Хроноскоп

Глава 6. Гараж в Подольске

Название было неточным. Гаража в Подольске больше не было – точнее, гараж стоял на месте, но без Хроноскопа он превратился в то, чем и являлся: бетонную коробку с мотоциклом «Ямаха» и запахом машинного масла. Настоящий дом – если можно называть домом бетонный погреб под скелетом недостроенного коттеджа – был теперь в Тульской области, и название «Гараж в Подольске» сохранилось как внутренний мем, как напоминание о первом убежище. Так эмигранты называют новую квартиру именем старой: «наш дом на Арбате» – хотя дом на Арбате давно занят другими людьми и пахнет чужой жизнью.

Впрочем, у группы были проблемы серьёзнее топонимики.

Деньги.

Точнее – их отсутствие. Переезд из Подольска съел последние накопления: аренда фургона, спутниковый интернет, расходники для установки, бензин для «Жигулей» Штерна (машина потребляла топливо с аппетитом, несоразмерным её скорости, – как будто компенсируя медлительность прожорливостью). Ирине нужны были новые компоненты – детектор выходил из строя, замена стоила четыреста тысяч рублей, и это была та сумма, которую пятеро бывших научных сотрудников могли собрать, только если бы продали всё, включая Бозона. Бозон, к счастью, был не в курсе и продолжал жить у соседки Артёма, которой было сказано, что «хозяин в командировке, вернётся через месяц».

Месяц. Артём понимал, что «через месяц» – ложь. Он не знал, когда вернётся. И вернётся ли вообще. Бозон, впрочем, был котом и, следовательно, философом: для него «хозяин уехал» и «хозяин умер» отличались только количеством корма в миске.

– Нам нужны деньги, – сказал Максим на утреннем совещании (совещания проходили за складным столом, купленным в «Леруа Мерлен», и сопровождались чаем из термоса; Штерн настоял на чае, Максим – на повестке дня; компромисс русской науки с русским менеджментом).

– Мы это уже обсуждали, – сказал Штерн.

– Мы обсуждали принцип. Сейчас я предлагаю обсудить механизм.

Штерн поморщился. Он морщился каждый раз, когда Максим говорил «механизм», «стратегия» или «монетизация» – слова, которые, по убеждению профессора, не должны звучать в одном предложении с «квантовой физикой». Но голосование было проиграно, и Штерн, при всей его несгибаемости, умел принимать поражение. Не радостно. Но – с достоинством.

Максим изложил план. Он делал это хорошо – как делал всё, что требовало убеждения: чётко, логично, с паузами в нужных местах, с контактом глаз, с той особой интонацией, которая говорила «я не приказываю, я предлагаю» и одновременно не оставляла сомнений, что предложение – единственно верное.

– Хроноскоп видит будущее. Будущее содержит информацию, имеющую рыночную стоимость. Курсы валют. Цены акций. Результаты торгов. Мы не крадём. Мы не обманываем. Мы – наблюдаем. И действуем на основании наблюдений. Это не мошенничество. Это – инвестиционная аналитика. Просто… с нетрадиционным источником данных.

– С источником, который нарушает все мыслимые законы о ценных бумагах, – заметил Артём.

– Законы о ценных бумагах написаны для мира, в котором нельзя видеть будущее, – парировал Максим. – Мы живём в другом мире. Закон – отстаёт.

– Это не аргумент. Это – оправдание.

– Хорошо. Тогда вот аргумент: через три недели у нас кончатся деньги на электричество. Через месяц – на еду. Через два – Ирина не сможет содержать детей. Хроноскоп – наш единственный актив. Если мы не конвертируем его в ресурсы – мы проиграем. Не морально. Физически.

Артём посмотрел на Ирину. Та сидела с прямой спиной, руки – на столе, пальцы сплетены. При упоминании детей – ни движения, ни вздоха. Но Артём видел: костяшки побелели. Чуть-чуть. На долю секунды. Потом – расслабились.

– Как технически? – спросила Дина. Прагматизм. Никаких моральных терзаний, никаких философских дилемм. Инженерный подход: если решение принято – обсуждаем реализацию.

Максим был готов. Разумеется, был готов – Артём подозревал, что этот план существовал в голове Горелова с первого дня, полностью проработанный, с запасными вариантами и схемами отхода.

– Мне нужен излучатель в Москве. В месте с доступом к финансовой информации – биржевой терминал, офис брокера, что-нибудь подобное. Я наведу Хроноскоп на ближайшую торговую сессию – на один-два дня вперёд – и зафиксирую движения ключевых акций. Потом – сделка через подставное лицо. Быстро, чисто, необратимо.

– Подставное лицо? – переспросил Артём. – Кто?

– Мой друг. Коля Пашков. Трейдер. Работает в маленькой брокерской конторе на Мясницкой. Не спрашивает лишнего. Берёт процент.

– Ты ему доверяешь? – спросил Штерн. Вопрос прозвучал не как сомнение – как предупреждение.

– Я ему плачу, – ответил Максим. – Это надёжнее доверия.

Штерн хмыкнул – звук, который мог означать согласие, несогласие или констатацию того факта, что мир устроен именно так, как Штерн всегда подозревал: скверно.

Операцию провели через два дня.

Максим поехал в Москву один – на электричке, в куртке с капюшоном, с рюкзаком, в котором лежал портативный излучатель. Он выглядел как студент, едущий на пары, – и это было намеренно. Максим Горелов умел выглядеть кем угодно: студентом, бизнесменом, курьером, никем. Это было не актёрское мастерство – скорее инстинкт хамелеона, выработанный годами жизни между мирами: академией и улицей, наукой и бизнесом, правдой и тем, что он за правду выдавал.

Излучатель он установил в вентиляционной шахте офисного здания на Мясницкой – того самого, где работал Пашков. Рюкзак – в камеру хранения на Курском вокзале (запасной излучатель, на всякий случай; Максим всегда имел запасной вариант). Вернулся в Тулу к вечеру.

Дина навела Хроноскоп на 48 часов вперёд. Точка – офис брокерской конторы на Мясницкой. Экран: мониторы, графики, бегущие строки котировок. Качество – среднее (расстояние от излучателя до торгового зала – метров пятнадцать, на пределе), но читаемое.

Максим смотрел на экран, как ястреб смотрит на поле: неподвижно, сосредоточенно, с абсолютным терпением хищника, ждущего движения.

– Вот, – сказал он через двадцать минут. – «Роснефть». Вторник, 14:35. Скачок. Плюс одиннадцать процентов за два часа.

– Причина? – спросил Артём.

Максим переключил Хроноскоп на новостную ленту одного из мониторов в офисе. Качество – паршивое, но заголовок различим: «ОПЕК+ объявляет о внеплановом сокращении добычи. Нефть – выше $95»

– ОПЕК, – сказал Максим. – Внеплановое сокращение. Рынок не ждёт. Скачок.

– Ты уверен, что это не артефакт нейросети? – спросила Дина. – На таком диапазоне и расстоянии погрешность…

– Достаточная, чтобы перепутать цифры. Но не заголовок. ОПЕК – не артефакт. Одиннадцать процентов – может быть плюс-минус два. Но направление – вверх.

Артём смотрел на экран и думал: вот оно. Рубикон. Точка невозврата. До этого момента Хроноскоп был научным инструментом – опасным, революционным, запрещённым, но научным. Сейчас – прямо сейчас – он становился чем-то другим. Финансовым оружием. Печатным станком. Машиной, превращающей будущее в деньги.

– Сколько вложим? – спросил Максим.

Артём назвал сумму. Всё, что осталось. Восемьсот пятьдесят тысяч рублей – скинулись все пятеро, включая Штерна, который достал из внутреннего кармана пиджака (того самого, единственная пуговица) конверт с наличными и молча положил на стол. Двести тысяч. Артём не спросил, откуда – но подозревал, что это были все сбережения профессора. Вся финансовая подушка шестидесятивосьмилетнего человека, живущего на пенсию и остатки академической зарплаты.

Штерн положил конверт и сказал:

– Мне достаточно чая и книг. Деньги – ваши. Используйте с умом.

– Лев Маркович…

– Я не хочу обсуждать, Артём. Берите.

Максим взял. Позвонил Пашкову. Разговор длился четыре минуты – Артём слышал обрывки: «Да… „Роснефть"… всё на одну позицию… да, я уверен… нет, не сумасшедший… Коля, ты мне доверяешь?.. Вот и не задавай вопросов»

Вторник. 14:35. Артём, Дина и Штерн сидели в подвале перед экраном Хроноскопа и ждали. Ирина была наверху – звонила детям. Максим – рядом, с телефоном.

14:30. Ничего. Графики – ровные. Артём чувствовал, как ладони потеют. Физик, волнующийся из-за биржевых котировок, – зрелище одновременно жалкое и человечное.

14:33. Движение. Свечи на графике «Роснефти» дёрнулись – вверх. Не резко, но заметно.

14:35. Новостная лента. Заголовок – тот самый. ОПЕК. Сокращение добычи. Рынок – в шоке.

14:40. Свечи – летят. Вертикально. Зелёные, как надежда, как деньги, как доллары на картинках, которые рисуют в учебниках экономики.

14:50. Максим смотрит на телефон. SMS от Пашкова. Одно слово: «ЁПРСТ».

15:10. Ещё SMS: «+9,7%. Продаём?»

Максим набирает: «Держим до 16:00»

16:00. Пашков: «+11,2%. Закрыл. Ты – маг»

16:05. Подсчёт. 850 000 рублей × кредитное плечо (Пашков использовал 1:5 – рискованно, но Максим настоял) × 11,2% = чистая прибыль…

Максим назвал цифру. Артём моргнул.

– Четыре миллиона?

– Четыре миллиона двести тысяч. Минус комиссия Пашкова – двести тысяч. Итого – четыре миллиона. Чистыми.

Тишина.

Четыре миллиона рублей. За один день. За одну сделку. За одно наведение Хроноскопа.

Артём сел. Ноги – ватные. Он знал, что это сработает – видел на экране, считал, проверял. Но знать и чувствовать – разные вещи. Как знать, что парашют раскроется, и чувствовать, как он раскрывается.

Штерн сидел в углу. Молча. Смотрел на свои руки – на те руки, которые два дня назад положили на стол конверт с двумястами тысячами. Руки, которые написали тетрадь в 1989 году. Руки, которые тридцать пять лет хранили тайну.

– Мы – преступники, – сказал он. Голос – ровный, без эмоций. Факт. Как «два плюс два – четыре».

– Мы – выживаем, – сказал Максим.

– Одно не исключает другого.

Максим улыбнулся – широко, обаятельно, победно. Артём видел эту улыбку и думал: ты счастлив. Не из-за денег – из-за победы. Из-за того, что план сработал. Из-за того, что ты оказался прав. Деньги – побочный продукт. Главное – контроль. Власть. Ощущение, что ты – сильнее обстоятельств.

Опасное ощущение.

За следующие десять дней они провели ещё три операции. Максим – машина; методичный, безжалостный, точный.

Вторая сделка: газовые фьючерсы. Прибыль – два миллиона триста тысяч.

Третья: криптовалюта – Ethereum, резкий рост после анонса обновления протокола. Прибыль – пять миллионов.

Четвёртая: ставка на футбольный матч Лиги чемпионов (Максим нашёл букмекерскую контору, принимавшую крупные ставки через посредника). Прибыль – миллион восемьсот.

Итого за десять дней: тринадцать миллионов триста тысяч рублей.

Артём смотрел на цифры в блокноте и не узнавал свою жизнь. Месяц назад он был ведущим научным сотрудником с зарплатой восемьдесят тысяч рублей, однокомнатной квартирой и котом. Сейчас – сидел в подвале под Тулой, имел на руках тринадцать миллионов и был, предположительно, в розыске (Дина проверила через Хроноскоп: в МИФИ приходили люди из ФСБ, опрашивали коллег; дело формально не возбуждено, но «профилактическая проверка» – в переводе с бюрократического на человеческий – означала, что их ищут).

Деньги изменили всё. Не морально – логистически. Ирина заказала новый детектор и получила его через курьерскую службу (отправка – на подставной адрес, оплата – криптовалютой). Дина арендовала облачные серверы – мощные, анонимные, через цепочку VPN и подставных аккаунтов. Максим снял – через третьих лиц – заброшенный санаторий в Калужской области: бывший профсоюзный, закрытый в 2019-м, три корпуса, подвал, генератор. «На случай, если тульский дом тоже скомпрометируют». Запасной вариант. У Максима всегда был запасной вариант.

Штерн принял деньги молча. Не обсуждал. Не критиковал. Просто – замолчал. Замолчал так, как молчат люди, переставшие бороться и ещё не начавшие принимать: в пустоте между поражением и смирением, где нет ни слов, ни чувств, – только тихий, ровный гул разочарования.

Артём видел это и мучился. Штерн – его учитель. Человек, который тридцать пять лет хранил тайну, чтобы передать её достойному. А достойный – продаёт эту тайну на бирже.

– Лев Маркович, – сказал он однажды вечером. Они сидели на крыльце недостроенного дома, каждый со своей кружкой: Артём – «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT», Штерн – армейская, алюминиевая, из тех, что не бьются и не стареют. – Я понимаю, что вы чувствуете.

Штерн посмотрел на него.

– Нет, Артём. Не понимаете. И я на это надеюсь.

– Почему?

– Потому что если вы понимаете, что я чувствую, – значит, вы чувствуете то же самое. А я не хочу, чтобы вы это чувствовали. Это… тяжело.

Он помолчал. Допил чай.

– Я знал, – сказал он. – Когда давал вам тетрадь – знал, что это произойдёт. Не конкретно – «биржа, Пашков, Максим». Но – в целом. Знал, что инструмент будет использован. Что люди – любые люди, даже лучшие – не устоят. Не потому что слабы. Потому что соблазн – абсолютен. Видеть будущее – и не использовать? Это как стоять перед водой – и не пить. Можно. Но – недолго.

– Тогда зачем дали?

Штерн улыбнулся – грустно, одними губами, глаза оставались серьёзными.

– Потому что не дать – хуже. Не дать – значит, тайна умрёт со мной. А тайна, которая умирает, – не тайна. Она – ничто. Я не мог допустить, чтобы тридцать пять лет были – ничем.

Он повернул кружку в руках – медленно, как поворачивают глобус.

– И потому что надеялся, – добавил он. – На вас, Артём. На то, что вы – другой. Что вы найдёте способ использовать Хроноскоп, который я не смог придумать за тридцать пять лет. Способ, который не разрушит мир, а… поправит. – Пауза. – Наивно, да?

– Нет, – сказал Артём. – Не наивно. По-человечески.

– «По-человечески» – это и есть «наивно», Артём. Синонимы.

Они помолчали. Звёзды – тульские, яркие – горели над ними. Где-то далеко лаяла собака. Ветер шуршал сухой травой. Мир был – нормальным. Если не знать, что в трёх метрах под землёй стоит устройство, способное этот нормальный мир перевернуть.

Деньги принесли не только ресурсы. Деньги принесли возможности. А возможности – как знал Штерн, как подозревал Артём и как точно знал Максим – принесли искушение.

Первым поддался – неожиданно – не Максим. Первой поддалась Дина.

Это случилось на двенадцатый день после переезда в Тулу. Ночь. Все спали – кроме Дины, которая, как всегда, сидела за Хроноскопом. Она работала – или говорила, что работает. Оптимизация нейросети, калибровка, отладка. Рутина, требовавшая ночных часов, когда никто не мешает и сервера – свободнее.

Но в ту ночь Дина не оптимизировала.

Она навела Хроноскоп на собственную квартиру. Ту самую, о которой никто не знал – существует ли она вообще. Существовала. Однокомнатная, в Бирюлёво, пятый этаж, без лифта. Излучатель – старый, оставленный Максимом в камере хранения на Курском вокзале – был слишком далеко. Дина использовала другой: она месяц назад, ещё до первого переезда, зашла домой и оставила портативный в шкафу. Зачем? Она не знала. Инстинкт. Предосторожность. Или – предчувствие, что однажды захочет посмотреть.

Квартира. Прошлое. Год назад.

На экране – маленькая кухня, обои с цветочками (дешёвые, клеенные криво, одна полоса – пузырём). Стол с ноутбуком. И – Дина. Годичной давности. Тоньше, бледнее (хотя, казалось бы, куда уж бледнее). Одна. В наушниках. Перед экраном.

Она плакала.

Дина – сегодняшняя – смотрела на Дину-прошлую и видела то, что помнила: ночь двенадцатого октября прошлого года. Ночь, когда пришло письмо от матери. Первое за четыре года. Мать жила в Воронеже. Они не общались – по причинам, которые Дина никогда никому не рассказывала и не собиралась. Письмо было коротким: «Дина, я болею. Приезжай, если хочешь. Если не хочешь – не приезжай. Мне всё равно»

«Мне всё равно» Три слова, в которых уместилась вся их история – двадцать девять лет взаимного непонимания, обид, молчания и той специфической материнской жестокости, которая маскируется под равнодушие, а на самом деле – крик, обращённый в пустоту.

Дина-прошлая плакала. Дина-настоящая – смотрела. Без слёз. Без выражения. Каменная маска, за которой – сервера, алгоритмы, квантовые вычисления и двадцать девять лет одиночества.

Она не поехала тогда. Не ответила на письмо. Мать – не написала снова. Тишина. Вакуум. Декогеренция человеческих отношений.

Дина переключила Хроноскоп на будущее. Свою квартиру. Через месяц. Пустая. Через два. Пустая. Через три – на пределе диапазона, зернисто, почти неразборчиво – пустая.

Никто не приходил. Никто не искал. Квартира – саркофаг, в котором похоронена жизнь, которой не было.

Она выключила Хроноскоп. Посидела в темноте. Потом – достала телефон. Набрала номер. Воронеж. Мать. Гудки – длинные, ночные, бесконечные.

Никто не взял трубку.

Дина положила телефон. Вернулась к работе. К нейросети. К коду. К единственному миру, который не предавал, не молчал, не писал «мне всё равно». К миру, который делал то, что она ему говорила.

Утром Артём заметил, что Дина – тише обычного. Тише, чем обычно, для Дины означало практически полное отсутствие признаков жизни – она сидела за монитором с выражением, которое можно было принять за сосредоточенность, а можно – за анабиоз.

– Дина?

– Работаю.

Он не стал допытываться. Не посмел. Чужая боль – как чужой код: если не знаешь архитектуру, лучше не лезть.

Вторым поддался Артём. Он знал, что поддастся. Знал с того момента, как Хроноскоп впервые показал чёткое изображение. Знал – и сопротивлялся. Двенадцать дней. Как алкоголик, который двенадцать дней не пьёт и каждый вечер открывает холодильник, смотрит на бутылку, закрывает холодильник. И на тринадцатый – не закрывает.

Он навёл Хроноскоп на квартиру бывшей жены. Излучатель – тот самый, с крыши МИФИ, – был недостаточно близко, но Максим (по просьбе Артёма, без объяснений – Максим умел не спрашивать, когда чувствовал, что ответ будет слишком личным) установил новый: в подъезде Катиного дома, за пожарным щитком на третьем этаже.

Прошлое. Вчера. Вечер.

Квартира – двушка на Профсоюзной, купленная Олегом, новым мужем. Светлая, чистая, с мебелью из IKEA и запахом… нет, Хроноскоп не передавал запахи. Но Артём помнил: Катя любила свечи. Ванильные. Он ненавидел ваниль – слишком сладко, слишком искусственно. Они ссорились из-за этого. Из-за свечей. Смешно. Трагично. По-человечески.

Алиса – на экране. Живая, реальная, ближе, чем когда-либо – и дальше, чем когда-либо. Она сидела за кухонным столом, рисовала. Фломастеры – разложены веером, как карты. Язык – высунут от усердия. Артём знал эту привычку: он сам высовывал язык, когда паял или юстировал, – и Алиса переняла, как дети перенимают: не по генам, а по любви.

Рядом – Олег. Новый муж. Высокий, лысоватый, с лицом, которое Артём мысленно описывал как «бухгалтерское»: корректное, аккуратное, без острых углов. Олег продавал автозапчасти и имел две характеристики, которые Артём – при всём желании – не мог отрицать: он хорошо зарабатывал и он любил Катю. Третью характеристику – отношение к Алисе – Артём не знал. Или – знал по рассказам дочери: «Олег нормальный». «Нормальный» – слово, от которого внутри ничего не шевелилось. Ни ревности, ни обиды. Просто – «нормальный».

Но сейчас, на экране, Олег стоял за спиной Алисы и говорил что-то. Артём прибавил звук.

– …сколько раз повторять? Уроки сначала, потом – рисование. Алиса, ты слышишь?

Голос – не злой. Раздражённый. Усталый. Голос человека, пришедшего с работы, не получившего ужин вовремя (Катя задерживалась – Артём видел на экране пустую кухню, невымытую сковородку) и вынужденного контролировать чужого ребёнка.

Чужого.

– Я слышу, – сказала Алиса. Тихо. Без вызова. Голосом, который Артём знал слишком хорошо: голосом ребёнка, научившегося не спорить со взрослыми. Не потому что согласен – потому что бесполезно.

– Тогда убирай фломастеры и садись за математику. Контрольная в пятницу.

– Я хочу дорисовать.

– Алиса.

– Одну минуту.

– Сейчас.

Олег не кричал. Не бил. Не оскорблял. Он просто – настаивал. С тем тупым, непробиваемым упорством, которое не является жестокостью, но является чем-то другим – хуже, может быть. Равнодушием, притворяющимся заботой. «Я делаю это для твоего блага» – универсальная формула, под которой можно спрятать что угодно.

Алиса отложила фломастеры. Медленно. По одному. Как складывают оружие – не по своей воле.

Артём смотрел на экран, и внутри – в том месте, где жила любовь к дочери, горячая, безусловная, болезненная, – поднималось бешенство. Не на Олега – на себя. На себя, потому что он не рядом. Потому что он – в подвале, за двести километров, за экраном, за временем. Потому что он выбрал Хроноскоп вместо субботнего зоопарка. Потому что он – плохой отец. Нет, не плохой – отсутствующий. А отсутствующий отец – хуже плохого. Плохой хотя бы – есть.

Он потянулся к Хроноскопу – переключить на будущее, посмотреть, как Алиса завтра, послезавтра, через неделю – и остановился. Рука зависла над клавиатурой. Потому что за спиной – шаги. Тихие, осторожные, стариковские.

Штерн.

Профессор стоял в дверном проёме – без халата, без пиджака, в одной рубашке, с кружкой чая. Смотрел на экран. На Алису, убирающую фломастеры. На Олега. На квартиру, которая могла бы быть квартирой Артёма, если бы жизнь сложилась иначе.

Штерн не сказал: «Я предупреждал». Не сказал: «Вот так это начинается». Не сказал ничего обвиняющего, ничего профессорского, ничего мудрого.

Он подошёл, положил руку Артёму на плечо и сказал:

– Идём чай пить.

Артём выключил экран. Встал. Пошёл за Штерном. Чай был горячий, крепкий, в алюминиевой кружке. Они пили молча. За стеной – бетонной, четырёхметровой – гудели серверы. За серверами – Хроноскоп. За Хроноскопом – прошлое и будущее, переплетённые, как нити в канате.

– Лев Маркович, – сказал Артём.

– Да?

– Вы когда-нибудь были женаты?

Штерн помолчал.

– Был. Давно. Она умерла в девяносто третьем. Рак. Мы были вместе двадцать лет.

– Дети?

– Сын. Уехал в Канаду в двухтысячном. Мы… не общаемся.

Артём посмотрел на профессора. На морщины. На руки. На значок на лацкане – которого сейчас не было, потому что пиджак висел на спинке стула, но Артём помнил: красная эмаль, советский, неизвестный.

– Вы когда-нибудь хотели… посмотреть? Через Хроноскоп? На неё? На сына?

Штерн долго молчал. Так долго, что Артём решил – не ответит. Но он ответил.

– Каждый день.

– И?

– И каждый день – не смотрю.

– Почему?

Штерн поставил кружку на стол. Аккуратно, точно – в центр подставки, миллиметр в миллиметр.

– Потому что прошлое – не для того, чтобы его смотреть, Артём. Прошлое – для того, чтобы его нести. Смотреть – значит перестать нести. Значит – положить. А если положишь – забудешь. А если забудешь – предашь.

Он помолчал.

– Моя жена – здесь. – Он коснулся виска. – Не на экране. Здесь. И я хочу, чтобы она осталась здесь. Живая. Моя. Не – изображение на мониторе, восстановленное нейросетью из квантовых флуктуаций вакуума.

Артём молчал.

– Вот так это начинается, – сказал Штерн. И это были те самые слова, которые он не произнёс раньше. Произнёс – сейчас. Тихо. Почти нежно. – Сначала ты смотришь на дочь. Потом – на жену. Потом – на соседа жены. Потом ты – Бог. А Богу одиноко, Артём. Очень одиноко.

Артём допил чай. Молча. Поставил кружку – не в центр подставки, а мимо. Штерн не поправил.

Они сидели в тишине. Два человека. Два одиночества. Один – потерявший жену навсегда. Другой – потерявший дочь на расстоянии вытянутой руки.

И между ними – Хроноскоп, который мог показать всё. Кроме того, что действительно нужно: как перестать быть одиноким.