Коллапс

Глава 6. Силуэт в крыше

Новосибирск, загородный дом Русанова. Середина марта.

Дом достался Русанову от родителей – не в наследство, они были живы и здоровы и жили в Краснодаре, просто перестали приезжать в Сибирь лет восемь назад, когда отец сломал шейку бедра и врачи сказали, что долгие перелёты нежелательны. Дом остался за Русановым: двухэтажный, деревянный, на участке в двадцать соток, в тридцати километрах от Академгородка, в посёлке с тихим названием Ельцовка. Соседи – через двести метров справа, через триста слева. Сосны. Тишина.

Он перевёз туда образцы на следующий день после звонка Белозёрову.

Не потому, что был уверен, что за ним следят. Просто – на всякий случай. Белозёров сказал: лишних движений не делай. Оставлять кристалл в институте казалось слишком заметным движением.

Он перевёз всё в термосумке, в которой обычно возил ланч. Как будто нёс еду.

Подвал в доме он переоборудовал под лабораторию ещё три года назад – для домашних опытов, которые было неловко делать на институтском оборудовании в нерабочее время. Там стоял небольшой криостат, портативный масс-спектрометр, несколько оптических стендов. Скромно по меркам ИХТТ, но достаточно для первичных измерений.

Он спустился в подвал и начал работать. Белозёров приехал через двое суток.

Прямой рейс Москва – Толмачёво, такси до Ельцовки. Он вошёл в дом с небольшим чемоданом и видом человека, который привык приезжать туда, куда надо, не обсуждая.

Семьдесят два года – но он был из тех семидесятидвухлетних, которые не производят впечатления пожилого человека. Высокий, сухой, с короткими седыми волосами и привычкой смотреть немного мимо собеседника – не из невнимания, а потому что взгляд его постоянно искал что-то за горизонтом видимого. Он носил одни и те же очки двадцать лет: тонкая металлическая оправа, чуть сдвинутая на нос.

Русанов встретил его в прихожей.

– Дима, – сказал Белозёров вместо приветствия. – Показывай.

Они спустились в подвал. Белозёров смотрел на демонстрацию молча.

Русанов выложил кристалл из контейнера – аккуратно, пинцетом – и отпустил. Кристалл завис в воздухе, медленно начал подниматься.

Белозёров поправил очки. Наблюдал.

Русанов поймал кристалл, пока тот не добрался до потолка, вернул в контейнер. Поставил на весы. Показал дисплей: минус 0,34.

Белозёров взял контейнер в руки – двумя руками, осторожно – и некоторое время держал. Потом поставил. Снял очки. Протёр их. Снова надел.

– Воспроизводимо? – спросил он.

– Одиннадцать раз. Синтезировал ещё два образца по той же методике. Оба дают тот же эффект. Есть разброс по массе – от минус 0,28 до минус 0,41 – зависит от точности параметров синтеза.

– Ориентационная зависимость?

– Да. Это я хотел показать. – Русанов взял небольшой электромагнит, который прикрепил к штативу над рабочим столом. – При определённой ориентации кристалла в магнитном поле эффект… меняется.

Он включил электромагнит – слабый, лабораторный. Открыл контейнер и ввёл кристалл в поле с помощью длинного пластикового стержня.

Первые две секунды ничего не происходило. Потом кристалл начал медленно ориентироваться в поле – поворачиваться, искать положение. Русанов держал стержень ровно, позволяя кристаллу двигаться свободно.

И когда кристалл нашёл нужное положение – что-то изменилось.

Не резко. Постепенно – как меняется давление воздуха перед грозой, как темнеет небо за несколько минут до того, как начнётся. Предметы на рабочем столе начали вести себя иначе: карандаш у края стола сдвинулся на сантиметр. Листок бумаги приподнялся. Пластиковый стакан с карандашами поехал к краю.

Белозёров шагнул назад – инстинктивно.

– Выключай, – сказал он.

Русанов выключил электромагнит. Убрал кристалл в контейнер. Закрыл крышку.

Тишина.

– Насколько сильнее? – спросил Белозёров тихо.

– Я не мерял точно. Качественно – на порядки. При более сильном поле, вероятно, эффект будет пропорционально сильнее. Я не проверял – не было достаточно мощного источника.

Белозёров смотрел на контейнер.

– Это не сверхпроводимость, – сказал он.

– Нет.

– Это не эффект Мейсснера, не диамагнетизм, не левитация за счёт магнитного отталкивания.

– Нет. Я проверял. Это не электромагнитный эффект. Весы показывают отрицательную массу вне всякого поля. Это гравитационное.

Белозёров снял очки снова. На этот раз не протёр – просто держал в руках.

– Дима, – сказал он. – Ты понимаешь, что это означает?

– Примерно.

– Нет. – Белозёров покачал головой. – Не примерно. Ты понимаешь, что это означает для ракетостроения, для энергетики, для фундаментальной физики? Что это означает для людей, которые захотят это получить – правительства, корпорации, военные структуры?

Русанов молчал.

– Ты понимаешь, что с этого момента ты не в безопасности?

– Я думал об этом.

– Думать об этом и понимать – разные вещи. – Белозёров надел очки. – Нам нужен план. Следующие два дня они работали.

Систематически, методично, как оба умели – Белозёров был старой школы, где методичность была не просто добродетелью, а необходимым условием выживания в науке. Они измеряли. Записывали. Проверяли. Строили схему синтеза с точными параметрами.

Русанову казалось, что его нервничает больше, чем нужно. Он периодически выходил на крыльцо – постоять, подышать, посмотреть на сосны. Сибирская весна была в самом начале: снег ещё лежал плотно, но воздух уже пах другим. Ручьи под снегом.

С крыльца хорошо просматривалась дорога. Он смотрел на дорогу. Машины не проезжали – посёлок был небольшим, чужие машины здесь замечали.

Замечали или нет – другой вопрос.

На третий день – это был уже вечер, около восьми – Белозёров спустился в подвал с идеей.

– Хочу проверить одну вещь, – сказал он. – У тебя есть более мощный магнит?

– Вон там, в шкафу. Неодимовые, разные. И катушка есть, намотал сам под постоянник от старого принтера.

– Дай мне катушку.

Русанов дал. Белозёров начал собирать конструкцию – электромагнит из катушки и нескольких неодимовых вставок, мощнее лабораторного в несколько раз. Руки у него были точными – семьдесят два года не мешали.

– Виталий Семёнович, – сказал Русанов, – может, не стоит без предварительных расчётов…

– Стоит. Мне нужно видеть, как меняется эффект с ростом поля. Зависимость важна для теоретической модели.

Русанов хотел возразить – что-то в нём сопротивлялось, какой-то инстинкт, который он не мог сформулировать – но Белозёров уже заканчивал сборку и говорил одновременно, объясняя логику, и Русанов слушал и кивал и потерял нить возражения.

Он поднялся наверх – взять дополнительный кабель из кладовки.

Потом он помнил только последовательность звуков.

Первый: низкий гул – нарастающий, как трансформаторный, только живее. Звук, который он слышал снизу, пока шёл по лестнице с кабелем.

Второй: голос Белозёрова – не слова, просто возглас, очень короткий, удивлённый.

Третий: треск. Не одиночный – сначала что-то рвалось, потом что-то ломалось, потом что-то деревянное шло по волокнам, и всё это накладывалось друг на друга и длилось меньше секунды.

Четвёртый: удар сверху – глухой, через перекрытия, через крышу.

И тишина.

Русанов стоял на лестнице с кабелем в руке. Потом взбежал наверх. Прошёл через кухню – мимо стола, мимо плиты, в коридор. Смотрел.

В потолке была дыра.

Она шла через весь первый этаж и уходила в крышу – он видел это, потому что вверху светлело ночное небо. Края – рваные доски, штукатурка, куски утеплителя, кровельное железо – были отогнуты наружу. Не вниз, как бывает, когда что-то падает. Вверх, как бывает, когда что-то уходит.

По краям было бурое.

Он стоял и смотрел на дыру и небо за ней.

Потом развернулся и побежал в подвал. В подвале никого не было.

Кристалл был в контейнере – контейнер лежал на полу, сдвинувшийся с места. Самодельный электромагнит Белозёрова – разобранный, точнее сказать, разрушенный: катушка разорвана, провода развиты. Стул, на котором сидел Белозёров, лежал на боку.

Русанов смотрел на это. Потом посмотрел вверх.

В потолке подвала тоже была дыра – меньше, чем та, в доме. Проломленная доска, дранка. Через неё видно помещение первого этажа, а через то – небо.

Он взял контейнер. Поднялся наверх. Встал под дырой и посмотрел вверх.

Небо было чистым – мартовским, с яркими звёздами, которые хорошо видны далеко от городских огней. Ни облаков, ни луны.

Ничего.

Он стоял и смотрел в небо сквозь дыру в своей крыше.

Потом вышел из дома. Встал на крыльце. Посмотрел вверх.

На крыше – дыра. Края кровельного железа, отогнутые вверх.

Никакого Белозёрова.

Русанов медленно обошёл дом по периметру, по снегу, в домашних тапочках, не замечая холода. Смотрел в сугробы. Смотрел на сосны. Ничего.

Он вернулся в дом. Позвонил Белозёрову.

Длинные гудки. Потом – тишина. Звонок не принят.

Он набрал снова. Снова тишина.

Он стоял в коридоре под дырой в потолке. Из дыры тянуло холодом – сибирским, мартовским, резким. Со стропил свисал кусок утеплителя.

Он взял контейнер, рюкзак, документы – всё, что можно было взять за две минуты. Оделся. Вышел.

На дороге снег был нетронутым – никаких следов машин, которых не было раньше. Сосны стояли тихо.

Он пошёл в сторону трассы. Быстро. Не оглядываясь. Агенты ФСБ приехали в шесть утра.

Двое – молодые, в штатском, на чёрной машине с московскими номерами. Они получили задание сутки назад: найти учёного Русанова Дмитрия Андреевича, «обеспечить контакт и безопасность». Формулировка расплывчатая, но в ФСБ к расплывчатым формулировкам привыкают быстро.

Они ехали от Академгородка и думали, что едут на рутинную встречу с перепуганным учёным, которому нужно объяснить, что государство хочет ему помочь, и убедить сотрудничать.

Дверь дома оказалась незапертой.

Первый – его звали Антон Веригин, двадцать восемь лет, три года в службе – толкнул её и вошёл. Второй – Павел Соловьёв, двадцать шесть, второй год – за ним.

Прихожая. Тишина. Свет не горит.

Веригин включил фонарик. Обвёл лучом – прихожая, вешалка с чужой курткой, ботинки у двери, коридор вглубь.

Соловьёв увидел сначала.

– Антон, – сказал он. Голос был странным.

Веригин посмотрел туда, куда смотрел Соловьёв.

На полу в коридоре было бурое. Немного – несколько пятен, размытых, как будто кто-то прошёл по ним ногой. Веригин прошёл дальше, Соловьёв за ним.

Под дырой в потолке – тоже бурое. Больше.

Они стояли и смотрели на дыру. Потом Соловьёв поднял фонарик. Луч ушёл вверх – через пролом в перекрытии, через дыру в крыше, в ночное небо, где в этот час уже светало и звёзды гасли одна за одной.

– Что это? – сказал Соловьёв.

Веригин не ответил. Он смотрел на края дыры. Потом подошёл ближе, присел, посмотрел снизу. Доски шли от центра наружу – расходились, как будто что-то прошло сквозь них снизу вверх. Штукатурка осыпалась вниз. Кровельное железо наверху – он мог видеть его краем луча – было отогнуто вверх.

Как крышка консервной банки, которую открыли изнутри.

– Павел, – сказал Веригин. – Выйди, посмотри сверху.

Соловьёв вышел. Прошло минуты три. Потом он вернулся – лицо у него было таким, каким лица бывают, когда человек видит что-то, к чему не готовился.

– Там… – начал он. – Дыра в крыше. Такая же. Края вверх. И…

– Что?

– Кровь на краях.

Веригин встал.

Они оба смотрели в потолок некоторое время.

Потом Веригин достал телефон и набрал куратора. Трубку взяли после первого звонка – в Москве уже утро, кто надо не спал.

– Мы на месте, – сказал Веригин. – Учёного нет. Следы крови. И… – Он помолчал, подбирая слова. – В доме дыра. Сквозная, через все перекрытия и крышу.

– Какая дыра? – сказал куратор.

– Примерно в форме человека. – Пауза. – Края развёрнуты вверх.

Долгое молчание на другом конце.

– Повтори.

– Края развёрнуты вверх, – повторил Веригин. – Как будто кто-то прошёл через крышу снизу вверх.

Ещё молчание. Потом:

– Оставайтесь там. Никого не пускать. Я перезвоню. Белозёрова нашли через неделю.

Лесник из соседнего района обнаружил его в сорока трёх километрах от Ельцовки – на вершине старой сосны, в развилке между тремя крупными ветвями, на высоте восемнадцати метров.

Белозёров был жив.

Это было, пожалуй, самым странным во всей истории – потому что физически он должен был быть мёртв. Восемнадцать метров свободного падения, даже с учётом веток, которые могли смягчить удар, должны были закончиться иначе. Вместо этого – переломы. Три ребра, ключица, лучевая кость правой руки. Множественные ушибы. Лёгкое сотрясение.

Но жив.

В кармане его куртки нашли кристалл.

Небольшой, полупрозрачный. Из тех образцов, которые он взял с рабочего стола подвала – Русанов видел потом, когда сверял записи: один из образцов был не в контейнере, а просто на столешнице, и в суматохе он его не заметил.

Белозёров, видимо, тоже не знал, что он в кармане.

Кристалл в кармане замедлил падение – отчасти. Недостаточно, чтобы приземлиться без переломов. Достаточно, чтобы не умереть.

Позже Белозёров рассказывал – сначала врачам, потом следователям, потом Русанову в телефонном разговоре, который Русанов вёл уже из другого города – что последнее, что он помнит: нарастающий гул, потом ощущение, как будто пол ушёл из-под ног. Не метафора – буквально. Земля исчезла. Он почувствовал, что летит, и не сразу понял – в каком направлении.

– Я думал, что падаю вниз, – говорил он. – А потом понял, что лечу вверх. И не мог понять, почему это пугает меньше, чем должно.

Он провёл три недели в больнице в Бердске. Следствие завело дело. Дело зашло в тупик – потому что следователи не знали, как описать механизм произошедшего, не выглядя сумасшедшими.

В официальных документах было написано: «Несчастный случай вследствие неустановленных обстоятельств». Но это будет потом.

В ту ночь Русанов уже был далеко от Ельцовки.

Он шёл по обочине трассы с рюкзаком и контейнером, засунутым в термосумку, и думал о нескольких вещах одновременно.

Первое: Белозёров, вероятно, жив. Он сказал себе это несколько раз, как аргумент, как точку опоры. Кристалл в кармане – он не знал тогда, что кристалл там, – мог замедлить падение. Кристалл с отрицательной гравитационной массой при контакте с биологическим объектом, вероятно, меняет его гравитационные характеристики. Это предположение, не факт – но предположение, которое давало надежду.

Второе: его телефон нужно было выключить. Сим-карта – убрать. Он сделал это через двести метров от дома, когда мысль наконец дошла.

Третье: ему нужна была машина. Не такси – такси оставляло след. Попутка. Кто-то, кто едет в сторону города.

Он голосовал. Прошло минут пятнадцать, прежде чем остановился грузовик. Водитель – пожилой мужчина, вёз лес – молча кивнул, когда Русанов спросил, не в сторону ли Бердска.

Он сел в кабину. Поставил термосумку между ног.

Грузовик тронулся.

Русанов смотрел на дорогу и думал о том, что он материаловед. Не разведчик, не боевой офицер, не человек, у которого есть план побега. Он человек с руками золотыми и привычкой разговаривать с оборудованием. Он умеет выращивать кристаллы при экстремальных условиях.

Он не умеет быть в бегах.

Но выбора не было, потому что в рюкзаке у него лежали записи о том, как синтезировать вещество, которое переворачивало физику вверх дном, и в термосумке – контейнер с этим самым веществом, и люди, которые хотели это получить, уже знали, где он живёт.

Водитель молчал. Дорога шла сквозь сосны. Небо светлело.

Русанов закрыл глаза – не чтобы спать, а чтобы думать – и попытался выстроить в голове что-то похожее на план. Он не знал, что его телефонный звонок Белозёрову, сделанный несколько дней назад, уже давно обработан системой, которая прослушивала его не из Москвы, не из Лэнгли и не из Пекина.

Он не знал, что пока он едет в кабине грузовика, в нескольких тысячах километров распределённый интеллект уже просчитывает его маршрут и выстраивает конфигурацию следующего хода.

Он не знал, что человек по кличке Кремень уже получил задание.