Боги Юга. Эпическая история рок-н-ролла

Монетка-шипучка для счастья

Однажды, страшно давно, были такие штуковины… Знаете, в кафе и забегаловках всяких…

Приятный старикан в лёгком, прогулочном, скафандре без гермошлема парит посередине огромной кают-компании в окружении притихшей космической детворы, собравшейся со всей станции на вечернюю сказку «с Земли»: рты пооткрывали, хлопают глазёнками, похожи на любопытных тропических рыбок в разноцветных своих прогулочных комбинезонах.

Так что я… Были такие штуковины, их ещё называли джук-боксами. Вроде как от сленга старинного пошло, «беспорядок и жуть» означало. Почему – не возьмусь сказать. Тогда много всякого беспорядка было, да и жути хватало…

Старикан умолкает, дети в нетерпении переглядываются, самая бойкая из девчонок спрашивает, выводя рассказчика из оцепенения:

И что там? Держали всяких жутких существ? В этих штуковинах? Это были как аннигиляторы?

Старикан открывает глаза:

Да что ты!.. Какие ещё жуткие?.. Там слушали музыку. Помню, прадед мой мне рассказывал, была, мол, у него подружка, такая красавица… И вот они ходили в эти самые кафе, или пусть забегаловки, ели там и пили всякое, бургеры, пирожные с беконом, или это бургеры с беконом были, а пирожные сами по себе… Шипучку. Да, так он говорил – шипучка, всякие там рутбергеры, я-то сам не знаю… И нужен был жетон! Точно! Разрази меня гром!.. Жетон или монетка.

Чтобы зачем? – Дети в полнейшем изумлении переглядываются, шушукаются между собой. – Чтобы положить в шипучку! – И что?!

Чтобы… Заиграла музыка, которую ты выбираешь. Или которая нравится твоей подружке. И вот в эти штуковины кидали монетки и играла музыка. С маленьких пластинок из шеллака… Это такой сок из насекомых… Ну а потом из него делали смолу, а может, она и сама… А потом, как говорил прадед, придумали винил и всё стало играть прямо с винила. И можно было заказать «Игрушечного медвежонка», и она тебе играла игрушечного медвежонка… Вернее, она играла, а пел другой, ну тот, который был на маленькую пластинку записан. Один был очень известный, очень… И другие… тоже.

Они там ели, кидали монетки и слушали игрушечного медвежонка? – На лицах детей восторг от осознания бессмысленности и непонятности жизни в прошлом смешан с почти религиозным ужасом прикосновения к безднам непознанного. – И всё с беконом? А в чём смысл? Почему это нравилось их подружкам? А им самим? Не нравилось? А почему нельзя было послушать музыку просто в голове, в мыслях, ну как сейчас? И сразу можно аранжировку, или только голос оставить? Почему через штуковину? Зачем штуковина и шипучка?

Старикан пропускает большую часть вопросов мимо себя. Он даже и не здесь. Он далеко, посреди жары Юга. Звёзды висят низко – собирай, что твои яблоки. Многие и собирают в последний раз – перебираются в города, где и удобнее, и проще.

А яблоки теперь растут в садах, достигающих неба, ярусами, на сколько хватает глаз – не углядеть с земли.

Но прадед уезжать не хотел. Говорил, что умрёт на своей земле, под своими яблонями, и ещё говорил: тем, кто верит, небеса всегда близко.

Сколько лет прошло?

Как раз тогда, лет пятьдесят спустя, и научились продлевать жизнь.

У прадеда были фотографии, он специально хранил их на бумаге – и так и показывал. Конечно, их можно было увидеть на экране любого из визоров, но это было не то. А на бумаге… Не слишком чёткие, с плавающим цветом и множеством загадочных вещей и деталей. Где-то они теперь? Кажется, можно сыскать, но в хранилище на центральном складе станции. Это долго. Но что такое долго? Времени теперь предостаточно. Как-нибудь. При случае. Показать детворе…

Нет, нет! Их помещалось по пятьдесят штук зараз! И на каждой – две, а то и четыре песни! Выбирай любую. Прадед любил «Игрушечного медвежонка» и «Только одинокие». Одну пел король, а вторую – такой высокий парень в чёрных очках…

Пятьдесят тысяч песен? Совсем немного… Что за король такой? Короли ничего не пели! Спой и нам «Медвежонка»! – галдят наперебой – как им объяснишь.

Да нет же! Говорю я вам – всего пятьдесят песен! И выбираешь одну! И кидаешь монетку, и она начинает играть! А тот, кто поёт и записан на маленькую пластиночку, начинает петь… И там пузырьки были всякие и всё переливалось и мерцало. Красота, одним словом. И они слушали и пили шипучку с бургерами, ели луковые колечки… И всё это как будто только для двоих, понимаете? Только для тебя и для неё, которая с тобой навсегда. И вы вместе… А потом кто другой шёл к штуковине и тоже кидал монетку. И тогда начинала звучать другая песня, другая музыка и тем двоим, другим, тоже казалось – вот сейчас всё только для них, и нет никого больше в целом мире, и так будет всегда, ну, или вечно…

Они мерцали, как звёзды? А как было узнать, какую песню надо поставить, ну, для своей девушки? Ведь мыслями не обменивались, как сейчас? И что, они слушали эти пятьдесят песен и всё? И ели?

Ну… В другом кафе стоял другой музыкальный… Разрази меня гром! Они назывались музыкальными автоматами! И в каждом была разная музыка, а может, и похожая. И так было везде. И когда выходила новая песня или её записывал новый певец, делали пластинку, много пластинок. И раскладывали по музыкальным автоматам. И каждый мог послушать. Или по радио… А может – и дома. Если купил… И есть проигрыватель с вертящейся штукой. Но дома всё было не то. Так говорил прадед. Дома всегда были родители. Понимаете?

Они не понимают. Но этого им и не нужно. Резвятся, кувыркаются в чистом потоке сознания, не думают ни о чём – о чём тут думать, когда кругом такие небылицы?

А потом? Что они делали потом? После того как всё переслушают и съедят? Какие они, луковые колечки? Их делают прямо из лука? А почему они ходили только по двое? А как мы, они не ходили? Большими компаниями?

Старикан усмехается, смотрит на детей – будто видит их в первый раз.

Ходили и компаниями. Только я вам рассказываю про другое. Про романтику. И про любовь. А она, любовь, всегда была связана с музыкой, тогда… В те времена. Но надо было куда-то пойти и что-то послушать, и это было важно. Как всё равно и сейчас, но по-другому. Вот как вы общаетесь сейчас, если дружите?

Ему не нужен ответ. Он знает: люди обмениваются мыслями, создают общий поток, узнают друг друга за секунды – будто жизнь вместе прожили.

Но что это за такое?

А как же…

Ведь если не знаешь и читаешь по страничке в день – в том и интерес жизни!

Ничего не понятно, особенно про шипучку! И почему нужны были монетки? Почему нельзя было слушать того, кто пел – без монетки? Спой нам «Игрушечного медвежонка»! Нет! Спой только «Одинокие»!

Если так будете галдеть, то я и себя не услышу. А петь у меня никогда особо не получалось. Это сейчас… Любой, кто захочет, может и петь. Только раньше было по-другому. Я лучше дам вам послушать… Короля и того, что всегда был в тёмных очках…

Старикан извлекает из ниши в стене странное, громоздкое устройство, подключает его к полю станции, достаёт из маленького (бумажного!) конвертика блестящий чёрный диск с большой дыркой посередине и цветным окружием. Прилаживает какую-то вставку-шайбу, ставит на круг и опускает прямо на диск странную трубку с устройством на конце, которое едет по диску и издаёт шероховатый, немного вечерний и тревожный, почти полуночный звук забытого сна из детства…

И мир замыкается сам на себя.

Нет больше станции.

Нет и космоса за её пределами.

Только голос, пробившийся сквозь толщу времени.

Только музыка для тех двоих, что решили быть вместе навсегда.

Эти штуковины и правда назывались музыкальными автоматами. В них и правда можно было выбрать ту самую, только для двоих предназначенную мелодию. А может – и для одного, если был ты в тот вечер одинок.

Тогда, во времена до всего, за одну монетку покупалось счастье навек. За другую – шипучка и бургер. И звёзды висели так низко. И яблоки сада нездешнего падали прямо в ладони – лишь протяни руки навстречу звёздам.

Да и звёзды в те времена – были куда как ближе к нам, людям.

Бог ты мой! Вы сделали музыкальный автомат?! И как только додумались… А где взяли?.. И что – он играет?! И даже жетоны к нему имеются?!

И снова стайка тропических рыбок – детвора в разноцветных прогулочных комбинезонах со всей межпланетной станции. Межгалактическому яблоку негде упасть в огромной кают-компании. Лица хитрющие, что-то ещё есть у них про запас. Для старикана, что вечно рассказывает сказки-небылицы «с Земли».

Автомат хорош. Они облепили его со всех сторон и просто-таки упиваются своим превосходством технической мысли. Более прочего похож он, невероятных размеров автомат – раза в три больше тех, что когда-то стояли по барам да пабам на старушке Земле, – на детский счастливый сон. Переливается всеми цветами радуги, по трубкам прозрачным бегают взад и вперёд пузырьки, сверкает хромом-никелем (или уж из чего они его изготовили), ёмкость на целых тысячу синглов-сорокопяток. Динамики с радиаторную решётку «Чайки» и больше всего на неё и похожи – четыре штуки. Страшно подумать про полную их мощь…

Жмурятся от наслаждения. Протягивают мне жетон – тоже с пузырьками внутри, и написано на нём «Монетка-шипучка для счастья». Требуют, чтоб кинул в автомат. Кидаю. Выбираю. Нажимаю кнопку. Видели бы вы это чудо техники – дух захватывает! Если бы вы только могли увидеть…

Так ведь это не я. Это мой прадед кидал такие, совсем другие жетоны, в щель музыкального автомата. Или это был я? И всё в мире бесконечно и вечно закольцовано, и слушать нам всё те же великие хиты, что слушали и они, потому как музыка – от сфер небесных. Если она настоящая.

«Мы знаем, знаем! – радостно кричат они. – Это тот, про которого ты рассказывал! Высокий парень в чёрных очках!» – и тут же нацепляют себе на нос точно такие. Точно такие, как и были у старины Орбисона. Одна только заковыка – сам-то я Орбисона никогда не видел. Это всё он, прадед, когда не научились ещё продлевать жизнь, и всё как-то быстро и нелепо обрывалось на полуслове. Или же это я? И прямо передо мной ставит бармен запотевший бокал «рутбергера», гору луковых колец и бургер размером с мотоциклетный шлем?

Протягивают мне бутылку – ледяную, с безумной этикеткой, которой никогда и не было на свете белом: «Рутбергер! Прямо из базы воспоминаний вытащили! Абсолютно тот вкус!» А какой он, тот вкус? Ведь это был вовсе и не я… Или я? И всё в мире нашем будто бы и правда помещается в ладошку ребёнка, в маленькую горсточку, в чайную ложечку единую?

И это и есть весь мир?

И несть ему конца?

«Ставь Короля! Короля! Его там целая куча и прорва!» От чего же им так хорошо? От осознания ли собственного могущества – взяли, да и сублимировали из ничего, из памяти людской, помноженной на многие искажения, точно в тысяче зеркал – музыкальный автомат, сорокопятки, шипучку, жетон… Или оттого, что чувствуют они, много острее, чем когда-либо, связь времён, возможность в любое из мгновений прикоснуться к той самой горсточке мироздания, из которой черпай – не вычерпаешь?

И я ставлю Короля.

Что ещё мне остаётся?

Они ведь так старались, и у них получилось – связать прошлое с вечным настоящим. У них получилось.

Все мы идём одной и той же дорогой.

Все мы идём к дому.

Жетон жизни.

Монетка-шипучка для счастья.

Living stereo

А было ещё и квадро, но не особенно прижилось: человечество в массе своей лениво и, когда обывателю предложили четыре колонки вместо двух – хотя их покупать надо было, и не только их, – то обыватель гордо ответил: «Нет!»

Несколько квадрофонических японских дисков стоят на моей полке скорее как артефакт, как призыв думать не столько чувствами, сколько головой. Но… Когда попадается тебе знакомое до боли имя и всё так переливается и блестит, будто только с конвейера (обычное состояние древних квадродисков) – голову, которой стоит принимать решения, словно теряешь за ненадобностью.

Stereo оказалось во всех отношениях практичней: подвинуло Mono, поначалу лишив его практически всех прав и на наследство, и на существование; принялось калечить и коверкать записи пятидесятых, превращая их в бесформенную кашу; зверски расправилось со всякими переносными «нам так удобно» проигрывателями и едва не истребило под корень музыкальные автоматы – те забились в щели баров, подвалов и прочих мест для любителей «good times» рок-н-ролла и джаза.

О, эти «дивные» диски в формате stereo effect reprocessed from monophonic – с превеликим трудом я избавился от них, страдая и испытывая чувство вины перед новыми обладателями.

Stereo, воцарившись, обозначило: «До меня – не было ничего». Но мы-то с вами знаем: стоит один раз произнести «царствие сие да будет вечно», как начинает с геральдических фресок сыпаться штукатурка – прямо на головы управителей вечности.

Стальная хватка stereo ослабела к семидесятым. Именно тогда, во времена сорока- и пятидесятилетия южных богов, во времена «большого возвращения» к джазу, и начали выходить собрания сочинений классиков стиля – в коробах и боксах, чуть ли не по десятку винилов разом, и практически в каждом издании часть записей была в формате первородного mono, остальное – в новомодном или, скорее, уже вполне привычном stereo.

Тут-то и случилось страшное: на контрасте, на почти автоматическом прослушивании в пол-уха, обыватель от музыки словил благословенное отличие: очень часто оказывалось, что mono, архаичное и почти забытое, звучит сочнее, плотнее, ощутимее до жути.

И в воздухе повис вопрос: «А в чём, собственно говоря, дело?!»

А вот в чем: если мы что-то услышали однажды, особенно в детстве или впервые в жизни, и оно нас потрясло, смело ураганом, расплющило в вопящую от счастья лепёшку – то именно в этом звуке и именно в этом формате оно, это услышанное, и будет властвовать безраздельно в наших головах, умах, сознаниях и бессознаниях.

Как с переводом доисторических комедийных боевиков в стиле конца света на фоне рок-фестиваля: глухой, гнусавый, дворово-припанкованый – но родной. Своя, так сказать, кровиночка.

И mono вернуло себе права наследования. И диски первых изданий с пометкой LPM взлетели в цене. И стало модно и где-то даже и правильно иметь в коллекции сразу два диска любимого исполнителя, группы – LPM и LSP.

Вернёмся к истокам.

Ко времени «до».

Основную протекцию нарождающемуся коммерческому stereo оказала могущественная RCA Victor (Radio Corporation of America) – та самая, на которой, уйдя из объятий Sun Records, записывался всю творческую карьеру Элвис.

В феврале 1954-го инженеры RCA впервые провели первую сессию полноценной стереозаписи Бостонского симфонического оркестра под управлением легендарного Шарля Мюнша – одновременно на моно и на двухканальной плёнке, используя специальный трёхдорожечный магнитофон и три микрофона. (Именно Шарль Мюнш с этим же самым оркестром в 1956-м приедет на гастроли в СССР.) Исполняли в тот день «Проклятие Фауста» Гектора Берлиоза – может, поэтому stereo так и не удалось безраздельно покорить мир? Не всё ж силам тьмы бал на планете править.

Тренировались поначалу в основном на классике: успели запечатлеть поистине великих Артуро Тосканини – маэстро ушёл в 1957-м в возрасте восьмидесяти девяти лет, и Гвидо Кантелли, который трагически погиб в 1956-м в тридцать шесть лет, с симфоническим оркестром NBC (Чикагский симфонический оркестр под управлением Фрица Рейнера).

В 1958-м компания Western Electric изобрела и выбросила на рынок грамзаписи аппарат Westrex, с помощью которого можно было нарезать стереодиски, положив тем самым начало коммерческой стереофонии. Это именно Western Electric ввела понятие stereo. И вот тут-то на прилавки музыкальных магазинов и хлынули модные стереопластинки. Впрочем, до самого конца 1960-х компании грамзаписи продолжали выпуск новинок в двух форматах одновременно – LPM и LSP, несмотря на теперь уже обязательную студийную стереозапись.

RCA Victor в том же 1958-м, преисполнясь гордости и даже в некотором смысле зазнайства, начала выпуск долгоиграющего винила со знаменитой эмблемой граммофонной собаки His Master's Voice на чёрном яблоке и с ошеломляющей для любителей музыки надписью «Living stereo».

И за всем этим с нескрываемым любопытством наблюдал чрезвычайно перспективный тридцатичетырёхлетний выдвиженец Стива Шоулса (продюсера и впоследствии вице-президента RCA), мистер Чет Аткинс, он же – Mr. Guitar и The Country Gentleman – звезда из первейших, абсолютный виртуоз гитары и ещё – очень хороший звукорежиссёр.

И создатель и вдохновитель Nashville sound.

Если вдруг кто о таком слышал.

В 1957 году Шоулс уломал RCA построить собственную студию звукозаписи в Нэшвилле – Studio B. Напора ему было не занимать, контракт с Элвисом – на его счету. Главой студии Шоулс назначил именно Чета Аткинса, которому все мы, любители доисторической музыки сельских кантри-горлопанов Юга, обязаны и чистотой звука, и исключительной выдержанностью стиля альбомов RCA Nashvile sound того времени.

Чет был звукорежиссёром и продюсером от Бога.

И, конечно, в отношении своих собственных пластинок – тоже.

Не преминув воспользоваться плодами технического прогресса, Аткинс выпускает в январе 60-го, естественно в формате Living stereo, свою сольную пластинку «Teensville» – некое таинственное послание подросткам, всё ещё трепетно любящим рок-н-ролл. Это его двенадцатый студийный альбом. Это и смешно, и наивно, и даже немного старомодно – если воспринимать всё происходящее на альбоме буквально. Да-да, происходящее – это ведь Аткинс: человек тонкий, скромный и обходительный, но при этом – великий шутник и любитель музыкальных сюрпризов и розыгрышей.

Вы слышите «Oh, Lonesome Me», ставшую похожей на детскую считалочку, на коробочку цветных уличных мелков в перепачканных всеми цветами радуги руках – задиристый финт в исполнении Джерри Ли Льюиса. Вы слышите практически неузнаваемую, более подходящую для боевика немого кино, странную и обволакивающе таинственную «One Mint Julep» – ядерный хит в исполнении Рея Чарльза. Вы слышите сладчайшую, приторно-восхитительную «Sleep Walk».

И что же происходит с вами?

А вот что – вы растворяетесь в божественном stereo!

Вы, не скрывая наслаждения, тонете в искусно разнесённом вокале хора, в саксофоне и гитаре, перекидывающихся фразами из канала в канал, в мягком ритме ударных и во всяческих до ужаса вкуснейших отголосках ксилофона, гавайских гитар…

Весь альбом, вся дивная ирония и над уходящим в прошлое (в то время) рок-н-роллом, и над самим собой, на фоне стилистически чистого, выверенного до миллиметров, stereo – мастерство с большой буквы и определённо великая сила.

Аткинс, предвидя и возвращение Mono, и дикие опыты с новым звучанием всего и вся, невзначай, ненавязчиво даёт слушателю образец того, как надо делать правильную музыку в отношении хотя бы звука.

И ещё интереснее – конечно, он не замыкается на себе.

В том же 1960-м Аткинс выступает продюсером студийного альбома Флойда Крамера, известнейшего из пианистов США эпохи рок-н-ролла, включённого во все Залы Славы всего на свете, изобретателя техники «смешения нот» и создателя, наравне с Четом, Nashville Sound.

Крамер, чья жизнь, по его же собственным воспоминаниям, в то время проходила и днём, и ночью исключительно в Studio B RCA в Нэшвилле, в перерывах между сессиями титанов записывает свой, предельно точный в музыкальных формулировках, очень полночный и дерзкий альбом «Hello Blues».

Сделанные Крамером «The Swingin' Shepherd Blues», «Midnight», «Tricky», «Blues Stay Away From Me» – безусловный образец прочитанного клавишами Флойда и саксофоном Бутса Рэндольфа, салонного, рафинированного донельзя блюза – и в этом его поистине всесокрушающее очарование.

«Trouble In Mind» из репертуара Нины Симон – бриллиант первой величины в оправе из… Нет никакой оправы, а есть блюз, сверкающий острыми гранями и переливающийся в пламени свечей; блюз, разлитый в воздухе между двумя колонками новоявленного миру stereo.

Повторюсь: Чет Аткинс – звукорежиссёр, посланный нам самим небом. И это он принимал самое живое участие в подборе постоянных студийных музыкантов Studio B. А мы и не замечаем их игры, чаще прочего обращая своё внимание лишь на имя главного исполнителя альбома.

На этот счёт есть забавнейшая и поучительная история с Флойдом Крамером.

В 1960-м его сингл «Last Date» – невероятно красивая вещь – занял второе место в американском хит-параде Billboard Hot 100, уступив лишь одному хиту – «Are You Lonesome Tonight» Элвиса Пресли. Стоит ли говорить, что партию фортепиано во время записи Элвиса в Studio B, в том самом, известном всему миру «Are You Lonesome Tonight», играл непревзойдённый Флойд Крамер.

Слушайте хорошую музыку.

Даже если это и stereo.

И не забывайте собирать в домашнюю коллекцию старое доброе mono.

Предтечи