Эфиросфера: хранители бездны

Он лежал. Неподвижно. На ортопедической койке «Эрго-Стабил», образце медицинского совершенства Терра Конкордии — дорогом, технологичном и невыносимо жестком гробу для живых. На безупречно отглаженной простыне, источающей не запах дома, а стерильный холод окиси этилена и едкий озон после кварцевания. Тело ниже ребер — огромная, чужая, мертвая глыба. Тяжелая, как свинец. Холодная изнутри, несмотря на идеальные 22 градуса в палате, поддерживаемые беззвучным гулом кондиционера. Лишенная не только движения, но и самого ощущения себя. Лишь постоянная, тупая, выматывающая боль где-то в глубине, у основания позвоночника — вечный, неусыпный часовой у раздробленных позвонков Th10-Th11. Напоминание о цене. Цене победы. Цене жизни. Цене Марка.

Взгляд скользнул по знакомой палате. У панорамного окна, обрамляя захватывающий вид на бухту и океан, стояло инвалидное кресло последней модели «Атлант-Х» — технологический шедевр из углеволокна и полированного титана, обшитый мягчайшей кожей цвета воронова крыла. Рядом с ним, у стены, — терминал с голографическим проектором и плазменная панель, готовые заполнить комнату образами чужой жизни. Радио с цифровой настройкой. На стене — контрольная панель с мониторами его жизненных показателей, сейчас отображающими ровные зеленые линии. У койки — простой столик из светлого дерева, единственный предмет в комнате, не кричащий о технологиях. Из почти незаметных диффузоров в потолке струился навязчивый «Свежий бриз Окленда» — искусственная смесь океана, соли и чего-то цветочного, слащавая пародия на свободу. Все для комфорта. Все для того, чтобы забыть, что ты — узник собственного тела. Вечный постоялец этого стерильного, технологичного рая, пахнущего больницей под маской дорогого отеля.

Отчаяние висело в воздухе густым, удушливым смогом. Оно пропитывало стерильную чистоту, тяжелело на легких, смешиваясь с фальшивым запахом «свободы». Чувство вины — острыми, ржавыми осколками вонзалось в сознание. Солнечный луч, упорно бьющий в глаз, навеял воспоминания. Алексей закрыл глаза. Плац Академии Вооруженных Сил «Экскалибур». Ровные, как стрела, шеренги курсантов в темно-синих парадных мундирах с серебряными аксельбантами. Блестящие парадные сапоги, гул торжественной тишины, смешанный с запахом горячего асфальта и парафина. Он — в первых рядах, грудь распирает от гордости и счастья. На френче — тяжелый, холодный на ощупь знак об окончании с отличием. Рядом — Марк Деверо, его друг и товарищ с первых дней училища, с таким же знаком. Его лицо расплылось в широкой, бесшабашной улыбке. Маршал Вооруженных Сил Конкордии вручает назначения. Его и Марка — в самое элитное, самое закрытое подразделение: Силы Специальных Космических Операций (ССКО). Мечта сбылась. Только избранным курсантам «Экскалибура» открывалась эта дорога. И только им, оперативникам ССКО, вживляли в затылочную долю мозга на всю жизнь, без возможности извлечения, «Электронного Помощника» — боевой нейроимплантант. Не просто чип. Часть мозга. Голос в сознании. Холодный разум, слитый с твоим воедино.

Эйфория назначения еще бушевала в крови, когда он оказался в стерильной прохладе операционной Лаборатории Нейроинтеграции ССКО. Не страх, а жгучее нетерпение охватило его, пока он лежал на спине, пристегнутый к холодному креслу, похожему на стоматологическое, только сложнее. Над ним склонились маска и светильники. Амели Смирнова, техник-нейроинженер ССКО, ее глаза за увеличительными линзами микроскопа были сосредоточены и непроницаемы. «Расслабься, Браун. Рутинная процедура», — прозвучал ее голос, слегка приглушенный маской, но знакомый по академическим лекциям о нейроинтерфейсах. Легкий укол анестетика в шею. Холодок разлился под кожей. Потом — глухое жужжание нейрохирургического ротора, прорезающего кость черепа. Не больно, но очень странно, ощутимо. Чувство давления, вибрация, передающаяся в зубы. Запах озона и стерильного металла. Он смотрел куда-то в белый потолок, пытаясь отвлечься, думая о первом задании, о звездах, о том, как теперь он и Марк — часть элиты. Операция шла, время текло вязко. Перед началом он мельком заметил время на большом хронометре на стене: 14:30. Считалось, что стандартная имплантация занимает 30—35 минут.

Когда давление и жужжание прекратились, и Амели отодвинула микроскоп, ее глаза выглядели усталыми, но удовлетворенными. «Готово. Интеграция успешна. Добро пожаловать в ССКО по-настоящему, оперативник Браун». Он ощущал легкое головокружение, слабость, но радость переполняла. Его взгляд машинально скользнул к хронометру. Цифры светились: 15:30. Час? Мелькнула первая искра недоумения. Не тридцать пять минут, а целый час.

«Почему так долго?» — спросил он, пытаясь приподняться, но мягкая, настойчивая рука Амели Смироновой удержала его в кресле.

Амели уже снимала перчатки, ее голос был ровным, профессиональным: «Твой случай, Алексей. Нейрофизиология немного… нетипична. Потребовались дополнительные тесты интеграции, калибровка под твои биоритмы. Все в рамках протокола, просто дольше обычного. Ничего критичного». Она кивнула, словно ставя точку. Тогда, опьяненный успехом, он легко проглотил объяснение. Доверие к системе, к ее компетентности было абсолютным. Лишние двадцать пять минут? Сущая ерунда на фоне открывающихся возможностей. Он улыбнулся сквозь слабость, ощущая крошечный, неощутимый пока холодок в затылке — присутствие «Афины». Его ключ к новому уровню.

Но эта радость, яркая и жгучая, длилась лишь мгновение в памяти. Реальность выдернула его обратно. Сюда. В эту койку. Где он — инвалид. Сломанный инструмент, забытый в дорогом футляре. Где единственный голос в голове — это голос «Афины». Те самые лишние двадцать пять минут… — мысль пронзила нынешнюю апатию, как раскаленная игла.

Воспоминание длилось мгновения, но боль и ярость, вызванные им, сжали виски стальными тисками. Солнечный луч в глазу вспыхнул ослепительно белым, сливаясь с тупой, знакомой болью в спине в одну невыносимую волну. Сознание поплыло, потемнело, и мир провалился в беззвучную, беспамятную пустоту.

Его разбудило легкое, осторожное прикосновение к плечу. «Алексей?» — тихий, ласковый голос. Он открыл глаза, помутневшие от недавнего забытья. Над ним склонилась знакомая санитарка, Мария. Ей было лет тридцать, не больше. Гладко убранные под безупречную косынку каштановые волосы, чистое лицо без следов усталости, но с выражением спокойной, почти хирургической сосредоточенности. «Пора, милый».

Пора. Слово, как ключ, открывало дверь в ежедневный ад ритуалов. Алексей почувствовал, как его тело, неподвижное ниже ребер, напряглось сознанием, предвидя неизбежное. Раньше, в первые месяцы после катастрофы, в это слово вкладывался целый вулкан стыда. Застывший в оцепенении, унизительный, сжигающий изнутри. Вспоминал, как впервые ощутил себя не человеком, а объектом. Куском мяса на столе холодного исследователя. Когда молоденькая медсестра, стараясь не смотреть ему в глаза, снимала испачканное белье. Когда её пальцы в стерильных перчатках касались его тела, выполняя гигиенические процедуры, а он лежал, стиснув зубы до хруста, глядя в потолок, стараясь раствориться в нем, исчезнуть.

Горячие волны стыда накатывали одна за другой, смешиваясь с горечью бессилия. Он кричал внутри. Кричал от ярости и унижения. Но снаружи — лишь мертвая неподвижность и учащенное дыхание. Он чувствовал себя овощем. Овощем с мозгом. Огурцом в корзинке, который моют, переворачивают, обслуживают. Лишенным воли, достоинства, даже права на стыд. Казалось, это чувство, эта пытка будет длиться вечно.

Но вечность оказалась растяжимым понятием. Месяцы превратились в годы. Стыд не исчез. Он… стерся. Выцвел. Стал частью пейзажа, как боль в спине или запах антисептика. Как фоновая радиация его нового существования. Острота притупилась, оставив после себя тупое, апатичное принятие. Он больше не сжимался внутренне при звуке катящейся тележки с принадлежностями для ухода. Не избегал взгляда Марии. Он просто… был. Тело — это уже не он. Это сосуд, требующий обслуживания. Машина, которую нужно чистить, смазывать, заправлять. Стыд заменился отстраненным наблюдением за процессом, как за работой автомата на заводе. Овощ? Да. Но даже овощ привыкает к солнцу и поливу.

День начался, как всегда, с ритуала очищения. Мария с привычной ловкостью и невероятной, отточенной до мелочей тщательностью приступила. Холодный спиртовой тампон коснулся кожи живота вокруг аккуратного пластикового клапана гастростомы. Запах антисептика резко перебил на миг искусственный «бриз», вернув его в реальность больничных стен. Она бегло взглянула на проекцию его основных жизненных показателей на мониторе на стене, убедившись, что все маркеры в зеленой зоне. Ее пальцы легонько коснулись его груди и руки, проверяя плотность прилегания тонких, гибких, беспроводных биосенсоров. Потом осторожно перевернула его на бок — ритуал профилактики пролежней. Обездвиженное тело было тяжелым, чужим, но ее руки, сильные от многолетней работы, справлялись уверенно. Прохладная мазь, легкий массаж костных выступов — крестца, бедер, лопаток. Но Мария не ограничивалась только зонами риска. Ее руки, сильные и уверенные, работали методично, без лишней нежности, но и без грубости. Она разминала мышцы спины, плеч, рук — тех мест, что еще сохранили чувствительность и тонус. Потом перешла к ногам. Мертвый груз. Ее пальцы глубоко продавливали холодную, вялую плоть ягодиц, бедер, икр, стоп. Она разминала суставы, которые никогда больше не согнутся по его воле. Профессионально. Досконально. Без смущения, без отвращения. Как механик обслуживает сложный агрегат. Эта полная, обезличенная обработка его бесполезной плоти была, пожалуй, самым унизительным моментом. Он был пассивен, тело — чужая ноша, которую переворачивали, поднимали, обслуживали. Мысли плыли в тумане остатков сна и вечной, глухой боли. Его руки, лежащие поверх одеяла, сжались в кулаки, потом разжались — единственное подвластное ему движение, символ тщетности. Когда требовалось его перемещение или сложный уход, приходили другие — одна или две санитарки. И тогда он иногда ловил сдавленное хихиканье, обрывок чужого разговора, или ему это только казалось сквозь призму унижения.

Затем пришла тележка с питанием. Мария достала бутылочку с густой, бежевой жидкостью — питательной смесью для основного насыщения. «Сейчас поедим, Алексей», — сказала она, подключая трубку питания к клапану на его животе. Знакомое, глухое давление внутри, холодный поток смеси, заполняющий желудок. Безвкусно. Функционально. Мониторы монотонно пикали, отсчитывая пульс, давление, насыщение крови кислородом — зеленые цифры на черном фоне, свидетельствующие, что биологическая машина функционирует в штатном режиме. Он машинально поднес руку к животу, почувствовав пластик клапана под пальцами — контрольный жест, проверка реальности.

Время текло как густой сироп. Солнечный луч, что так жестоко разбудил его, давно сместился, превратившись в жаркий поток, наливавший комнату золотым светом полудня, который лишь подчеркивал стерильную пустоту его существования. Шум океана за окном сливался с гулом кондиционера в неразличимый фон.

Когда за окном небо начало розоветь, окрашивая горизонт в пастельные тона, дверь открылась снова. Вошли двое санитаров — крепкие, безликие мужчины в белых комбинезонах. «Пересаживаем, Алексей», — произнес один из них ровным, лишенным эмоций тоном. Действия были отработаны до автоматизма. Один санитар скользнул рукой под спину и шею, другой — под бедра и колени. «Раз, два» — невесомый, но мощный рывок, и его тело, мертвенно-неподвижное ниже ребер, оказалось перенесенным с жесткой койки на мягкую кожу «Атланта-Х». Кресло слегка амортизировало под весом. Сервоприводы тихо вздохнули и загудели, подстраивая контуры сиденья и спинки под его парализованное тело, обеспечивая идеальную, но чуждую поддержку. Его лицо оказалось обращено к огромному окну. Он инстинктивно схватился руками за подлокотники, ощущая гладкий, прохладный материал — хоть какая-то иллюзия контроля.

Через несколько минут вернулась Мария, подкатывая к креслу мобильный столик. На нем стояла небольшая глубокая тарелка с теплой, чуть пахнущей ванилью овсяной кашей и ложка с утолщенной, удобной для захвата ручкой из мягкого термопластика. Рядом — крошечная чашечка с прозрачной сывороткой.

«Ваш обед, Алексей», — сказала она спокойно. — «Доктор Перов подтвердил — пока вы в кресле и стабильны, можно».

Алексей кивнул, не отрывая взгляда от ложки. Этот простой кусок пластика был сейчас важнее вида на закат. Он медленно, преодолевая легкое дрожание в предплечье, протянул руку. Пальцы обхватили ручку. Холодный пластик. Вес. Его движение. Он зачерпнул немного каши, сосредоточившись, словно наводя прицел на особо сложную мишень. Поднес ко рту. Теплая, чуть сладковатая масса коснулась языка. Вкус. Настоящий. Не безликая смесь из трубки. Он проглотил. Маленькая победа. Сегодня он не овощ. Сегодня он ест сам. Каша была пресной, диетической, но для него это был нектар. Он взял ложку сыворотки — чуть солоноватой, прохладной. Каждый глоток давался усилием, требовал концентрации. Капля упала на нагрудник. Он стиснул зубы, заставил мышцы подчиниться. Он доел почти все. Остатки Мария убрала без комментариев. Этот ритуал — один раз в день — он выбил у администрации криками, угрозами, унизительными просьбами. Это было его требованием, его крохотным островком человечности в море беспомощности. Чтобы руки помнили. Чтобы рот помнил. Чтобы мозг не забывал окончательно: он еще человек. Не мешок с костями и имплантом в затылке.

За стеклом бушевал закат. Солнце, огромное и кроваво-красное, садилось прямо в океан, окрашивая воду и небо в оттенки меди, старого вина и расплавленного золота. Широкие окна горели, как гигантские витражи ада.

Но Алексей видел не это. Сидя в кресле, ощущая мягкий, но неживой комфорт «Атланта», он видел ледяную, беззвучную пустоту у колец Сатурна. Шум прибоя за толстым стеклом слился с тихим гулом сервоприводов кресла в аккомпанемент воспоминаниям. Бой на станции «Гарпия» накатывал с новой силой, обретая пугающую четкость под аккомпанемент этого стерильного заточения.

Коридор Альфа-7 ревел адской симфонией уничтожения.

Воздух, вернее, его жалкие остатки, дрожал от грохота выстрелов; вибрация гулом передавалась сквозь броню скафандра «Ворон» прямо в кости, в зубы, отдаваясь глухим звоном в черепе. Свинцовый ливень и ослепительные, режущие глаза до боли вспышки плазмы рвали пространство на части, заполняя его едким дымом, ливнем искр и звенящими, как бешеные шершни, осколками. Алексей прижался спиной к выступу обшивки, ощущая холод металла сквозь броню; его сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки.

На визоре мелькали траектории, приоритетные цели, расчеты угроз — холодный, безостановочный поток данных на Sol Script, льющейся прямо в сознание через имплант. Не в уши — в самую ткань мысли, окрашивая восприятие реальности. Беззвучный, но ясный шелест — голос «Афины». Его боевого нейроимпланта. Вживленного в затылочную долю, навсегда сросшегося с нейронами. Она была не инструментом. Она была частью его, его вторым зрением, его тактическим сознанием.

Пространство вокруг Алексея жило и перекраивалось «Афиной» в реальном времени. Сектора, обозначенные лаконичными буквенно-цифровыми кодами на Sol Script — *Альфа-7, Бета-3, Гамма-2* — мерцали на визоре и в его восприятии, как призрачные границы. Эти метки не были статичны. Они дышали, перемещались, трансформировались вместе с его движением и изменением обстановки. Вот он рванул за угол разрушенного коридора — и сектор «Альфа-7», бывший эпицентром боя секунду назад, мгновенно растворился, уступив место новому, «Дельта-1», который теперь зиял перед ним как зев опасности. Старые, отыгранные или потерявшие актуальность цели и зоны стирались без следа, освобождая поле восприятия. Новые угрозы — только что выскочивший из люка пират, замаскированный огневой пункт за баррикадой из обломков — мгновенно обретали свои кроваво-красные метки и приоритеты, врываясь в его сознание с четкостью приказа. «Афина» не просто показывала карту — она ее непрерывно переписывала, оставляя только ту информацию, которая была критически важна здесь и сейчас, обеспечивая кристальную, безжалостную фокусировку на выживании и выполнении задачи. Это был не интерфейс — это был живой, адаптивный слой реальности, наложенный поверх хаоса боя его собственным электронным мозгом.

Над легкой, но прочной броневой оболочкой скафандра «Ворон» работал боевой экзоскелет «Корсар» — его вторая кожа, его стальные мышцы. Он чувствовал его лязг при каждом микро-смещении, глухое урчание сервоприводов в бедрах, шипение пневматики в суставах при резких движениях. Экзоскелет не делал его неуязвимым танком, но давал силу прыжка, скорость реакции, выносливость, недоступную обычному человеку. И рядом — Марк. Позывной «Гранит». В таком же скафандре «Ворон» и таком же экзоскелете «Корсар». Он был чуть впереди, за другим, уже изрешеченным укрытием. Алексей видел его позу — готовность к прыжку, напряжение стальных мышц его собственного «Корсара». На визоре Алексея всплыло предупреждение «Афины» на Sol Common, окрашенное в тревожный желтый, проецируемое прямо на сетчатку: *«Сектор Gamma-2. Высокий риск. Обходной маневр рекомендован. Вероятность успеха 32%«*. Марк, несомненно, получил аналогичное указание от своего импланта.

Но Марк не слушал. Он никогда не слушал. Его голос, хриплый от адреналина, прорвался в общий канал, звуча в гермошлеме как сквозь вату: «Зет, прикрой! Выдавлю этих ублюдков как клопов!» И прежде чем Алексей успел рявкнуть: «Стой, черт возьми!» — «Гранит» рванул вперед. Лихая, почти самоубийственная атака. Экзоскелет «Корсар» над скафандром «Ворон» с громким лязгом сервоприводов и шипением сжатого воздуха выбросил его из-за укрытия. Марк несся сквозь завесу огня; его выстрелы били точно в щели пиратских укрытий, выжигая намертво. Двое пиратов, застигнутые врасплох его безумным напором, вспыхнули короткими, жестокими факелами. «Цели нейтрализованы», — констатировала «Афина» в сознании Алексея на Sol Common, но ее голос звучал как далекое эхо под оглушительный грохот боя.

Марк увлекся. Он рванул глубже, к следующему перекрестку, игнорируя новое, уже кроваво-красное предупреждение на визоре Алексея о смертельном перекрестном огне из бокового тоннеля. «Афина» Алексея уже проецировала оптимальную траекторию прикрытия; силовые линии прицела ложились на угрожающие позиции. Но было поздно. Пиксели угроз загорелись алым.

«Гранит», стой! Перекрестный! — крикнул Алексей, но знал — Марк не послушает. «Высокая угроза! Рекомендую удержание позиции!» — гласил текст «Афины» на Sol Script на визоре и ее ровный предупреждающий голос.

Алексей игнорировал рекомендацию. Он должен, нет, обязан прикрыть товарища. Марк! Не туда! — мысль ударила, как ток. Его тело среагировало раньше сознания. Экзоскелет «Корсар» с резким лязгом суставов и шипением пневматики рванул его вперед, из-за укрытия. Он не думал о протоколах, о вероятностях. Он видел друга, несущегося навстречу гибели. Его «Корсар» мощно оттолкнулся от пола, послав его в длинный прыжок через открытое пространство, к флангу Марка, чтобы прикрыть его от угрозы из бокового тоннеля. «Критический риск!» — мигнуло на визоре. Его не волновало.

«Гранит! Прикрываю! Фланг слева!» — рявкнул он в общий канал, уже видя на визоре пикеты врагов, высовывающихся из темного зева бокового коридора.

Марк, услышав, резко развернул свой «Корсар»; его экзоскелет с грохотом перераспределил вес. Он был открыт. На мгновение. Всего на долю секунды. Но этого хватило.

Алексей видел все. Видел, как из темноты бокового тоннеля вырвались две ярко-оранжевых вспышки плазменных винтовок. Видел, как первый заряд ударил Марка в бок, туда, где бронепластины скафандра «Ворон» стыковались с экзоскелетом «Корсар». Раздался негромкий, хлюпающий звук сквозь шум боя — звук пробитой брони и испаряющейся плоти. Видел, как Марка дернуло от удара; его экзоскелет завизжал перегрузкой. Видел, как второй заряд ударил прямо в центр визора «Ворона» с оглушительным металлическим скрежетом и треском ломающегося поликарбоната. Визор превратился в паутину трещин.

Нет! — мысль Алексея была немым криком. Он был уже рядом; его «Корсар» готовился к жесткой посадке рядом с дрейфующим телом друга. Он видел глаза Марка за разбитым визором. Остекленевшие. Пустые. Уже ничего не видящие. Сердце Алексея сжалось так сильно, что дыхание перехватило, будто гигантская рука изо льда сдавила грудную клетку до хруста. Прости… Брат, прости…

Но прежде чем волна парализующего горя могла накрыть с головой, в мозгу ударил другой холод. Чистый, безэмоциональный, всесокрушающий. «Афина». Ее присутствие ощущалось как ледяной вихрь в затылке, прямо в месте вживления. На визоре, поверх клубов дыма и ослепительных вспышек, вспыхнул путь. Прямой. Сквозь самую гущу ада. Мимо дрейфующего тела Марка. Вглубь коридора, к тускло мигающему, как маяк ада, индикатору шлюза «Гамма». Маршрут горел кроваво-красным на Sol Script, помеченный пиктограммами смертельного риска. Но рядом — холодные, неумолимые цифры: Вероятность прорыва к цели: 87%. Вероятность спасения заложников: 91%. Оптимально. Его собственная ярость, его горе, его отчаяние увидели этот путь. И «Афина» лишь подлила масла в огонь. Острая, жгущая игла в вене — выброс адреналина и норадреналина, превращающие нервы в сталь. Прилив неестественной, кристальной ясности, замедляющий субъективное время до капель. Приглушенный, непрерывный шелест в сознании — поток прогнозов движения целей, тепловых следов, траекторий снарядов на Sol Common.

Пираты выскакивали из-под обломков, из дымовых завес — искаженные тени в рваных скафандрах. Алексей не думал. Его тело, вымуштрованное годами адских тренировок и ведомое подсказками «Афины», реагировало со скоростью мысли, его «Корсар» лязгал и шипел, усиливая каждый рывок. Короткая очередь. Точечный выстрел. Скафандры вспыхивали короткими, беззвучными в вакууме солнцами, оставляя лишь клубящийся мусор. «Афина» не двигала его рукой. Она подсвечивала точку прицеливания — микрощель в броне на сгибе локтя, уязвимый стык шлема. Она проецировала траекторию уклонения — резко вправо, за полуразрушенную энергопанель, сейчас. Он выбирал этот вариант инстинктивно, и его мускулы сжимались, посылая его в обозначенную безопасную зону за долю секунды до того, как туда впивался ливень раскаленного свинца. Он был бритвой, а «Афина» — точильным камнем безупречной точности и прицельной сеткой абсолютной смерти. Последний пират у самого шлюза «Гамма», широко раскрыв рот за забралом в немом крике, что-то яростно орал в комлинк, отчаянно пытаясь попасть в летящую тень смерти. Алексей не видел его лица, не слышал крика. В визоре мигнула алая метка — основание шеи, чуть выше броневого воротника. Плазменный заряд вырвался почти рефлекторно, по предложенной траектории. Голова превратилась в мгновенно рассеивающееся облако раскаленного газа и темных обломков; туловище дернулось в немой пляске агонии.

Глухой, металлический лязг магнитов сапог «Корсара», отдавшийся эхом в гермошлеме. Алексей примагнитился к холодному корпусу шлюза «Гамма». Пальцы, движимые мышечной памятью и электронными импульсами, взламывали код. Шлюз распахнулся с шипящим, долгим выдохом остатков атмосферы, унося с собой клочья дыма. Внутри крошечного отсека, прижавшись друг к другу, как перепуганные птенцы в разоренном гнезде, сидели трое в потрепанных, лишенных опознавательных знаков скафандрах. Ученые. Их шлемы резко повернулись к нему. Глаза за толстыми стеклами забрал — огромные, налитые животным ужасом, в которых вдруг вспыхнула дикая, почти невероятная надежда. Зеленые галочки и строчки биометрических данных на Sol Script всплыли на визоре Алексея: «Заложники идентифицированы: д-р Арьян, проф. Чен, д-р Вольф. Жизненные показатели: стабильны». Беззвучный, но отчетливый сигнал «Афины» на Sol Common в сознании: «Задача: Спасение. Статус: Выполняется».

Голос Алексея, когда он заговорил, был чужим, ржавым, будто рвал горло изнутри: «За… мной. Быстро». Жест рукой — резкий, не терпящий возражений. Ученые, цепляясь за поручни, толкаясь в немой панике, поплыли наружу, в дымящийся, усеянный искореженным металлом и темными, застывшими сферами жидкости коридор. Задание выполнено. Спасены… Мысль была плоской, пустой, как безвоздушное пространство за бортом. Напряжение в мышцах, державшее его стальной пружиной, чуть ослабло. На визоре замигала зеленая пунктирная линия — «Афина» уже проецировала маршрут к точке эвакуации «Дедал». Казалось, ад позади. Можно выдохнуть. Хотя бы мысленно. Его «Корсар» тихо урчал сервоприводами, переводя дух.

Именно в этот миг, когда адреналиновый прилив начал отступать, оставляя после себя дрожь в пальцах и кислый, медный привкус страха во рту, когда они уже бежали к открывающейся рампе спасательного модуля — мир взорвался.