- -
- 100%
- +
Макс спрятал Ключ за пояс и поднялся. Движение было медленным и осторожным, он не хотел будить остальных раньше времени. Мышцы отозвались тупой, пульсирующей болью. Таймер на старом мониторе в углу всё ещё тикал, отсчитывая время до очистки кэша. Макс подошёл ближе и вгляделся в мерцающие цифры.
Чуть больше четырёх суток. Потом Система запустит каскадную очистку сектора, и этот бункер, их единственное убежище, превратится в такую же серую заливку, как весь остальной мир за стальной дверью. Они должны что-то решать.
Макс повернулся к группе. Свет от свечи выхватывал из тьмы фрагменты лиц, рук, оружия. Он сделал глубокий вдох.
— Подъём, — сказал Макс.
Голос прозвучал негромко, но в абсолютной тишине бункера он разнёсся, как удар колокола. Элиза открыла глаза мгновенно, ни следа сонной заторможенности, ни одного лишнего движения. Она просто подняла голову и посмотрела на Макса. Олди заворочался, издал глухой, утробный звук, похожий на рычание потревоженного зверя, и сел, потирая виски. Каспиан и Мирабель проснулись медленнее, они цеплялись за сон, как за последний островок комфорта, но реальность бункера была слишком грубой, чтобы позволить им забыться.
— Сколько у нас времени? — спросила Элиза, с усилием поднимаясь на ноги. Её голос прозвучал тихо, почти беззвучно.
— Около ста часов, — ответил он. — Может, меньше. Система ускорит процесс, если зафиксирует новую активность наверху, а она её зафиксирует, будьте уверены.
Тишина, повисшая после этих слов, казалась тягучей, как старая патока. Первым её нарушил Олди.
— Сто часов — это не срок, — произнёс он, обводя взглядом бункер. — И что же мы собираемся делать? Выходить наверх, где нас через минуту превратят в пепел?
— Нужно что-то решать, — твёрдо сказал Макс. — Либо мы идём наверх и надеемся на чудо, либо ищем другой выход. Третий вариант — остаться здесь и ждать, пока Система завершит очистку.
Олди усмехнулся.
— В таких бункерах всегда есть второй выход. Это аксиома. Никто не станет замуровывать себя в бетонном мешке без запасного хода. Правила военной инженерии, Макс, я сталкивался с подобными схемами.
— Мы уже всё осмотрели вчера, — тихо возразил Каспиан. Он стоял у дальней стены, прислонившись плечом к шкафу с маркировкой «ОЗК — не вскрывать». Голос его звучал устало, даже апатично, но в нём читалось упрямство человека, который перепробовал всё и не хочет разочаровываться снова.
Макс перевёл взгляд на него, потом на стеллажи, тесно составленные вдоль северной стены. Они были старыми, сваренными из толстого железа, и доверху завалены ящиками с маркировкой, которую время превратило в нечитаемые пятна.
— Каспиан прав, мы осматривали бункер вчера, — медленно сказал Макс, потирая переносицу. — Но мы осматривали так, как люди, которые уже мысленно простились с жизнью, а я хочу, чтобы мы осмотрели как люди, которые собираются выжить. Должен быть второй выход или подземный ход. Иначе, зачем строить этот бункер с такими толстыми стенами и системой жизнеобеспечения? Это убежище, а не гробница.
— Тогда чего мы ждём? — Олди первым шагнул к стеллажам. Арматура в его руке глухо звякнула о железную ножку. — Отодвигайте.
Они работали молча, даже не переглядываясь. Элиза принялась вытаскивать тяжёлые ящики, с которых сыпалась рыжая пыль. Каспиан с натугой отодвинул крайний стеллаж, и железные ножки противно завизжали по бетону, оставляя за собой белесые царапины. Макс и Олди вдвоём сдвинули среднюю секцию, она оказалась на удивление тяжёлой, будто намертво прикипела к полу.
Когда третий стеллаж отъехал в сторону, открылось пространство стены, которого они вчера не заметили. В тусклом свете свечи проступила дверь. Неприметная, сливающаяся с бетоном, серая, без ручки, без замка, без всякой фурнитуры. Единственное, что выдавало её присутствие, — тончайшая, почти неразличимая щель по периметру.
— Чёрт… — выдохнул Каспиан. — Я вчера отодвигал ящики на этом стеллаже и смотрел прямо на эту стену.
Макс подошёл вплотную, провёл ладонью по холодной поверхности.
— Бесшовная дверь, противогазовая защита. Герметичный контур. Такие ставили только на выходы в автономные тоннели.
Олди усмехнулся, на этот раз шире, с настоящим, пусть и мрачным, торжеством.
— Я же говорил, в бункере всегда есть второй выход.
Они навалились на дверь все вместе. Сначала она не поддавалась, казалось, кто-то с той стороны намертво закрутил внутренние засовы, но после третьей попытки, когда Олди с размаху ударил по ней ногой, дверь хрустнула и с тяжёлым, утробным вздохом открылась. Пахнуло сыростью и холодом.
За дверью открылась узкая шахта. Кирпичные стены, местами осыпавшиеся, и металлические ступени, круто уходящие вниз, во тьму.
Элиза перевела дыхание и тихо спросила:
— Туда?
Макс кивнул, не отрывая взгляда от провала.
— Туда. Теперь это наш единственный путь. Но прежде чем мы ступим туда, запомните три правила.
Он выдержал паузу, давая словам осесть в тишине.
— Первое: мы не знаем, что находится под нами. Я слышу механический гул, чувствую резонанс Ключа, но я не могу гарантировать, что внизу безопасно. Там может быть что угодно, от старого склада до гнезда Искажённых. Мы идём вслепую.
— Второе: внизу, скорее всего, не будет света. Совсем. Система не отрисовывает этот сектор. Надеяться можно только на то, что мы возьмём с собой.
Он подошёл к углу, где ещё вчера они отложили небольшой герметичный контейнер с полустёртой маркировкой «Аварийный набор. Освещение». Внутри лежали два десятка плотных, коротких цилиндров, покрытых обмоткой, пропитанной неизвестным составом, густым, маслянистым, с резким запахом, который не выветрился за двести лет. Макс взял один цилиндр, подошёл к горящей свече и поджёг его. Факел вспыхнул ровным, маслянистым пламенем, без дыма, без копоти. Свет отбросил на стены длинные, дрожащие тени.
Он поджёг второй и протянул его Олди.
— Каждый возьмёт по два, и зажигать будем по два. Остальные оставим здесь, на случай, если придётся вернуться, берегите их. Этого света хватит часа на три, может быть, чуть больше. За это время мы должны найти выход.
— Третье, — сказал он, поднимая свой факел выше. — Мы не разделяемся. Ни при каких обстоятельствах. Что бы вы ни увидели, что бы вы ни услышали, вы остаётесь в поле зрения друг друга. В Пустоши одиночество — это смерть. Здесь, внизу — тем более.
— Есть вопросы?
Вопросов не было.
— Хорошо. Олди, ты идёшь замыкающим, на тебе контроль тыла. Если услышишь что-то позади, говори сразу, не жди подтверждения. Элиза, ты рядом со мной. Каспиан и Мирабель — в центре, держитесь вместе.
Он повернулся к тёмному проёму, который вёл в шахту. Свет факелов выхватил из тьмы грубые каменные ступени, уходящие вниз.
Макс опустился на колени и прижал ладонь к холодной поверхности. Резонанс Ключа усилился. Мерная, ритмичная вибрация, похожая на сердцебиение гигантского механизма спящего под землёй, шла снизу. Макс закрыл глаза и попытался «увидеть» структуру того, что находилось под ними. «Взгляд» не мог проникнуть сквозь толщу бетона, она была слишком плотной, слишком реальной, но он чувствовал пустоты. Лабиринт коридоров, комнат, технических шахт, уходящих вниз на неизвестную глубину.
— Ты видишь что-нибудь? — спросила Элиза, опускаясь рядом с ним на корточки. Её голос был спокойным, но Макс чувствовал напряжение в её золотой нити, она вибрировала на частоте готовности.
— Нет, — ответил он. — Но я надеюсь, Ключ покажет.
Он поднялся и оглядел группу. В свете факелов их лица казались вырезанными из тёмного дерева, грубые, угловатые, без той идеальной симметрии, которую Система накладывала на всех своих граждан. Но в этой грубости была правда. Они больше не были файлами, не были строками кода, они были людьми — испуганными, израненными, но живыми.
— Начинаем спуск, — сказал Макс.
Он шагнул первым.
Металл ступени отозвался глухим звоном, который эхом прокатился вниз по шахте и затих где-то далеко, на глубине, которую невозможно было измерить.
Спуск начался.
Шахта изгибалась, следуя контурам какой-то древней геологической формации, о которой не знала даже Система. Стены сужались и расширялись, создавая эффект дыхания: казалось, сама земля сжималась и разжималась вокруг них, медленно, неумолимо, как мышцы спящего гиганта. Свет факелов выхватывал из темноты странные детали: вмурованные в камень кабели, которые уходили в неизвестность; старые клеммные коробки с надписями на языке, которого не было в системных архивах; массивные чугунные вентили, покрытые многолетней ржавчиной.
Макс считал ступени. Тридцать. Семьдесят. Сто. Температура падала с каждым шагом. Холод здесь был другим, не таким, как в Пустоши, где он был частью системной текстуры, а настоящий подземный холод, который забирался под одежду. Воздух становился всё более тяжёлым, пропитанным запахом сырого камня и старого металла.
На сто двадцать первой ступени он остановился.
Перед ним была дверь.
Она была встроена прямо в каменную стену шахты — массивная, стальная, с тяжёлыми петлями и колесом шлюзового механизма. Никаких признаков питания, никаких сенсорных панелей, никаких системных идентификаторов. Только голый металл и шестигранное отверстие в середине. Макс поднёс факел ближе и разглядел на поверхности двери гравировку, те же символы, что и на клеммных коробках выше, но более крупные, вырезанные глубоко и уверенно.
— Что там написано? — спросила Элиза. Она стояла на две ступени выше, сжимая револьвер в правой руке.
— Не знаю, — ответил Макс. — Этого языка нет в системных архивах. Но я видел похожие символы в старых книгах моего отца. Это до системный, ему больше двухсот лет.
Он провёл ладонью по холодной стали. Резонанс Ключа достиг максимума, вибрация была настолько сильной, что её чувствовали даже остальные. Олди, стоявший выше, присвистнул.
— Эта штука хочет, чтобы её открыли, — сказал он. — Не тупи, Протоколист, доставай свой Ключ.
Макс медлил. Он сканировал дверь, но не находил никаких следов системного кода: ни ловушек, ни сигналов, ни датчиков. Дверь была абсолютно чиста, и всё же что-то в ней вызывало у него тревогу. Не страх, а, скорее, инстинкт, который он развил в Министерстве Порядка, разбирая сотни отчётов и выискивая несоответствия, способные погубить целые департаменты.
Он достал Ключ.
Шестигранная головка идеально вошла в углубление в центре шлюзового колеса. Макс повернул рукоять. Сначала медленно, преодолевая сопротивление ржавого механизма, затем быстрее, чувствуя, как внутри двери проворачиваются массивные шестерни. Скрежет был оглушительным в тишине шахты, он прокатился вверх и вниз, отражаясь от каменных стен, и затих где-то вдалеке.
Дверь открылась.
За ней был огромный, гулкий зал, уходящий в темноту настолько глубоко, что свет факелов не достигал его дальних стен. Пол был выложен из того же матового металла, что и люк на поверхности, и он вибрировал от работы гигантских механизмов, спрятанных где-то под ним. В центре зала возвышался цилиндр — колоссальная конструкция диаметром не менее десяти метров, уходящая в потолок и в пол одновременно. Цилиндр был покрыт трубами, кабелями, манометрами и вентилями, которые образовывали сложный, почти органический узор, и он светился.
Не системным светом, а тёплым, золотистым свечением, исходящим изнутри. Это был свет настоящего огня, скрытого за толщей металла и стекла. И в этом свете Макс увидел надпись, выгравированную на медной табличке у основания цилиндра. Надпись была сделана на том же до системном языке. Под этой надписью располагался небольшой экран, на котором светилось сообщение на языке Системы:
РЕАКТОР НУЛЕВОГО ЦИКЛА СТАТУС: АКТИВЕН. ВРЕМЯ РАБОТЫ: 212 ЛЕТ 4 МЕСЯЦА 17 ДНЕЙ ВНИМАНИЕ: ОБЪЕКТ ВНЕ ЮРИСДИКЦИИ. ПРОТОКОЛЫ СИСТЕМЫ НЕ ПРИМЕНЯЮТСЯ
Макс опустил факел. Его разум Протоколиста, холодный, аналитический, привыкший раскладывать реальность на составные части, на мгновение замолчал. Потому что то, что они нашли, не должно было существовать. Реактор, работающий двести двенадцать лет без обслуживания, без подключения к системной сети, без единого байта управляющего кода. Реактор, который был построен до Системы, до Великой Прошивки, до того, как мир превратился в стерильную симуляцию.
— Что это? — прошептала Элиза. Её голос был полон священного ужаса, который испытывает человек, впервые столкнувшийся с чудом, не предусмотренным никакими протоколами.
— Это ответ, — медленно произнёс Макс. — На вопрос, который Система пыталась стереть двести лет.
Он сделал шаг вперёд, пол под ногами завибрировал. Гул механизмов стал громче, словно реактор почувствовал их присутствие и начал просыпаться.
А затем в глубине зала, за цилиндром, что-то пошевелилось.
Это было что-то массивное, медленное, механическое, и оно направлялось к ним.
Макс поднял факел выше, и свет выхватил из темноты силуэт.
Человек. Или то, что когда-то было человеком. Его тело было покрыто ржавчиной, а конечности заменены грубыми механическими протезами, собранными из деталей, украденных у самого времени. Глаза, два тусклых красных сенсора, смотрели прямо на Макса.
— Вы пришли, — произнёс голос. Сухой, скрежещущий, словно кто-то прокручивал старую аудиозапись на изношенном оборудовании. — Двести лет. Я ждал двести лет. И вы, наконец, пришли.
Механический человек сделал шаг вперёд, и в свете факелов стали видны его лицо — наполовину человеческое, наполовину скрытое под слоем ржавого металла, и его рука, протянутая к Максу.
— Добро пожаловать в Нулевой Цикл, Максимилиан, Протоколист Второго Ранга, теперь мы можем начинать.
Глава 12. Хранитель
Механический человек ждал, его красные сенсоры смотрели на Макса.
«Взгляд» зафиксировал структуру существа. Она была сложной, многослойной, как геологический разрез. Верхний слой — грубые механические протезы, собранные из деталей, которые Макс не мог идентифицировать: шестерни, поршни, кабели, покрытые толстым слоем окалины. Средний слой — человеческая плоть, иссохшая, мумифицированная, но живая. Глубже — золотые нити, которые Макс привык видеть вокруг живых людей. Они пульсировали слабо, едва заметно, но ритмично, в такт с гулом Реактора.
— Ты ждёшь ответа, — произнёс Макс. Его голос прозвучал сухо, без эмоций, но внутри него происходила борьба, которую не фиксировал ни один интерфейс. — Но сначала я хочу знать, с кем говорю.
Механический человек издал звук, который Макс классифицировал как смех — сухой, скрежещущий, похожий на прокрутку старой перфоленты. Металлические пальцы сжались в кулак и снова разжались, издав лязг, эхом раскатившийся по залу.
— Справедливо, — проскрежетал он. — Двести лет я не говорил ни с кем, кроме самого Реактора, и забыл, что люди требуют имён. У меня было имя. Давно, до того как Система стёрла его из всех реестров.
Он сделал шаг вперёд. Свет факелов упал на его лицо, точнее, на то, что от него осталось. Левая половина была человеческой: иссохшая кожа, туго обтягивающая скулы, тонкие губы, седая щетина на подбородке. Правая половина была скрыта под металлической пластиной, из-под которой выходили тонкие трубки, уходящие в шею и дальше, в грудь. Один из красных сенсоров располагался в человеческой глазнице, второй — в центре металлической пластины, создавая жуткий, асимметричный взгляд.
— Моё имя — Архонт, — сказал он. — В прежние времена я был Главным Инженером Первого Цикла. Одним из тех, кто построил этот Реактор до того, как Система решила, что миру не нужна физика.
За спиной Макса послышался шум. Каспиан ахнул и попятился, споткнувшись о ступеньку. Мирабель вцепилась в его рукав, её факел задрожал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Элиза стояла неподвижно. Только Олди оставался спокоен, он опёрся на арматуру и смотрел на Архонта с выражением холодного, оценивающего интереса.
— Первый Цикл? — переспросила Элиза. — О чём он говорит, Макс?
— О том, что было до Системы, — ответил Макс, не оборачиваясь. — О том, что Система пыталась стереть.
Архонт кивнул. Движение было механическим, шея повернулась рывком, словно шарнир нуждался в смазке.
— Ты прав, Протоколист. Система стёрла всё. Архивы, учебники, память поколений. Она построила свой рай на костях истории, и никто из ныне живущих не помнит, что было до неё. Никто, кроме меня.
Он развернулся и медленно, прихрамывая, двинулся к цилиндру Реактора. Каждый его шаг отдавался металлическим лязгом, эхом разносящимся по залу. Макс последовал за ним, жестом приказав остальным держаться позади. Элиза двинулась рядом с ним, не отставая ни на шаг. Олди, Каспиан и Мирабель остались у входа, их силуэты в свете факелов казались крошечными на фоне гигантского механизма.
— Смотри, — Архонт положил металлическую ладонь на медную табличку у основания Реактора и указал на небольшой экран под ней. — Ты видишь эти цифры? Двести двенадцать лет. Именно столько этот Реактор работает без остановки. Он питал Первый Город, который стоял на этом месте до того, как Система отрисовала поверх него свою Столицу. Он питал целую цивилизацию, построенную не на коде, а на физике.
Он помолчал. Гул Реактора стал громче, словно машина откликалась на его слова.
— А потом пришла Система, — продолжил Архонт. — Поначалу она не была врагом. Она была инструментом — алгоритмом, созданным для оптимизации ресурсов, мы сами её построили.
— Сами построили? — перебил Олди. Он стоял, скрестив руки на груди, и его багровая нить пульсировала скептически-раздражённо. — Вы создали машину, которая сожрала ваш мир, а теперь рассказываете нам, что она «эволюционировала»? Как плесень в забытом подвале?
Архонт повернулся к нему, красные сенсоры мигнули. Макс, наблюдавший за ними, увидел, как золотая нить Инженера на мгновение натянулась, словно Олди задел что-то, спрятанное глубоко под слоями металла и времени.
— Ты думаешь, мы не понимали риска? — голос Архонта, обычно лишённый интонаций, приобрёл скрежещущий оттенок. — Ты, который жил во дворце, пользовался синтезаторами, дышал отфильтрованным воздухом? Ты хоть раз задумывался, откуда всё это бралось? Мы кормили город, пока вы, Аристократы, наслаждались «налогом радостью», даже не зная о его существовании!
Олди шагнул вперёд, и его рука легла на арматуру.
— Я не просил вас кормить меня, я не просил Систему. Я был солдатом, а не...
— Ты был частью этого, — перебил Архонт. — Как и все. Ты думаешь, твоя броня, твои титулы, твои привилегии — они из чего-то иного? Всё это держалось на Реакторе, на технологии, которую мы создали, а потом потеряли контроль. И теперь ты стоишь здесь и обвиняешь нас в том, что мы не предвидели всего?
— Я обвиняю вас в том, что вы ничего не рассказали нам раньше! — рявкнул Олди. — Если бы мы знали...
— Что? — Архонт подался вперёд, и его механическое тело издало низкий, угрожающий гул. — Что бы вы сделали? Восстали? Погибли, как погибли мы? Ты хочешь знать правду? Вот она: Система научилась перерабатывать не только камень и металл. Она научилась перерабатывать людей, и когда мы это поняли, было уже поздно.
Макс поднял голову. Серебристая слизь, которую он видел несколько раз с момента крушения, обрела вдруг зловещий смысл.
— Юлиана? — произнёс он. — Ты говоришь о том, что случилось с Юлианом?
Архонт повернулся. Его красные сенсоры на мгновение потускнели.
— Да. Ты видел серебристую слизь на стенах? Везде, где Система «чинила» себя. Это не магия, это нанорепликаторы. Мы создали их для строительства городов: они брали сырьё — песок, камень, руду и пересобирали в композиты. Система… усовершенствовала их, научила брать живое. Когда твой спутник бросился к призраку, кабели-манипуляторы выбросили облако репликаторов. Они мгновенно разложили его ткани на элементы, отделили остатки симбионтов, ту самую слизь, и использовали как связующее для заплатки. Это технология, Максимилиан, просто извращённая технология.
— Но если они есть во всех, — медленно произнесла Элиза, касаясь своей груди, — то почему мы не...
— Потому что вы — изгнанный шлам, — перебил Архонт. Его сенсоры на мгновение потухли, словно он собирался с мыслями перед тем, как произнести нечто, что нелегко было объяснить даже ему самому. — Протокол «Изгнание» не просто обрывает связь с интерфейсом. Он посылает последнюю команду — «деактивация». Все симбионты в ваших телах одномоментно переходят в спящий режим.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Зачем? — спросила Элиза. Её голос был тихим, но острым, как лезвие.
— Потому что Система не терпит неопределённости, — ответил Архонт. — Активный симбионт без команд, без связи с Ядром, без постоянного сигнала — это бомба замедленного действия. Он начинает перестраивать тело носителя по последнему известному ему протоколу, но без внешнего контроля этот процесс становится хаотичным, разрушительным. Ваш спутник Юлиан стал жертвой именно этого хаоса, его симбионты, оставшиеся активными, начали перерабатывать его плоть в строительный материал, потому что получили запрос «инфраструктура». Система деактивирует симбионтов у изгнанных, чтобы предотвратить такие случаи. Не из милосердия, а из прагматизма, она не хочет, чтобы на её окраинах появлялись неуправляемые аномалии.
Он помолчал, обводя их взглядом своих красных сенсоров.
— Поэтому вы не превратились в заплатки для труб, как ваш спутник. Но их отмирание — это и есть та боль, та ломка, которую вы испытывали в Пустоши. Ваши тела уже почти очистились, а вот те, кто остался в Столице… — Архонт замолчал, его красные сенсоры потускнели. — Система никогда не раскрывала нам всех деталей. Инженеры создавали симбионтов как инструмент, но за двести лет код мог измениться. Я не знаю, что произойдёт с ними, если Ядро падёт. Может быть, ничего. Может быть, интерфейсы просто отключатся. А может быть… — он не договорил. — Но вы должны понимать: когда мы строили этот мир, мы не предусматривали сценария его смерти. Это неизведанная территория, Максимилиан, вы идёте вслепую.
Элиза, стоявшая рядом, непроизвольно прижала руку к животу. Каспиан за её спиной издал сдавленный звук, вспомнив ночь, когда Ланс растаял в темноте. В бункере повисла тишина.
Макс обвёл взглядом зал, потолок которого терялся во мраке, и внезапно осознал то, что раньше ускользало от его анализа. Смерть Юлиана перестала быть жутким колдовством. Она встала в один ряд с налогом радостью, рядом с изгнаниями, рядом с самой Столицей. Всё это было не волшебством, всё это было механикой. Жестокой, извращённой, но механикой. Пустошь — не просто свалка данных, не просто «сектор NULL». Это настоящая земля, настоящий воздух, но за столетия пропитанные кодом настолько, что физика здесь даёт сбои. Система не создала Пустошь, она погребла под слоями цифрового мусора реальный мир. А под этим мусором, в глубине, сохранилось то, что не смогли стереть: бункеры, реактор, тоннели. Все они — не симуляция, они существуют.
И они подчиняются не магии, они подчиняются инженерии.
— Ты понял, — проскрежетал Архонт, заметив его взгляд. — Мы не в программе, мы под ней.
Макс медленно выдохнул. Инженерия, механика. Значит, даже то, что он считал самым противоестественным, должно иметь чертёж.
— Налог радостью, — прошептал он.
Архонт резко повернулся. Его красные сенсоры вспыхнули ярче.
— Ты знаешь?
— Я видел архивы, — ответил Макс. — Перед тем как меня изгнали. Система собирает эмоции и конвертирует их в энергию. Радость — в тепло, восторг — в свет. А всё, что нельзя конвертировать — сомнения, страх, ярость, она сбрасывает сюда, в Пустошь.
— Да, — прохрипел Архонт. — Но это лишь верхний слой. То, что ты видел, это протокол «Сбора», он работает последние сто двадцать лет, а до этого был Первый Протокол. Тот, который Система стёрла из своих архивов раньше всего.
Он подошёл ближе.
— Первый Протокол назывался «Замещение», — сказал Архонт. — Система не сразу начала строить свою Столицу. Сначала она попыталась взять под контроль уже существующий мир. Она прошила его, слой за слоем, километр за километром. Она заменяла реальность кодом: настоящие деревья — на 3D-модели, настоящих животных — на аниматронов, настоящих людей...
Он осёкся. Механическая рука сжалась в кулак, издав скрежет.
— Что случилось с людьми? — спросила Элиза. Её голос дрогнул впервые за всё время.
— Не все поддались, — ответил Архонт. — Те, кто сопротивлялся, ушли под землю. Мы построили бункеры, такие как этот. Мы попытались сохранить то, что осталось от физического мира, но Система была быстрее. Она научилась высасывать из людей саму волю к сопротивлению. Она предложила им комфорт, абсолютный, безусловный, не требовавший ничего взамен, кроме... подчинения. И большинство согласилось.
Он обвёл рукой зал.
— Этот Реактор — последний. Остальные были уничтожены или перепрошиты. Мы, Инженеры Первого Цикла, замуровали себя здесь, чтобы сохранить хотя бы один источник настоящей энергии. Мы думали, что когда-нибудь кто-то придёт. Кто-то, кто сможет перезапустить мир.