Хроноскоп

Глава 1. Аномалия

Подвал корпуса «К» Московского инженерно-физического института пах так, как и должен пахнуть подвал, в котором тридцать лет подряд совершаются открытия мирового значения, – сыростью, перегретой изоляцией и растворимым кофе «Жокей». Третий аромат, впрочем, был личным вкладом Артёма Волкова в отечественную науку: за шесть лет работы в лаборатории квантовой запутанности он выпил столько этого кофе, что имел полное моральное право потребовать от производителя именную кружку.

Кружка у него, кстати, была. Белая, с надписью «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» и трещиной, заклеенной синей изолентой. Подарок дочери – Алиса выбирала на AliExpress, ориентируясь исключительно на наличие сердечка. Ей было пять, когда она нажала кнопку «заказать». Сейчас ей семь, она живёт с мамой и новым маминым мужем Олегом, и кружка – единственный предмет в лаборатории, к которому Артём испытывал сентиментальную привязанность. Всё остальное – вакуумные камеры, лазерные системы, детекторы одиночных фотонов – он любил иначе. Функционально. Как хирург любит скальпель: не за красоту, а за то, что тот делает.

Сегодня скальпель отказывался резать.

– Опять, – сказал Артём вслух, хотя в лаборатории, кроме него, никого не было.

Он произнёс это без раздражения, почти нежно – так говорят с ребёнком, который в четвёртый раз за вечер просит воды вместо того, чтобы спать. На трёх мониторах перед ним цвели графики корреляций запутанных фотонов, и все три показывали одно и то же: шум. Не белый, не розовый – какой-то невозможный, структурированный шум, который не должен был существовать.

Артём провёл ладонью по лицу. Двухдневная щетина царапнула пальцы. Он посмотрел на часы – 23:47. За стеной, в коридоре, гудели люминесцентные лампы, и этот звук был настолько же вечен, как и сам МИФИ. Лампы гудели здесь при Курчатове. Будут гудеть при тепловой смерти Вселенной. Если, конечно, к тому времени кто-нибудь не догадается наконец заменить их на светодиоды.

Эксперимент был простым – по крайней мере, в теории. Генерация пар запутанных фотонов через спонтанное параметрическое рассеяние, разведение пар на расстояние, одновременное измерение поляризаций, проверка нарушения неравенств Белла. Старая добрая квантовая запутанность, подтверждённая тысячи раз, в тысячах лабораторий мира. Нобелевскую премию за это уже дали – Аспе, Клаузеру и Цайлингеру, в 2022-м. Артём не претендовал на Нобеля. Он хотел всего лишь проверить новый тип источника запутанных фотонов, разработанный его группой, – более стабильный, с большей скоростью генерации пар.

Источник работал прекрасно. Фотоны запутывались послушно, как дрессированные пудели. Неравенства Белла нарушались с элегантной неизбежностью. Всё было идеально.

Кроме шума.

Он появился три недели назад – паразитный сигнал в канале совпадений, который портил статистику. Артём последовательно проверил всё, что мог проверить: лазер, кристалл, оптику, детекторы, электронику, кабели, даже заземление (ползал по полу с мультиметром, как первокурсник на лабораторной). Шум оставался. Более того, он имел структуру. Не случайные всплески – паттерн. Повторяющийся, сложный, почти осмысленный.

Артём написал об этом Штерну – своему научному руководителю, профессору Льву Марковичу Штерну. Написал коротко, в стиле, который профессор ценил: «Л.М., в канале совпадений аномалия. Структурированный шум, не могу идентифицировать источник. Буду признателен за консультацию» Штерн не ответил. Это было нормально: профессор отвечал на письма, когда считал нужным, а не когда считали нужным другие. Ему было шестьдесят восемь лет, и он давно заслужил право игнорировать электронную почту.

Артём допил кофе, поморщился (холодный «Жокей» – испытание, которое не каждый выдержит) и решил прогнать серию ещё раз, последнюю, перед тем как поехать домой и провести ночь в гордом одиночестве в однокомнатной квартире на Каширке, где его ждали только кот Бозон и тарелка с засохшей гречкой.

Кот, к слову, был назван не в честь бозона Хиггса, как думали все. А в честь соседского кота Фермиона, с которым Бозон дрался каждое утро. Артём находил это забавным. Больше никто не находил. Это была одна из причин развода, хотя, конечно, не главная.

Он запустил серию.

Фотоны полетели, запутались, разделились, были пойманы детекторами. Данные потекли на экран. Корреляции – идеальные. Неравенства Белла – нарушены. Шум -

Артём наклонился к монитору.

Шум изменился.

За три недели он привык к определённому рисунку – как привыкаешь к тиканью часов или к скрипу половицы. Но сегодня рисунок был другим. Амплитуда возросла. И, что было совершенно невозможно, шум коррелировал с основным сигналом, но с временным сдвигом. Как будто кто-то брал результаты измерений, копировал их и вставлял обратно в поток данных с задержкой в несколько микросекунд.

– Что за чёрт, – пробормотал Артём.

Он не был из тех физиков, которые при виде аномалии немедленно начинают думать о Нобелевской премии. Он был из тех, кто начинает думать о неисправном разъёме. Поэтому он полез под оптический стол, проверил все соединения, выругался, ударившись головой о стальную раму, вылез, запустил серию снова.

Шум был на месте. Новый рисунок – тоже. Корреляция с временным сдвигом – всё так же.

Артём смотрел на экран и чувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается ощущение, которое он испытывал лишь дважды в жизни: когда впервые увидел дочь в роддоме и когда получил подтверждение генерации запутанных пар в собственном источнике. Ощущение было – как шаг в пустоту. Как если бы пол под ногами вдруг оказался не полом, а тонкой коркой льда над бездной.

На долю секунды ему показалось, что в хаотичных данных есть структура – что-то органическое, ветвящееся, как корни дерева. Артём проморгался и впечатление улетучилось. – Ну всё, перебор.

Он не понимал, что видит. Но понимал, что это – не неисправный разъём.

Артём потянулся к телефону, чтобы позвонить Штерну, – и замер. В дверном проёме стоял сам Штерн.

Лев Маркович Штерн в свои шестьдесят восемь выглядел так, как должен выглядеть российский профессор ядерной физики с полувековым стажем: невысокий, суховатый, с лицом, которое годы не столько состарили, сколько отредактировали – убрали всё лишнее, оставив только глаза (очень яркие, серые, неприятно внимательные) и морщины, каждая из которых, казалось, появилась не от возраста, а от конкретной мысли. Он носил один и тот же серый пиджак, вероятно, с 1998 года, и галстук, который, по мнению аспирантов, был завязан ещё при Брежневе и с тех пор не развязывался. На лацкане поблёскивал значок – не МИФИ, нет. Что-то старое, советское, с красной эмалью. Артём спрашивал однажды – Штерн перевёл разговор.

– Лев Маркович? – Артём не мог скрыть удивления. – Почти полночь.

– Я знаю, сколько времени, Артём. Я ношу часы.

Штерн действительно носил часы. Механические «Полёт», с потрескавшимся стеклом. Они отставали на четыре минуты, и профессор утверждал, что делает это намеренно – «чтобы всегда иметь запас».

Запас для чего, он никогда не объяснял.

– Я получил ваше письмо, – сказал Штерн, входя в лабораторию и окидывая взглядом установку с выражением человека, вернувшегося в дом, который он когда-то построил. – Три недели назад.

– И решили ответить лично. В полночь.

– Я думал. – Штерн снял пиджак, повесил на спинку стула и подсел к монитору. – Покажите.

Артём вывел данные. Корреляции. Шум. Временной сдвиг. Штерн смотрел молча. Его пальцы – длинные, сухие, с пожелтевшими от старых химических реактивов ногтями – забарабанили по столу. Артём знал эту привычку: профессор барабанил, когда думал. Чем быстрее барабанил – тем интенсивнее думал. Сейчас пальцы двигались очень быстро.

– Увеличьте вот здесь, – сказал Штерн, указав на участок графика.

Артём увеличил. Штерн наклонился так близко к монитору, что его нос почти коснулся экрана. Пробыл в этой позе секунд тридцать. Потом откинулся назад.

– Сдвиг, – сказал он. – Вы проверяли величину?

– Три и семь десятых микросекунды. Стабильно.

– И вы считаете это артефактом?

– Я не знаю, что я считаю. Я проверил всё. Это не артефакт электроники. Не наводка. Не отражение. Это в самом сигнале.

Штерн побарабанил ещё. Потом перестал. Наступила тишина – не та уютная тишина, к которой Артём привык в лаборатории, а другая, напряжённая, как перетянутая струна.

– Артём, – сказал Штерн тихо, – то, что я сейчас скажу, вы, скорее всего, примете за старческий бред.

– Я работаю с вами восемь лет. Вы ни разу не бредили.

– Это не комплимент, а статистика. Статистика может измениться. – Он помолчал. – Это не шум.

– Я знаю, что это не шум. Но если не шум – то что?

– Корреляция.

– Корреляция с чем?

Штерн посмотрел на Артёма. В его серых глазах было что-то, чего Артём не видел раньше – за все восемь лет совместной работы. Если бы его попросили назвать это одним словом, он бы сказал: страх. Но не обычный страх – не за себя, не за карьеру. Страх человека, который тридцать лет ждал определённого ответа и вот наконец получил его, и ответ оказался именно таким, каким он боялся.

– Не в пространстве, – сказал Штерн.

Он не закончил предложение. Встал, надел пиджак, застегнул единственную рабочую пуговицу.

– Никому не показывайте эти данные, – сказал он от двери. – Никому. Ни Дине, ни Горелову, ни ректору. Заприте лабораторию. Я приду завтра и всё объясню.

– Лев Маркович…

– Завтра.

Он вышел. Шаги – неторопливые, ровные – затихли в коридоре. Люминесцентная лампа мигнула, гудение на секунду прервалось и возобновилось. Артём стоял перед мониторами, на которых по-прежнему горели графики с невозможным шумом, и чувствовал, как ощущение шага в пустоту становится сильнее.

«Не в пространстве»

Корреляция – не в пространстве.

Тогда – в чём?

Он знал ответ. Конечно, знал – он был физиком, а не идиотом. Но одно дело – знать ответ. И совсем другое – поверить в него.

Артём выключил мониторы, запер лабораторию и поехал домой. Кот Бозон встретил его у двери с выражением оскорблённого достоинства: кормить надо было два часа назад. Артём насыпал корм, сел на кухне, уставился в стену.

«Не в пространстве»

Во времени.

Он просидел так до четырёх утра. Потом заснул прямо за столом, положив голову на руки. Ему снились графики – но во сне шум на них складывался в буквы, и буквы образовывали слова, и слова были на языке, которого он не знал.

Утро началось со звонка.

Не Штерн. Бывшая жена – Катя. Голос – тот особый, выработанный двумя годами после развода тон, сочетавший в себе деловитость, лёгкую вину и едва заметное раздражение. Артём иногда думал, что именно этот тон следовало бы запатентовать: «Голос экс-супруги, модель российская, для среднего класса, размер универсальный».

– Артём, Алиса хочет с тобой поговорить. Дай мне минуту, я передам трубку.

Минута, как всегда, растянулась на три – Катя не могла удержаться от краткого инструктажа: у Алисы контрольная по математике в пятницу, нужно позаниматься, «и пожалуйста, не заполняй ей голову своими фотонами, она потом рассказывает в школе, что частицы могут быть в двух местах одновременно, и учительница смотрит на меня как на сумасшедшую».

– Папа!

Голос Алисы – семилетний, звонкий, с той особенной интонацией, которая безошибочно определяла, что ребёнок хочет что-то попросить, но сначала решил подлизаться.

– Привет, зайка. Как дела?

– Хорошо. Папа, а можно ты в субботу приедешь и мы пойдём в зоопарк?

– В зоопарк? – Артём улыбнулся. – Можно. А почему именно в зоопарк?

– Потому что я хочу посмотреть на кота Палласа. Он похож на Бозона, только толще. И у него круглые зрачки, как у человека. Маша сказала, что это инопланетный кот. Я сказала, что инопланетных котов не бывает. Она сказала – бывает. Я сказала, что спрошу у папы, потому что мой папа – учёный и знает всё про Вселенную.

– Ну, не всё, – сказал Артём, и горло его предательски сжалось.

– Больше, чем Машин папа. Он продаёт шины.

Артём рассмеялся. Потом обещал субботу, зоопарк и экспертное заключение по вопросу инопланетных котов. Повесил трубку. Посмотрел на Бозона, который сидел на подоконнике и умывался с видом существа, безусловно не имеющего отношения ни к одной планете, кроме собственной.

– Она думает, что я знаю всё про Вселенную, – сказал Артём коту.

Бозон не удостоил его ответом.

Артём принял душ, оделся, выпил кофе (дома – нормальный, не «Жокей»; маленькая роскошь, на которую хватало зарплаты ведущего научного сотрудника, если не хватало больше ни на что) и поехал в институт.

Москва за окном маршрутки была октябрьская, серая, деловитая. Каширское шоссе стояло в пробке – вечной, неизменной, пережившей царей, генсеков и президентов. Артём подумал, что если бы какой-нибудь путешественник во времени прибыл в Москву 2024 года и его спросили бы, что изменилось с 2004-го, он бы ответил: «Ничего. Каширка всё так же стоит»

Путешественник во времени.

Артём поймал себя на этой мысли и нахмурился. Профессиональная деформация: после ночного разговора со Штерном он начал видеть темпоральные аллюзии повсюду. Нет. Не надо. Штерн придёт, объяснит, и окажется, что всё гораздо проще. Наводка от новой подстанции. Резонанс в системе охлаждения. Что-нибудь скучное и рациональное.

Он почти убедил себя в этом к тому моменту, когда спустился в подвал корпуса «К» и увидел, что дверь лаборатории – та самая, которую он вчера запер – приоткрыта.

Артём остановился. Сердце стукнуло чуть сильнее. Он точно помнил: замок, ключ, два оборота, проверка ручкой. Привычка, вбитая годами работы с оборудованием, стоящим больше, чем его квартира.

Он толкнул дверь и вошёл.

Лаборатория была пуста. Мониторы выключены. Всё на месте. Но на клавиатуре – та, что перед центральным монитором, – лежал предмет, которого вчера не было.

Толстая тетрадь. Потрёпанная, в клеёнчатой обложке – зелёной, того казённого советского оттенка, который безошибочно говорил: 1980-е. На обложке – ни названия, ни имени. Только в правом верхнем углу, мелким почерком, фиолетовыми чернилами: «Экз. №1. Л.М.Ш»

Л.М.Ш.

Лев Маркович Штерн.

Артём открыл тетрадь. Первая страница – дата: «12 сентября 1989 года». Далее – формулы. Мелкий, аккуратный, безупречный почерк Штерна. Формулы, которых Артём никогда не видел. Обозначения – частично стандартные, частично – собственные, штерновские, с пояснениями на полях. Страница за страницей: выкладки, интегралы, диаграммы Фейнмана, но – странные. Искривлённые. С временной координатой, загнутой в петлю.

Артём листал и чувствовал, как пол снова уходит из-под ног. Он не понимал всего – тетрадь требовала дней, если не недель, вдумчивого разбора. Но общее направление схватил мгновенно, потому что был хорошим физиком, а хорошие физики читают формулы, как музыканты читают ноты – улавливая мелодию раньше, чем разбирают каждый такт.

Тетрадь описывала теоретическую модель квантовой запутанности, расширенной на временну́ю координату. Не пространственная корреляция между двумя частицами – темпоральная. Частица, запутанная сама с собой в разные моменты времени.

На последней исписанной странице – одна фраза, подчёркнутая дважды:

«Экспериментальная проверка возможна при энергии источника ≥ 10^14 эВ и когерентности канала ≥ 10^(-9) с. Текущая технология недостаточна. Ориентировочный срок – 25-35 лет»

Двадцать пять – тридцать пять лет. Если считать от 1989-го – это 2014–2024 год.

Сейчас – 2024-й.

Артём медленно закрыл тетрадь. Положил на стол. Сел в кресло.

Телефон зазвонил. Штерн.

– Вы нашли тетрадь, – не вопрос, утверждение.

– Нашёл.

– Прочли?

– Пролистал.

– Тогда вы понимаете, о чём я говорил вчера. «Не в пространстве». – Пауза. – Ваш шум, Артём, – это корреляция запутанных фотонов не с парными частицами в другой точке пространства. Это корреляция с их собственными состояниями в другой точке времени. Вы случайно создали источник, который генерирует темпорально запутанные пары.

– Лев Маркович, это…

– Невозможно? – Штерн хмыкнул. – Тридцать пять лет назад я написал в этой тетради, что для проверки нужна технология, которой тогда не было. Теперь – есть. И вы её создали. Не зная, что создаёте.

Артём молчал.

– Я приеду через час, – сказал Штерн. – И, Артём – тетрадь. Никому. Вы понимаете?

– Понимаю.

– Нет. Вы пока не понимаете. Но поймёте.

Он повесил трубку. Артём сидел в кресле, перед ним лежала тетрадь 1989 года, а за стеной гудели вечные люминесцентные лампы, и мир был ещё прежним – тем же, что вчера, и позавчера, и тридцать пять лет назад.

Через час он перестанет быть прежним. Артём это чувствовал. Не знал – чувствовал. Так чувствуют землетрясение за секунду до первого толчка: не разумом – телом, древним животным инстинктом, который знает, что земля не должна двигаться, и если она двигается – значит, всё изменилось.

Он посмотрел на кружку «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» с трещиной, заклеенной синей изолентой. Подумал о дочери. Подумал: знает ли она – там, в своём втором классе, с контрольной по математике и спорами об инопланетных котах – что её папа, возможно, сейчас сидит перед самым опасным открытием в истории человечества?

Конечно, не знает. И, подумал он, может быть, это к лучшему.

А может быть – нет.

В тот же день, в 14:17, в двенадцати километрах от МИФИ, в здании Следственного комитета Российской Федерации на Технической улице, майор юстиции Виктор Сергеевич Рыков получил конверт.

Конверт был белый, стандартный, формата А4, без обратного адреса. Доставлен курьерской службой СДЭК, оплата – наличными, отправитель – «Иванов И.И.» (майор Рыков, услышав это имя от секретаря, мысленно поаплодировал изобретательности неизвестного).

Внутри – флешка и лист бумаги. На листе – распечатанный текст, шрифт Times New Roman, 12-й кегль. Никаких приветствий, никаких объяснений. Только факты.

Рыков читал медленно. Он всё делал медленно – двигался, говорил, ел, думал. Коллеги за глаза звали его «Удав», и он об этом знал, и его это устраивало. Удав – не оскорбление. Удав – хищник, который не тратит энергию на суету. Который ждёт. И сжимает.

Текст описывал схему отмывания денег. Четырнадцать строительных компаний, зарегистрированных в Московской области, – «Терра Строй Комплект», «Домострой Инжиниринг», «Резиденция-Инвест» и так далее, – названия, знакомые любому, кто когда-либо видел рекламу новостроек на билбордах МКАД. Согласно документу, все четырнадцать контролировались одним бенефициаром (имя указано – Рыков его знал, и от этого стало неуютно), и все четырнадцать участвовали в круговом движении средств: госконтракты – субподряды – фиктивные закупки – вывод в офшоры – возврат через криптобиржи – «чистые» инвестиции.

Схема была изложена с убийственной детальностью. Номера контрактов. Суммы. Даты. Названия офшорных компаний на Кипре и BVI. Номера банковских счетов – не все, но достаточно, чтобы проверить.

И – это было самое странное – среди дат попадались будущие.

Рыков перечитал. Да, именно так: три транзакции из четырнадцати описанных были датированы числами, которые ещё не наступили. Одна – через два дня. Одна – через неделю. Одна – через месяц. Суммы, банки, отправители, получатели – всё указано с той же точностью, что и для прошлых транзакций.

Майор Рыков откинулся в кресле. Ему было сорок два года, двадцать из которых он провёл в правоохранительных органах, и он видел многое: заказные убийства, замаскированные под суицид; хищения, замаскированные под благотворительность; политические интриги, замаскированные под борьбу с коррупцией. Он научился не удивляться.

Но конверт его удивил.

Провокация? Возможно. Кто-то хочет натравить Следственный комитет на конкретного человека. Но тогда зачем «предсказания»? Подстава теряет смысл, если в неё включены проверяемые утверждения о будущем: если хоть одно не подтвердится – вся конструкция рухнет.

Или отправитель настолько уверен, что подтвердится?

Рыков повертел флешку в руках. Подключать к рабочему компьютеру не стал – он был параноиком, а параноики в Следственном комитете живут дольше оптимистов. Достал из ящика стола старый ноутбук без сетевого подключения, вставил флешку. Файлы: сканы документов, фотографии, таблицы. Всё в высоком разрешении, без следов фотошопа (первое, что он проверил).

Он изучал материалы три часа. Потом позвонил в банк «Евразия» – знакомому из отдела комплаенса, неофициально, «просто уточнить». Два прошлых платежа из списка – подтвердились. Даты, суммы, контрагенты. Совпадение стопроцентное.

Рыков положил трубку. Посмотрел на лист бумаги. Перечитал последний абзац – тот, что шёл после таблиц и схем. Рукописный. Кто-то приписал от руки, синей шариковой ручкой, аккуратным, но торопливым почерком:

«Проверьте 17 октября. Перевод в 14:32. Банк „Евразия". Тогда поверите»

17 октября – через четыре дня.

14:32.

Рыков аккуратно убрал лист в конверт. Конверт – в сейф. Сейф – запер. Ключ – в карман. Потом сел и долго смотрел на стену, на которой висел календарь с видом Байкала (подарок тёщи) и расписание дежурств.

Он не верил в предсказания. Не верил в ясновидящих, экстрасенсов, астрологов и прочую мистическую чушь, от которой покойный отец – полковник милиции, честнейший человек – отмахивался одной фразой: «Если бы кто-то мог видеть будущее, он бы не сидел в телевизоре, а играл на бирже»

Но отец никогда не получал конвертов с точными банковскими реквизитами будущих транзакций.

Четыре дня.

Рыков решил подождать. Удав – ждёт.

Вечером того же дня, в 21:34, в однокомнатной квартире на Каширском шоссе, Артём Волков сидел на полу (диван был занят Бозоном, а спорить с котом Артём давно перестал) и перечитывал тетрадь Штерна – страницу за страницей, с карандашом в руке, делая пометки на полях.

Штерн приходил днём. Разговор длился четыре часа. Артём задавал вопросы. Штерн отвечал – не на все, и это было хуже, чем если бы не отвечал ни на один. Потому что вопросы, на которые он отказался отвечать, были самыми важными.

«Откуда у вас эта теория?» – «Я работал над ней. Давно»

«Где?» – «В другом институте»

«Почему вы не опубликовали?» – «Были причины»

«Какие?» – Молчание. Барабанящие пальцы.

«Кто ещё знает?» – «Никто. Теперь – вы»

«Лев Маркович, если эта теория верна… если мой источник действительно создаёт темпоральную запутанность… вы понимаете, что это значит?» – «Разумеется»

«И?» – «И – давайте сначала убедимся, что это не артефакт. Потом будем обсуждать „и"«

Но в его глазах – в тех серых, неприятно внимательных глазах – было написано, что он уже убеждён. Что он был убеждён тридцать пять лет. Что всё это время он ждал.

Артём отложил тетрадь. Посмотрел на телефон. На экране – фотография Алисы: зоопарк, прошлым летом, она держит мороженое и смеётся, и на щеке – белое пятно от пломбира.

Он подумал: если теория Штерна верна, то квантовая запутанность работает не только в пространстве. Она работает во времени. А значит – в принципе, теоретически, когда-нибудь – можно будет получить информацию из прошлого. Или из будущего.

А значит – будущее, в каком-то смысле, уже существует.

А значит – Алиса вырастет, и у неё будет своя жизнь, и эта жизнь уже где-то «есть», закодированная в квантовых состояниях частиц.

А значит…

Он не закончил мысль. Бозон, потревоженный какой-то кошачьей интуицией, спрыгнул с дивана, подошёл и ткнулся головой в колено Артёма. Артём машинально погладил его. Кот заурчал. Простой, земной, не квантовый звук.

– Знаешь что, Бозон, – сказал Артём, – мне кажется, мы влезли в такое, из чего не вылезают.

Кот урчал.

За окном Москва мигала огнями, стояла в пробках и понятия не имела, что в подвале одного из её институтов, возможно, только что приоткрылась дверь, за которой – не комната, не коридор, не другая страна.

За этой дверью было время.

И дверь уже нельзя было закрыть.

На рабочем столе майора Рыкова мерцал экран выключенного ноутбука. В сейфе лежал белый конверт. До 17 октября оставалось четыре дня. До перевода в 14:32 – четыре дня и шестнадцать часов. Где-то в Москве неизвестный человек, подписавшийся «Иванов И.И.», знал об этом переводе. Знал точно – до минуты, до копейки.

Вопрос был не в том, откуда он знал.

Вопрос был – когда он узнал.

Глава 2. Темпоральная запутанность

Штерн пришёл не завтра. Штерн пришёл через два дня.

Артём за это время успел не спать две ночи подряд, перечитать тетрадь трижды, исписать собственными пометками двадцать шесть страниц формата А4, трижды поругаться с Бозоном (кот требовал внимания, а Артём требовал тишины, и ни один из них не получил желаемого), один раз позвонить Алисе (суббота, зоопарк, кот Палласа – инопланетный или нет; вердикт Артёма: скорее всего, нет, но окончательно исключать нельзя, наука не терпит догматизма), и один раз – всего один – подумать о том, чтобы рассказать кому-нибудь.