживиться моей ценностью когда-то хватало, но все они кончились со временем. Ну, разве, что Раун остался в живых, но мне всегда было жалко калеку.

Окликнувшего меня рослого человека зовут Тюми. Когда-то он был старшим гвардейцем короля, а сейчас держит лавку древностей. Впрочем, древности там только для вида, поскольку у нас на них не разбогатеешь. Основным источником его доходов являются скупка и сбыт контрабанды, а также различные дурманы.

– Арвэль, ты обязан кое-что сделать для своего отца.

Тюми нашёл меня ещё младенцем при странных обстоятельствах и с тех пор втайне от начальства воспитывал, как родного сына. Я сделаю для него что угодно, даже если снова придётся проследить за сомнительными подвигами главного магистра. Особенно удачно заниматься этим с похмелья – желудок сразу выворачивается наизнанку.

– Кого требуется прибить? – поёрничал я.

– Будешь так орать – прибьют меня, – понизив голос, буркнул Тюми, хмуря кустистые брови. – Отнесёшь вот это в святилище и вложишь в руку Первой Охотницы, которая с копьём.

– Хм, верховный жрец тоже употребляет твой грибной порошок? Куда катится мир?

– Сам знаешь, куда. Но это никакой не… Так! Меньше знаешь – крепче спишь.

– В таком случае наш прелюбезный король – повелитель… сновидений. Да уйди ты, дура! – отмахнулся я от надоедливой мошки, которую чуть было не вдохнул.

Тюми выразительно постучал себе по высокому морщинистому лбу и сунул мне в ладонь тонкий бумажный пакетик. На нём ощущалось присутствие запирающего слова. Только тот, кому оно ведомо, способен прочесть послание. Такое слово было удовольствием не из дешёвых – магистры отродясь не работали за серебро. Стало быть, тут что-то действительно важное. Впрочем, в отцовские дела я никогда не лезу.

Что ж? Сейчас я – гонец. Последний раз я посещал святилище в позднем детстве, когда заподозрил, что священные статуи – это просто камень, который тебя не слышит. А те, в чью честь они воздвигнуты, слишком заняты небесными проблемами, и до людей им не больше дела, чем мне до жуков. В общем, с той поры я Вышних не беспокою. Но дело есть дело, и вместо ванны мне перепала небольшая прогулка до водопроводной арки.

Архитектор святилища наверняка страдал тщеславием, спроектировав здание, которое строили пять поколений. Один из королей Фьяллирика, уже не помню, кто именно, настоял на том, чтобы макушка святилища была оформлена в виде многогранника и покрыта ртутным золотом. В результате получился грандиозный маяк для моряков, будь тут море, и хороший ориентир для сухопутных путешественников. Правда, старейшины время от времени пытаются настоять на удалении золотого покрытия, уверяя, что для анакитов сверкающая башня – как заноза в пальце. Но все знают, что тех выродков интересуют лишь наши девы. Захватывающие истории повествуют о страшных кровавых ритуалах, в которых пойманную девицу просверливают насквозь каменным буром, но лично я считаю, что это просто бабьи небылицы.

Напустив на себя смиренный вид, я погрузил ладони в каменную чашу у входа, чтобы умыть их святым пеплом. Его получали, сжигая маслянистый священный камень, уж не припомню, как там его называют жрецы. Хольти считал, что такую золу лучше было бы использовать в строительстве, но кто бы слушал сопляка? Заметив, что некоторые из верующих мажут пеплом лбы, изображая небольшой круг, я зачерпнул горстку и высыпал её себе в штаны.

– Для мужской силы, – подмигнул я округлившему глаза яйцеголовому служке, который дежурил на крыльце. Юноша смутился и отвёл взгляд. Думаю, вскоре он испытает этот способ.

Благоухающий молитвенный зал с ослепительно белыми сводами был наполнен едва ли на восьмую часть. Служба Восхваления начнётся лишь поздно вечером, и сейчас тут находятся те, кто привык испрашивать благоволения Вышних перед началом дня. Жрецы в это время ещё отдыхают, и я имел возможность выполнить поручение Тюми без особых помех.

Приблизившись к конной статуе нужной мне Охотницы, я преклонил колено. Хм, а натурщица, с которой ваяли скульптуру, была очень даже ничего. В детстве я такого не замечал. Мне было необходимо добраться до её левой руки, обращённой ладонью вверх в изящном жесте. Так что я воздел испачканные пеплом руки и забубнил нараспев:

Радуйся вечно, Охотница с доброй добычей!

Радуйся, ты, полногрудая дева, мощная силой!

Радуйся, сам прародитель всех Буи, моряк негубимый!

Радуйтесь, Вышние в славе! О, даруйте полную блага

Светлую жизни тропу, мужской мой недуг прогоните

Прочь от меня, а душу к себе привлеките, очистив

Ум пробуждающим действом от нудных постылых томлений!

О, умоляю, подайте мне руку, стезю укажите

В царство заветной и пылкой любви! Да узреть мне

Семя благое, рождений же чёрного зла да избегнуть!

О, умоляю, подайте же руку, повейте мне ветром,

Что в сладострастия гавань доставит страдавшего много.

Радуйся, матерь желания, с добрым потомством!

Радуйся, стройная дева, богатая силой!

Радуйся, сам прародитель всех Буи, моряк негубимый!

Буи было устаревшим собирательным названием жителей Скъёла. Кроме анакитов, конечно же. А я, пожалуй, мог бы стать отличным поэтом, не будь это уделом придворных лакеев и бродячих трубадуров. Не вставая с колена, я принялся сладострастно целовать и гладить ногу изваяния, краем глаза заметив, что мои действия привлекли внимание. Затем я полез прямиком на коня, чтобы начать целовать обнажённую грудь Охотницы, то и дело кланяясь, насколько это вообще было возможно в такой неудобной позе. Верующие насторожились. Один торговец, видимо, решив, что является свидетелем особого проявления почтения к Вышним, начал неловко поглаживать стопу прелестной Ловицы с арбалетом. Взявшись обеими руками за нужную мне ладонь, я сделал вид, что облизываю мраморный палец. Это зрелище, как я и ожидал, оказалось не под силу никому из присутствующих, поэтому они отвернулись в замешательстве. Вложив заветный пакетик в руку статуи, я испустил благодарственный вздох, слез вниз, положил ещё пару поклонов и удалился, счастливо улыбаясь. Уверен, жрецы когда-нибудь удивятся новой благочестивой традиции.

Жизнь – замечательная штука, как ни крути! Правда, теперь-то уж мне точно потребуется ванна.

Глава вторая. Тюми

В опасных обстоятельствах человек способен стать невероятно чутким и сосредоточенным, готовым заметить любую мелочь. Так бывает с опытным охотником, когда к нему подкрадывается рысь, или с ветераном, чью спину из засады сверлит подлый взгляд. Все чувства обостряются, когда ты вот-вот натолкнёшься во мраке на то, с чем и при свете дня встречаться не захочешь. Каждый страх имеет свою природу и ощущается по-разному. Как говорил старший королевский гвардеец Тюми, бывший дозорный, в чьи виски седин добавил именно страх, а не старость, в схватке не боятся лишь круглые идиоты, хоть об этом и не принято говорить.

О происхождении единственного ученика Тюми было известно немногое. Знали лишь по некоторым слухам, что мальчишку со смешным именем привёз смертельно раненый в какой-то схватке благородный воитель. Чудом удерживая поводья и прикрывая собой дитя, он доскакал до Фоссы, и уже на подъезде к восточной стене рухнул наземь.

Долгие годы Тюми, а именно он был тогда в дозоре, старательно обходил эту историю стороной. Лишь однажды, сидя в таверне со своими побратимами, он изрядно захмелел, и поддался на уговоры. Не то, чтобы из него приходилось вытягивать слово за словом – рассказчиком Тюми был превосходным: порой и сам король слушал его вместо трубадуров. Да и если хватало дармового пива в праздничный день, то посетители, наслушавшись захватывающих историй почтенного воина, расходились уже далеко за полночь. Но это событие он больше старался не вспоминать.

Когда Тюми, повелев товарищам следить за постами, подоспел, поверженный всадник уже лежал замертво у края ячменного поля. Дозорный умел на глаз отличать жизнь от смерти – сражения дали ему навык не только убивать. Спешившись, он окинул рыцаря беглым взглядом, не забывая при этом поглядывать за хвойным подлеском невдалеке. Мужчина средних лет был явно не из местных – об этом свидетельствовал необычный доспех без герба и знаков различия. Умер он нехорошо – кто-то всадил ему сзади в шею две стрелы, чудом не задев позвоночника. На кольчатом полотне из серебристого металла имелось несколько отметин от других стрел. Удивительно, что они не пробили кольца. Тюми нахмурился – он не любил лук, считая, что оружие честного воина – это меч или топор. Лучников он не жаловал – любая чернавка способна дёргать за тетиву, дай ей только место у бойницы.

Встав на колено, дозорный осмотрел стрелы. Они имели одинаковое оперение и наконечники. Похоже, стрелок был один, причём неплохо снаряжённый. По крайней мере, он имел свои собственные тул и лук. В противном случае, речь бы шла о регулярной армии другой державы, но на миририкские эти стрелы были не похожи. Разве что предположить, что Ардис… да нет, не может быть. Эти выродки анакиты пользовались лишь арбалетами с облегчённым взводом. Устроить бы поход, да выжечь змеиное гнездо дотла – вот было бы дело! Но Совет старейшин – просто кучка бездельников. Эти ни за что не осмелятся на решительный шаг. Как говорится, горька участь старейшины – серебра много, а дел мало.

Размышления Тюми резко прекратились, когда он вдруг понял, что слышит то, чего быть не должно.

Дыхание.

Но не дыхание двух боевых лошадей, смирно стоявших рядом с хозяевами. Дозорный ощущал, как дышит человек. Тотчас до него дошло, что так было с той самой минуты, как он подъехал к мертвецу. Но душа покинула его тело раньше. Значит, этому есть разумное объяснение, даже если обладатель дыхания невидим. Выпустив нож из рукава, Тюми мягко крутанулся на месте. Уже темнело, и стены большого города на холмах подсвечивались рваными огнями.

Никого.

Он медленно обошёл лошадей, напряжённо вслушиваясь, затем резким движением обнажил свой меч и пригнулся. Чужое дыхание даже не сбилось. Может, это душа предателя, которого прокляли в веках? Тихо позвякивали сбруи, когда лошади нагибали шеи, пощипывая траву. Где-то, совсем рядом, пел сверчок. На стенах перекликалась стража. Всё-таки, кроме него и мёртвого тела здесь больше никого не было. Холодок пробежал по спине дозорного, но усилием воли он набросил на свой страх удила. Всему в мире имеется объяснение. Небо не падает на землю, стало быть, он разгадает эту загадку здесь и сейчас.

Вложив меч в ножны, Тюми с досадой вспомнил, что, занимаясь поисками невидимки, он не удосужился досмотреть лошадь павшего рыцаря. Дёрнув щекой, он подошёл к рысаку непонятной масти. Вокруг его шеи был намотан объёмный узел из каких-то плащей, тряпок и ещё непонятно чего. Чиркнув огнивом, дозорный рискнул зажечь масляный фонарик, притороченный к седлу своего скакуна. После чего, осторожно, чтобы не испугать животное светом, снова приблизился к нему.

Дозорному пришла в голову мысль, что убитый мог оказаться вором, укравшим нечто ценное, но не сумевшим уйти от погони живым. Тюми ещё раз осмотрел труп. Да нет. Крепкие руки с характерным следом от рукояти меча на ладони – этот человек привык воевать, а не красть. Благородные черты, не присущие подлецу, которых дозорный навидался за свою жизнь с лихвой. Рыцаря и в рванье опознаешь, а собаку хоть золотым гребнем расчеши – волком не станет.

Тюми вновь приблизился к рысаку, намереваясь снять всё барахло и увезти на нём тело неизвестного воина в город. По закону лошадь рыцаря принадлежала либо честному победителю, либо тому, кто её нашёл и позаботился о достойном погребении хозяина. А этот человек явно не заслужил того, чтобы быть брошенным на съедение волкам.

Дозорный поднёс нож к узлу, чтобы срезать его с лошади, но внезапно понял, что звук человеческого дыхания прекратился примерно с минуту назад. Причём, исходил он как раз изнутри этого самого узла. Тюми поставил фонарь на землю и лихорадочно размотал тряпки. Когда последний кусок ткани упал в ячмень, дозорный едва удержался от проклятия.

На шее лошади ничком лежал младенец.

Вернее, он был привязан к ней, подобно тому, как обматывают дерево, когда хотят вытащить лодку на берег. Вместе с ним к рысаку был прикреплён меч в ножнах из белой резной кости. Ребёнок не дышал. Оправившись от смятения, Тюми освободил дитя от пут и осторожно встряхнул его. Без толку. Разозлившись одновременно на свою тупость, на лучника, мёртвого рыцаря и всех Вышних, дозорный замотал головой и прошептал:

– Ну нет, парень, ты сегодня не умрёшь!

После чего он сотворил заклятие возвращения к жизни, которому его как-то раз научил Кьяртан, знакомый колдун: дважды дунуть уходящему в рот, затем пятнадцать раз надавить на место, где кончается живот и начинаются рёбра. Повторять, пока дух не вернётся в тело. Тюми потребовалось всего три повторения – ребёнок не успел уйти далеко.

Затем дозорный плюхнулся на землю, прижимая малыша к груди. Этот карапуз явно был счастливчиком, пережив дикую скачку, ливень стрел и удушение. Очевидно, его защищало сильное благословение. Вероятно, родительское. Возможно, всадник и был отцом мальчика. Тюми обратил внимание на упавший на землю меч. К ножнам был примотан кусок пергамента. Развернув его, он обнаружил надпись, выполненную старым письмом. Призвав на помощь всё, что он когда-либо узнал от колдуна и взмокнув от напряжения, дозорный смог кое-как прочитать:

«Арвэль, сын Симора».

Он не был уверен, что правильно определил звучание рун во втором имени, но и так сойдёт.

Теперь становилось понятно, кому предназначались все эти стрелы, в голове выстраивалось чёткое представление о том, что произошло. Рыцарь послужил живым щитом для мальчика. Не думая о себе, он увозил ребёнка прочь из места, где тому грозила гибель. Убийца, преследуя всадника, расстреливал его из лука. А когда смекнул, что со стрелами в шее далеко не ускачешь, то рассудил, что сбежавшиеся на кровь волки закончат начатое им дело. Или же убийца сейчас прячется в подлеске, и тогда… Впрочем, будь так, он уже утыкал бы Тюми стрелами, словно криддрикского дикобраза.

На этом месте своего рассказа бывший старший гвардеец короля вдруг замолчал. Не ответив на дальнейшие расспросы товарищей, он тяжело поднялся со скамьи и ушёл, покачиваясь, словно лиственница на ветру.

Он никогда не имел семьи, поскольку королевским гвардейцам запрещалось вступать в брак. Личная охрана короля не могла иметь слабых мест, на которые легко надавить. Будучи зоркими глазами и чуткими ушами своего государя, они были немы как рыбы, когда дело касалось монарших тайн. Эти люди ценились намного дороже золота, и попасть в их число было труднее, чем возглавить Совет старейшин. Гвардия, в отличие от всех остальных, получала жалованье непосредственно из рук самого короля. Эту должность нельзя было купить, ибо купленный охранник – слуга мёртвого короля.

Вступить в ряды гвардейцев было пределом мечтаний среди всего воинского сословия. Когда старшему дозорному было передано приглашение из королевского замка, он долго не хотел верить, что это не злой розыгрыш. За двадцать лет дальнейшей службы он увидел и услышал столько, что перестал доверять даже детям и старухам. Он был сообразителен от природы и хладнокровен со времён армейской службы. А дворцовые интриги и постоянное напряжение сделали его подозрительным и жёстким. Лишь одно согревало его зачерствелое сердце – мальчик, которого он на пару лет тайно отдал выкормить одинокой женщине, потерявшей дитя от сыпной болезни. Со временем Тюми понял, что есть лишь одна вещь на земле, которая не даёт ему утратить человеческий облик – отцовство. Прижимая спасённого ребёнка к себе, он ещё не знал, как будет действовать дальше, но дал себе зарок, что сейчас на его руках лежит малыш, из которого он сделает славного рыцаря. И в его честь впоследствии матери станут нарекать своих сыновей.

Глава третья. Арвэль

– А ну, пошли от меня, змеиное отродье!

Я проснулся весь в поту, размахивая руками. Сердце бешено колотилось, отдавая глухими ударами в голову. В моём сне я сражался с ордой каких-то уродцев в дурацких балахонах, но вместо меча у меня почему-то был слоновый хобот. Только крохотный. Понятно, что много я этим оружием не навоевал. Враги мерзко хихикали и бросались коровьими лепёшками. Наступив на одну из них, я потерял равновесие и упал на спину. Тогда вся толпа бросилась на меня, раздела донага и с улюлюканьем втолкнула в дверь кабака, наполненного полуголыми мужиками, чьи лица были разукрашены, словно у балаганных лицедеев.

Двое из них плотоядно оглядели меня и принялись с хохотом гоняться за мной. Бегал я как-то медленно и всё время натыкался на столы и стулья. Причём всякий раз, когда я не был достаточно расторопным, они лапали меня, словно женщину. Стало понятно, что весь кабак наполнен гадкими мужелюбцами, и мне несдобровать, если я не найду на них управу.

– Иди к нам, дорогуша, – взывали они, – не пожалеешь!

Я испустил отчаянный вопль и принялся в исступлении крушить полку с выпивкой, а посетители рукоплескали и делали ставки, кто из них одолеет меня первым. Кабатчик в кожаных ремнях поверх голого торса незаметно подкрался сзади и подло укусил меня за плечо. Я судорожно дёрнулся и порезался о разбитый кувшин. Кровь хлынула густым потоком, заливая всё вокруг. Тут на подмостки небольшой сцены поднялся женоподобный юноша с накрашенными глазами, и противным голосом запел:

Правда ль хочешь меня ранить?

Правда ли моих желаешь слёз?

Да, я желал. Но тут меня стошнило, и я проснулся с криком.

Надо бы спросить Кьяртана, нет ли у него колдовства помощнее, чтоб никогда не видеть такого. За всю жизнь я не испытывал подобного ужаса. Воистину, не было под восьмым солнцем для меня более пугающего, чем мужелюбство. Мои руки тряслись. Определённо стоило выпить, так что я привёл себя в порядок и, нервно жуя гвоздику, отправился в «Шестнадцатый стон», где собирались исключительно вояки. Гражданские туда носа, как правило, не совали.

Вот оно. Наконец-то суровые лица, украшенные боевыми шрамами, привыкшие проливать вражескую кровь. Тут я чувствовал себя в своей тарелке.

– Эй, Шустрый, давай сюда! – прохрипел долговязый Каури, махнув мне кожаной кружкой со своего любимого места у окна.