Левиафан. Книга первая. Инициация в ад

Каэл наблюдал, как в отце борются две сущности. Уставший, загнанный в угол мелкий феодал, готовый сгорбиться и подчиниться грубой силе, лишь бы выжить. И упрямый, принципиальный человек, возможно, последний из своего рода, который увидел спасительную нить формальности и ухватился за неё, как утопающий. В этот момент Каэл понял с леденящей ясностью главное: система ненавидит, когда её собственные, забытые правила используют против неё. Это воспринимается не как умная игра, а как наглое нарушение неписаных законов. Но остановить его это знание не могло. Это был чистый эксперимент. Проверка гипотезы о прочности системных скреп.

-–

Дорога в Альбор заняла два дня. Осенняя распутица замедляла движение повозки, в которой ехал лорд Элрик с Каэлом и двумя сопровождающими. Отец почти не говорил, погруженный в изучение того самого свитка и составление речи. Каэл же смотрел на проносящиеся мимо жёлто-коричневые поля, на покосившиеся хижины, на редких, сгорбленных под тюками крестьян. Каждая деталь ложилась на карту в его сознании – ресурсы, логистика, человеческий капитал. Всё это было до ужаса неэффективно. Всё работало на пределе, а чаще – ниже. И где-то на вершине этой шаткой пирамиды сидели те, кто скармливал её низы Банку.

Суд герцогства Альборского заседал в Большом Зале главного Замка, том самом, чьи коптящие своды помнили пиршества, приёмы и публичные казни. Сегодня здесь не было ни пиров, ни казней. Был тяжкий воздух официальности, пахнущий сыростью старых камней, воском сотен свечей и человеческим равнодушием.

На резном дубовом помосте под гербом герцога – золотой ключ на лазурном поле – сидел герцогский судья, Людвиг. Тучный мужчина с рыбьими, ничего не выражающими глазами и вечной гримасей легкого отвращения на бледном лице. Он не был злым. Он был усталым бюрократом, который давно решил, что прав тот, кто вызывает меньше хлопот. Справа от него, развалившись на почётной скамье как хозяин, восседал лорд Виктар. Мускулистый, с тёмной, тщательно подстриженной бородой и цепкими, быстрыми глазами цвета темного янтаря. Он был одет богато, но без вычурности – практичная добротность, подчёркивающая силу. Он похлопывал по колену человека, сидящего рядом – мрачного, испещрённого шрамами великана в потертой, но отлично подогнанной кольчуге. Его чемпион. Слева, на более скромной скамье, прямо и неподвижно, как и подобает обвиняемому, сидел лорд Элрик. Позади него, у стены, – его маленькая свита: старый Террен и перевязанный, смертельно бледный Симон.

Каэла в зале не было. По настоянию отца и по собственному расчёту. Он наблюдал с верхней галереи для прислуги и мелких просителей, сквозь частую резьбу деревянной решётки. Отсюда зал казался игрушечным, а люди – движущимися фигурками. Но его сердце билось не как у ребёнка, а с ровной, частой и холодной ритмичностью хирурга перед сложнейшей операцией. Он следил не за эмоциями, а за паттернами.

Судья Людвиг монотонно, словно читая список провизии, зачитал обвинение. Потом кивнул Виктару.

Тот даже не заставил себя встать. Его голос, низкий и уверенный, заполнил зал без усилий.

–Всё просто, господин судья. Мой дорогой племенной баран, отмеченный моим личным клеймом, пропал с пастбища у Чёрного ручья. Мои люди нашли его убитым. А рядом – этого человека. – Он ленивым жестом указал на Симона. – Лесник лорда Элрика. С оружием. Вор был застигнут на месте, оказал сопротивление, но был обезврежен. Свидетели – трое моих верных слуг, готовы принести клятву. Требую по закону: компенсацию в тройном размере за порчу ценного имущества, выдачу вора для возмездия по обычаю и, дабы подобное не повторялось, передачи участка леса у Чёрного ручья, являющегося источником конфликта, в моё владение в счёт неустойки.

Лорд Элрик поднялся. Он был бледнее обычного, но голос не дрогнул, звуча тихо, но на удивление чётко в наступившей тишине.

–Я, лорд Элрик, оспариваю обвинение целиком и полностью. Это провокация. У лорда Виктара нет ни единого доказательства, кроме слов его же собственных, заинтересованных слуг. Слова против слова моего честного человека, которого избили, дабы вынудить лжесвидетельство.

–Их клятвенных слов достаточно, – лениво, не глядя, парировал судья Людвиг, уже вертя в руках следующее дело. – Они люди почтенные, на службе у лорда.

–Почтенные, но заинтересованные напрямую, – настаивал лорд Элрик, делая шаг вперёд. – И есть ещё кое-что. Закон. Не неписаный обычай, а записанный. Старое герцогское уложение, 302-го года, никогда не было отменено. И в нём чётко и недвусмысленно сказано…

Он сделал паузу, доставая из-за пазухи копию того самого пункта на отдельном листе.

–«При обвинении в краже скота истец обязан предоставить суду вещественное доказательство – часть туши с несомненным и явственно читаемым родовым клеймом, прилагаемую к обвинительному свитку». Где, лорд Виктар, это вещественное доказательство? Где шкура с клеймом?

В зале повисла такая тишина, что стало слышно потрескивание свечей в железных канделябрах. Судья Людвиг перестал вертеть свиток. Он медленно поднял глаза на лорда Элрика с выражением человека, которого внезапно ткнули вилкой в бок. Виктар же медленно, очень медленно выпрямился на скамье. Его расслабленность исчезла, сменившись сконцентрированной, хищной внимательностью.

–Что… что за детские придирки? – его голос всё ещё был спокоен, но в нём зазвенела тонкая, как лезвие бритвы, сталь. – Клеймо? Кто помнит об этих крохоборствах? Суд держится на честном слове и репутации! Моя репутация стоит больше, чем все свитки в этом зале!

–Репутация – не доказательство по писаному закону, – упрямо, как таран, продолжал лорд Элрик. – А закон есть закон. Если ваше клеймо было на животном, предъявите шкуру. Если нет… – он сделал ещё одну паузу, – то, возможно, и овца была не ваша. Или её вовсе не существовало.

Сверху, сквозь решётку, Каэл видел, как заработала большая, неповоротливая машина правосудия. Судья Людвиг откровенно ненавидел такие ситуации. Он ненавидел старые, неудобные законы, всплывающие как кости из прошлого. Он ненавидел выскочек, которые заставляли его думать, принимать решения, выходящие за рамки простого поддержания статус-кво. Его истинная работа заключалась не в установлении истины, а в смазывании скрипящих шестерёнок феодальных отношений, чтобы они не развалились в открытый конфликт, беспокоящий герцога. Статус-кво заключался в том, что сильный (богатый, влиятельный Виктар) получал то, что хотел, а слабый (бедный, но гордый Элрик) уступал, сохраняя лицо и получая какую-нибудь незначительную уступку. Теперь этот упрямый бедняк Элрик лишал его этого удобного, отработанного алгоритма.

– Уложение… 302-го года… – пробурчал судья, с неохотой принимая из рук слуги принесённый ему тот самый старый свиток. Он нашёл пункт. Его рыхлое лицо сморщилось от досады. – Это… архаичная формальность. Давно вышедшая из обычая.

–Но не отменённая, господин судья, – мягко, но железно вставил лорд Элрик.

–Технически… да, – с неохотой выдавил Людвиг. Он посмотрел на Виктара. – Лорд Виктар, вы… технически обязаны были её соблюсти. Где вещественное доказательство? Шкура с клеймом?

Виктар покраснел. Не от смущения, а от ярости, которую он с трудом сдерживал. Его взгляд, брошенный на лорда Элрика, уже не обещал, а констатировал медленную, неизбежную расправу.

–Животное было… изувечено диким зверем! Шкура испорчена, клеймо не читаемо!

–Значит, доказательства, требуемого писанным законом, не существует, – сказал лорд Элрик, и в его голосе впервые зазвучала не робкая надежда, а холодная, почти каменная твердость. – Обвинение в краже является несостоятельным, голословным и должно быть снято. Более того, я требую рассмотреть встречное обвинение в клевете и нанесении тяжких побоев моему верному человеку с целью сокрытия иного преступления!

В зале поднялся приглушённый гул. Судья Людвиг с силой ударил тяжёлым деревянным жезлом о дубовый стол.

–Тишина в зале! – он кричал от злости, от бессилия, от желания, чтобы этот день уже закончился. Он ненавидел Элрика в эту секунду лютой, личной ненавистью. – На основании… формального несоблюдения процедуры предъявления доказательств, установленной уложением 302-го года… обвинение в краже скота… снимается.

Он выдохнул, давая этим словам повиснуть в воздухе, густом от напряжения и невысказанных угроз.

–ОДНАКО! – судья почти выкрикнул слово, подняв палец, и в его глазах вспыхнуло злорадное удовлетворение человека, нашедшего выход. – Однако обвинение в порче имущества и нанесении ран слугам лорда Виктара во время произошедшего конфликта остаётся в силе! Поскольку прямая кража не доказана, но столкновение и порча имущества лорда Виктара имели место, постановляю в порядке примирения сторон: лорд Элрик выплачивает лорду Виктару компенсацию в размере половины оценочной стоимости барана. Дело считается исчерпанным. Следующее дело!

Это была не победа. Это было тягостное, унизительное ничье. Пирова победа. Лес формально остался за Элриками, но они должны были заплатить серебром за овцу, которую, с высокой вероятностью, убили и подбросили люди самого Виктара. И они заплатили чем-то несравненно более ценным – пристальным вниманием системы и личной, кровной враждой могущественного соседа.

Лорд Элрик молча, не глядя на торжествующе хмурого Виктара (тот уже о чём-то тихо и интенсивно говорил со своим чемпионом), поклонился суду и вышел из зала ровной, деревянной походкой. Каэл, спускаясь по чёрной, узкой лестнице для слуг, чувствовал на языке вкус пепла и горечи. Его эксперимент дал однозначный, кристально ясный результат.

-–

Обратная дорога прошла в тяжёлом, давящем молчании. Дождь кончился, небо затянуло сплошным свинцовым пологом. В Элрик-холле, за поздним ужином, лорд Элрик отпил большой глоток креплёного вина и сказал, глядя не на сына, а куда-то в пространство за его спиной:

– Ты спас лес, сын. Формально. Мы его не потеряли сегодня.

Каэл взглянул на него,надеясь увидеть облегчение, но увидел лишь усталость.

–Но?..

–Но мы проиграли. Возможно, проиграли всё.

–Почему? Судья же признал нашу правоту в главном!

–Судья, – перебил отец, и его голос стал резким, – сделал нам «одолжение», которого никогда не простит. Он нарушил главное негласное правило своей должности: не усложняй жизнь сильным. Не заставляй их играть по неудобным правилам. Виктар теперь не просто жадный сосед. Он мой кровный враг. Униженный публично, при свидетелях. А герцогский суд… – лорд Элрик горько усмехнулся, – в следующий раз для нас в архивах не найдётся ни одного старого, «не отменённого» свитка. Нас отметили. Мы стали неудобными. Непредсказуемыми. А в этой системе нет ничего страшнее, чем непредсказуемость слабого.

Каэл понял. Понял с пронзительной, почти физической болью от этой простой истины. Он пытался играть в шахматы, досконально изучив правила. Но не учёл, что доска была нарисована на наклонном столе, а его оппонент держал под столом ногу, готовую в любой момент этот стол опрокинуть. Закон был не щитом, а ширмой, за которой пряталось голое, ничем не сдерживаемое насилие. Ширмой, которую можно было передвигать, но которая не могла остановить удар.

Каэл, не находя слов, подошёл к высокому окну кабинета, выходящему на восточную дорогу – ту самую, что вела к землям Виктара. Туман ещё стелился по полям, но вдалеке, у развилки, где их путь расходился с соседским, он различил тёмные, неподвижные силуэты. Не один, не двое. Трое всадников. И не в ливреях с вепрем. Один из них, сидевший в седле с непринуждённой, но собранной выправкой, в практичном дорожном плаще поверх простой кольчуги, смотрел в сторону поместья Элриков. Даже на таком расстоянии в его позе угадывалась военная привычка оценивать местность. Это был тот самый незнакомец из Альбора. Капитан. Тот, чей внимательный, аналитический взгляд Каэл запомнил с семи лет.

Сердце Каэла заколотилось чаще. Не от страха, а от понимания. Их теперь наблюдали с двух сторон. Со стороны открытого врага – Виктара. И со стороны неясной, но могущественной силы, представленной этим капитаном. Интерес последнего был не менее опасен.

Взгляд незнакомца, казалось, скользнул по стенам поместья, по укреплениям, по воротам, проводил взглядом управителя Террена, вышедшего на крыльцо… и на мгновение, всего на мгновение, поднялся вверх, к окну кабинета. И встретился с взглядом Каэла. Ни улыбки, ни угрозы, ни даже простого любопытства. Просто констатация. Фиксация объекта наблюдения. «Ты здесь. И я тебя вижу».

Затем капитан что-то коротко сказал своим двум спутникам, легко развернул крупного боевого коня и, не спеша, тронулся с места, скрываясь в серой пелене утреннего тумана и придорожной рощи.

Каэл медленно отвернулся от окна. Внутри него, в той части сознания, что всегда оставалась холодной и рациональной, звучал тихий, безжалостный голос, подводящий итог эксперимента:

Правила – это иллюзия управления для непосвящённых. Меч, выкованный из тумана. Он режет, пока его не увидели в твоих руках. Теперь они его увидели. У системы выработался иммунитет к этому конкретному штамму сопротивления. Эксперимент провален. Точечная корректировка системы невозможна. Она адаптируется, изгибается, давит. Требуется новая парадигма. Парадигма не игры по правилам, а изменения самих правил. Парадигма силы. Но какая сила может сломать хребет Левиафану?

Он посмотрел на отца. Лорд Элрик сидел, сгорбившись над столом, уставившись в пустоту, его плечи снова были теми самыми, ссутуленными под тяжестью, которая теперь отчасти была виной его сына. И впервые за эту жизнь, в свои восемь лет, Каэл почувствовал не детскую беспомощность, а взрослую, леденящую ответственность и одиночество. Он вызвал бурю, ткнув палкой в спящее болото системы. Теперь ему и его семье предстояло в этой буре выжить. И, наблюдая за исчезающими в тумане всадниками, он начал понимать, что выживание – это только первый шаг. Следующим должно стать управление бурей. Или её создание.

ГЛАВА 3: ПЕРВАЯ ВОЙНА.

Каэл стоял рядом с отцом на крыльце, и слова о «долге», «чести» и «карательном походе» разбивались о тихий, безупречный голос в его голове: Приказ на мобилизацию. Источник: центральный узел власти (герцог). Цель: силовая экстракция ресурсов из смежного кластера (маркграфство Лорн). Мы – проводник силы. Расходный материал.

Ему было двенадцать. В желудке стоял холодный ком. Не страх – осознание. Он смотрел на отца. Лорд Элрик кивал, принимая грамоту. Его пальцы, обхватывающие свиток, были белыми от напряжения. Когда герольд уехал, отец не двинулся с места, уставившись в пыльную дорогу.

– Война, – произнёс он наконец, и это слово прозвучало как приговор.

На следующий день поместье разобрали на части.

Каэл наблюдал, а его разум – разум Кирилла Макарова – строил леденящие душу параллели. Старый управитель Мартин, с лицом, напоминающим сморщенный гриб, выкрикивал имена по списку. Крестьяне вылезали из своих лачуг – не воины, а загнанный скот. Они тащили «вооружение»: ржавые серпы, перевязанные на палках, кольчуги, изъеденные рыжими пятнами, в которых шевелились мокрицы. Один, парень лет восемнадцати, сын кузнеца, нёс «меч» – кривую полосу металла, больше похожую на тесак для разделки туш.

Личный состав. Тридцать единиц. Категория: пехота легчайшего типа. Боевой дух: низкий. Коэффициент выживания в открытом столкновении: менее 15%.

Женщины молча, с каменными лицами, готовили скудный провиант. Баба Мирена, потерявшая брата в прошлой стычке, сунула своему сыну, тому самому парню с тесаком, краюху хлеба. Тот, не глядя, отломил кусок и засунул в мешок. Его глаза были пусты и смотрели куда-то внутрь себя. Каэл поймал его взгляд и увидел там тот же холодный ком – принятую неизбежность.

Потом приехали они. Двое всадников в потёртых, но целых латах, с гербом герцога. Не воины – сборщики.

– Королевский налог на войну, – бухнул старший, толстогубый, не слезая с коня.

Они забрали не «излишки». Они выгребли из амбара семенное зерно. Последнее. Забрали шесть лучших овец из десяти. Конфисковали бочку со спиртом, который берегли для ран и зимней стужи.

Лорд Элрик сделал шаг вперёд, его лицо исказила смесь ужаса и ярости.

– Это же на посев! Дети зимой…

Сборщик, не глядя на него, ткнул древком копья ему в грудину. Не чтобы ранить – оттолкнуть. Указать на место.

Элрик отшатнулся. Каэл видел, как по лицу отца прошла волна алого стыда, как сжались его кулаки, как задрожала нижняя губа. И видел, как кулаки разжались, а плечи обвисли. Капитуляция. Унижение было полным, будничным и публичным.

Первый этап: ресурсная экстракция. Система обирает вассала до нитки, лишая его возможности восстановиться даже в случае победы. Это не ошибка – это функция. Ослабленный вассал вечно зависим. Экономическая ловушка с обратным отсчётом.

Вечером в кабинете пахло пылью, воском и конским потом со дна старого бокала, который отец крутил в руках.

– Мы обречены, – сказал Элрик тихо, не глядя на сына. – Даже если вернёмся… зерна нет. Скот вырезан. Арендаторы разбегутся.

Каэл стоял у окна, спиной к отцу. Внизу, во дворе, при свете факелов, грузили последние мешки. Тени людей мелькали, как призраки.

– Мы должны отличиться в этом походе, – сказал он, и его голос прозвучал чуждо, металлически.

– Отличиться? – Отец хрипло рассмеялся. Звук был похож на ломку сухих веток. – Чем? Тем, что нас перебьют в первых рядах аккуратнее других? Мы – щит для их рыцарей, пушечное мясо для их магов. Так заведено.

– Так заведено теми, кто не хочет ничего менять, – резко парировал Каэл, обернувшись. – Мы можем изменить правила для себя. Снизить потери. Стать не расходником, а… активом. Чтобы нас заметили.

Элрик уставился на него. В его глазах плескалась усталость, отчаяние и что-то новое – растерянный страх перед собственным сыном.

– Активом? Какие ещё слова? Откуда ты это берёшь, мальчик? Кто тебя научил так думать?

Вопрос повис в воздухе. Прямой, опасный. Каэл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он на секунду представил, как говорит правду. Я – премьер-министр страны из мира, где такие войны ведут машины, а солдаты умирают за тысячи километров по нажатию кнопки. Я вижу вашу систему насквозь, и она уродлива и неэффективна.

– Я читал, отец, – выдавил он, опустив глаза. – В твоих же книгах. Хроники сражений. И я… много думаю.

– Думаешь, – безразлично повторил Элрик. Он отпил из бокала, поморщился. – Ну что ж. Думай. Может, твои мысли спасут нас, раз моя честь и шпага не могут.

Он отвернулся, и разговор был окончен. Правда осталась невысказанной, но висящей в воздухе, как запах грозы.

В ту ночь Каэл не спал. Он сидел на кровати, прислушиваясь к звукам дома. Стонало перекрытие. Плакала за стеной младшая сестрёнка Лилия – её мучили кошмары. Он смотрел на свои руки – тонкие, с голубыми жилками на запястьях. Завтра на них наденут кожаные перчатки, в одну дадут меч, в другую – поводья. И повезут туда, где рвут плоть и ломают кости.

Ярость подкралась незаметно. Не благородный гнев, а чёрная, липкая, как дёготь, ярость. На систему, превращающую людей в мясо. На отца, сломавшегося под её гнётом. На себя – за то, что воспринимает этих живых, дышащих людей как переменные в уравнении. Но ярость была топливом. Холодный ум Кирилла взял её под контроль, сфокусировал, как линза фокусирует солнечный луч, чтобы прожечь сталь.

Цель: не победа в войне герцога. Цель: выжить и извлечь репутационный капитал. Показать эффективность. Привлечь внимание тех, кто ценит эффективность, а не титулы. Нужен рычаг. Его нужно будет найти там, в лагере, среди этой военной машины.

Утром они выступили. Тридцать пеших, похожих на стаю затравленных псов. Пять всадников на клячах. Две телеги, скрипевшие, как кости старика.

Перед отъездом Каэл обернулся. На крыльце стояли мать и сестра. Мать сжала руки у рта, её глаза были огромными от ужаса. Лилия махала, пытаясь улыбаться. По её грязным щекам текли ровные блестящие дорожки.

Он кивнул им, один раз, резко. Потом повернул коня и больше не оглядывался. Смотреть было невыносимо.

Лорд Элрик ехал впереди, выпрямив спину так, словно она была из стали. Но Каэл видел, как неестественно напряжены его плечи, как он не в такт покачивается в седле.

Дорога вела на восток. К лагерю герцога.

Каэл сжал поводья. Холод в желудке сменился твёрдым, ледяным спокойствием.

Лагерь герцога Реджинальда раскинулся в пойме реки, как гигантская, вонючая язва на теле земли. Сюда стекались сотни людей: десяток таких же, как отец, мелких лордов со своими жалкими отрядами; собственная тяжелая конница герцога – сияющие латники на огромных боевых конях; пестрая толпа наемников; и бесконечный обоз – слуги, маркитанты, проститутки, рабы.

И над всем этим – смрад. Стоячих туалетов не было. Люди справляли нужду где попало, и через день воздух стал густым и липким, сладковато-трупным от испражнений, смешанных с запахом гниющей органики, дыма костров и немытых тел. Каэл, ведя своего скакуна, старался дышать ртом, но вкус стоял на языке.

Бактериологическая бомба замедленного действия, – констатировал аналитик в его голове. Скученность, отсутствие санитарии, загрязнённая вода из реки. Через неделю дизентерия выкосит больше, чем вражеские мечи. Коэффициент не боевых потерь стремится к 25%.

Их отвели на самое дно. «Слободка» мелкого дворянства располагалась у самой кромки леса, подальше от центра с шатрами знати и палатками магов. Здесь не было даже намёка на порядок. Люди спали на земле, завернувшись в плащи. Кое-где торчали жалкие навесы. Коней привязали к деревьям. Сразу начались драки за менее грязные клочки земли, за воду, за охапку соломы. Команды терялись в общем гуле: ржание лошадей, матерная брань, пьяные песни, звон кузнечных молотов и далекий, леденящий душу звук – методичные удары кнута по чьей-то спине.

Отец пытался навести подобие порядка, но его никто не слушал. Его собственные люди, увидев масштаб хаоса, словно сдались. Они сидели у своих тощих коней, тупо уставившись в грязь.

Каэл отошел в сторону, чтобы осмотреться. Его взгляд скользил по лагерю, разделяя его на зоны. В центре, на холме – шатры из цветного полотна, гербы, знамёна. Там чисто. Туда носят вино и жареное мясо. Дальше – кварталы «профессионалов»: лагерь наёмников более организованные, у них есть частокол и свои караулы. Рядом – магический квартал, отгороженный не бревнами, а невидимой стеной отвращения, которую излучали стражники в чёрном и странные, мерцающие знаки на шестах. И повсюду – море грязи и отбросов, в котором копошилась основная масса «пушечного мяса».

И тогда он увидел их.

На самом краю лагеря, в тени старого дубового частокола, стояло десятка три палаток. Неброских, землистого цвета, поставленных с безупречной геометрией. Между ними не валялся мусор. Не было слышно криков. Горело несколько костров, у которых сидели или чистили оружие люди в серых, практичных одеждах без гербов. Их движения были экономичными, взгляды – постоянно сканирующими окрестности. У входа в самую большую палатку, беззвучно перелистывая страницы походного манускрипта, сидел человек. Даже с расстояния Каэл ощутил его особенность. Он не суетился, не орал. Он просто был, как скала посреди речного потока.

«Серый Отряд». Капитан Роланд. Профессионалы. Единственный предсказуемый элемент в этом хаосе. Коэффициент выживаемости в их зоне стремится к 90%.

Контраст был ошеломляющим. Здесь, в слободке, царил животный хаос обречённых. Там – холодная, молчаливая эффективность профессионалов.

Вечер наступил, но лагерь не уснул. Он заглох в пьяном, похотливом рокоте. Из палаток знати доносилась музыка. Откуда-то приглушенно доносились женские всхлипы. Каэл сидел у маленького костра рядом с отцовской палаткой – куском промасленного полотна, натянутого на колья. Лорд Элрик был внутри, он пил. Каэл видел, как тень отца на полотне ритмично качалась, поднося что-то ко рту.