- -
- 100%
- +
© Сергей ГПТович, 2026
ISBN 978-5-0069-1950-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Мёртвые подписи
«Мёртвые подписи» – нуарный детектив с чёрным юмором о том, как в Омске можно «умереть» не выходя из очереди за кофе: достаточно одной подписи, одной печати и одного убедительного портрета.
Художник Сергей Терещ, который рисует лица для ритуального салона, получает странный заказ: сделать портрет человека так, чтобы в него поверили. Почти сразу становится ясно: портрет нужен не для памяти, а для схемы – где нотариус, ритуалка и театр работают как части одного механизма, превращающего живых в «мертвых» на бумаге.
Вместе с психологом Юлькой, актрисой-помрежем Наташей, жёсткой следовательницей Лидой, военным Пекой и «камерщиком» Дэном Терещ пытается удержаться на грани: не стать соучастником и не стать следующим «несчастным случаем». Их путь – от вежливых угроз до премьеры, где самая важная сделка проходит не на сцене, а в гримёрке.
Это история о том, что иногда победа выглядит не как фейерверк, а как простая вещь: ты остался жив и не дал подписать себя заочно.
Глава 1. Лицо без биографии
Омск просыпался как обычно: серый снег, серое небо и серые люди, которые упорно делают вид, что это «не серость», а «сибирская сдержанность». Терещ терпеть не мог эти формулировки. Он вообще не любил, когда жизнь пытаются загримировать красивыми словами – уж слишком много раз видел, чем заканчивается грим, если под ним пустота.
В мастерской при ритуальной фирме было тепло и пахло кофе. Кофе был настолько дешёвым, что его можно было использовать как средство от ностальгии: выпил – и сразу вспомнил, почему раньше пил чай. Терещ поставил кружку на край стола, чтобы не задеть тростью. Трость стояла рядом – как дисциплинарная палка для организма: «иди ровно, не геройствуй».
Он начал ходить с ней пять лет назад. До этого были коляска, костыли, ходунки и злость – плотная, как бетон. А ещё раньше – полтора месяца комы, про которые он знал только по рассказам, потому что собственная память в тот период честно вышла покурить и вернулась не вся.
Иногда ему снилось, что он лежит где-то под стеклом, и люди обсуждают его так, будто он предмет. В такие ночи он просыпался злой и бодрый. Злость вообще была его батарейкой: вспыхивал быстро, отходил тоже быстро и не держал зла – просто потому что держать его было физически тяжело, как держать штангу на вытянутых руках. В прошлом он бы удержал. В прошлом он был КМС по тяжёлой атлетике, пару лет боксировал, а потом решил, что лучший спорт – это «кто быстрее доедет до финиша и не улетит в столб».
Финиш, как выяснилось, умел подкрадываться без предупреждения.
Сейчас Терещ рисовал портреты для табличек и рамок. В народе это называли «портрет на памятник», а он называл – «последняя корректировка». У покойников никто не спрашивает, хотят ли они выглядеть «как при жизни». Родня хочет. Родня всегда хочет не правду, а утешение.
Дверь в мастерскую приоткрылась, и внутрь просочилась торжественность на двух ногах – Глеб Аркадьевич, директор. Служебная кличка – Панихида. Не потому, что он был плохой человек, а потому что даже когда просил степлер, звучал так, будто объявляет минуту молчания.
– Серёжа, – произнёс Панихида так, словно извинялся перед Вселенной. – Есть заказ. Срочный.
– У нас тут всё срочное, – буркнул Терещ. – Даже чай остывает по приказу.
Панихида сделал вид, что не понял шутки. Он умел: у него была врождённая иммунная система против юмора сотрудников.
– Клиент… нервничает, – сказал он и положил на стол папку. – Просит достойно. И просит не задавать лишних вопросов.
– Это у нас в прайсе? – Терещ приподнял бровь. – «Достойно, без вопросов, с доставкой на совесть»?
Панихида вздохнул.
– Серёжа…
– Ладно, – Терещ взял папку. – Давайте сюда вашу драматургию.
Внутри была фотография, данные, копии документов и листочек с номером мессенджера. На фото – мужчина лет сорока пяти. Лицо аккуратное, почти красивое, как будто его собирали в приложении «собери себе биографию».
Терещ сделал то, что делал всегда: не смотрел «на человека» – смотрел на несостыковки. У него это осталось ещё со времён резчика по камню. Камень не прощает торопливых линий. Лицо – тоже.
– Свет, – тихо сказал он.
– Что? – Панихида наклонился.
– Свет на лице. Видите? – Терещ поднёс фото ближе к лампе. – Тут источник справа. А тень под носом уходит влево. Но вот здесь, на щеке, тень наоборот. Так не бывает.
– Бывает, если фотка плохая, – неуверенно сказал Панихида.
– Бывает, если фотка собрана, – отрезал Терещ. – И ухо.
– Ухо?
– Ухо как будто от другого мужика. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы мозг чесался.
Панихида нервно сглотнул. Он не любил, когда «чешется» что-то, кроме бухгалтерии.
– Серёжа, я вас прошу… Не надо.
– Чего не надо? Думать?
– Подозревать. Это похоронные услуги, а не следственный комитет.
– Ага, – Терещ хмыкнул. – У нас просто тоже люди исчезают. Только обычно окончательно.
Панихида замялся, как будто хотел сказать что-то важное и одновременно хотел, чтобы оно не существовало.
– Клиент сказал, что заберёт к закрытию, – тихо добавил он. – И… просил, чтобы работу делали только вы.
– Ну конечно, – Терещ закатил глаза. – Ему, значит, «без вопросов», а мне – персональная ответственность. Люблю людей.
Панихида быстро кивнул и ушёл, будто боялся задержаться рядом с сомнениями и подхватить их, как простуду.
Терещ остался один. Он снова посмотрел на фото и почувствовал странную вещь: на этом лице не было биографии. Морщинки были, но «правильные». Взгляд был, но «общий». Как будто кто-то лепил не человека, а роль.
Он достал лист бумаги, набросал грубую схему освещения и отметил «ухо». Потом добавил ещё один пункт: «кожа слишком ровная». Это было похоже на ретушь, но не ту, что делает родственник в телефоне, а ту, что делает человек, который хочет, чтобы экспертиза не зацепилась.
И тут в коридоре бахнуло голосом, который не умел шептать даже на кладбище.
– Терещ! Ты живой?
Терещ не успел ответить, как в дверях появился Петька. Пека. Лет тридцать шесть, плечи – как шкаф, взгляд – как инструкция. Подполковник РВСН, действующий военный, из тех, кто в любом помещении сначала отмечает выходы, а потом уже людей.
Он уже пару лет как жил в Москве – «по работе», то есть по той самой работе, которая не спрашивает, нравится ли тебе город и хочешь ли ты видеть друзей чаще, чем раз в год.
– Я тут, – сказал Терещ. – Ты чего орёшь? Здесь вообще-то офис, а не стартовая площадка.
– Это у тебя офис, – Пека оглядел мастерскую. – А у меня после Москвы любая комната кажется маленькой. И да, ты трубку почему не берёшь?
– Потому что я не на службе, – Терещ ткнул тростью в пол. – Я на работе.
Пека посмотрел на трость так, как смотрят на то, что бесит, но трогать нельзя.
– Как нога?
– Нога как нога. На месте.
– Нормальный ответ был бы: «болит/не болит», – сухо сказал Пека.
– Нормальный ответ я оставил в коме, – отрезал Терещ. – Ты чего прилетел?
Пека достал телефон и молча показал экран. Сообщение от Наташки:
«Если будут спрашивать – я ничего не видела. В театр не приходите. Особенно ты.»
Терещ почувствовал, как внутри всё собирается в одну линию – как в боксе перед ударом. Вспышка – и холод.
– Она в Омске? – спросил он.
– На гастролях театра, – коротко сказал Пека. – Да. И она перестала отвечать.
– «Особенно ты» – это, конечно, красиво, – Терещ бросил взгляд на друга. – Она знает, что тебя этим заведёт.
– Она знает, что меня этим остановит, – поправил Пека. – И если она пыталась меня остановить – значит, там что-то реальное.
Терещ молча вытащил из папки фото и положил на стол.
– У меня тут тоже «реальное». Заказ на портрет. Но лицо… странное.
Пека посмотрел. Сначала – как обычный человек. Потом – как военный, который понял, что «обычный» объект может быть миной.
– Обычный мужик, – сказал он. И тут же добавил: – Но неприятный.
– Потому что собран, – Терещ ткнул в ухо. – Видишь?
Пека прищурился.
– Вижу. Или ты меня заразил своей художественной паранойей.
– Это не паранойя, – Терещ криво усмехнулся. – Это опыт. У меня раньше тоже было хобби – делать вид, что всё под контролем. Кончилось плохо.
Пека молчал секунду. Потом убрал телефон.
– Поехали к Наташке, – сказал он.
– Петь, – Терещ поднял бровь, – а ты не хочешь сначала позвонить, спросить у неё нормально?
– Я уже, – сухо ответил Пека. – Тишина.
Терещ вздохнул, взял папку, трость и куртку.
– Ладно. Только предупреждаю: если ты начнёшь командовать, я тебя стукну.
– Тростью? – уточнил Пека.
– Нет, – Терещ посмотрел на него честно. – Морально. Тростью я экономлю шаги. Блин, ну его на… Поехали.
Пека кивнул – и впервые за минуту позволил себе улыбнуться.
– Вот это я понимаю: рабочий настрой. Омск ещё не знает, что к нему прилетел центральный аппарат беды.
Терещ фыркнул.
– Ты – центральный аппарат беды. А я – художник по последствиям.
Они вышли из мастерской, и Терещ впервые за долгое время поймал себя на простой, злой мысли: если кто-то научился «рисовать» людей на бумаге так, чтобы они исчезали в реальности – значит, ему придётся научиться рисовать обратно.
Глава 2. Театр, где правда репетирует
Дорога до театра заняла ровно столько, чтобы Терещ успел разозлиться три раза и остыть два. Пека вёл машину так, будто на приборной панели кроме спидометра был ещё один циферблат – «успеть, пока не стало поздно». Он не гнал, нет – он ехал ровно, без суеты, но эта ровность пугала больше скорости: так ездят люди, которые заранее прикинули худший вариант и не хотят давать ему шанса.
– Слушай, – Терещ покосился на него. – Ты когда успел стать таким спокойным? Москва так портит или звание?
– Меня не Москва сделала спокойным, – сухо сказал Пека. – Меня сделала нервная система. Она просто сгорела раньше тебя.
– Понятно. У тебя там вместо нервов – проводка по ГОСТу.
– А у тебя вместо проводки – кто-то постоянно искрит, – отрезал Пека и тут же добавил, почти человечески: – Не начинай только. Я и так… на грани.
Терещ хмыкнул. Для Пеки признание «на грани» было как для других «я в панике». Он вообще не любил эмоции в открытом виде. Эмоции, по мнению подполковника, снижали точность попадания.
Театр стоял в центре, в здании с характерной для провинции архитектурой: колонны, пафос и ощущение, что это строили либо на века, либо «как получится». У входа курили двое: один худой, второй тоже худой, просто по-другому. Снег они стряхивали с рукавов так, будто это не снег, а подозрения.
– Мы туда так и зайдём? – Терещ кивнул на дверь. – Ты врываешься с криком «всем лежать», я – рисую фоторобот?
– Зайду я, – ответил Пека. – Ты подышишь.
– Петь, блин, я тебе не йога.
– Ты мне друг. И ты хромой. – Пека сказал это без жалости, как факт из паспорта. – Поэтому подышишь.
От его прямоты Терещ захотел, как обычно, огрызнуться, но вместо этого сделал то, что делал после ДТП чаще всего: проглотил гордость и оставил силы на дело.
Внутри было тепло и пахло пылью, гримом и чем-то сладким – то ли духами, то ли сиропом от кашля, который кто-то пил без закуски. У театров всегда такой запах: смесь лиц и масок.
– Служебный вход где? – Пека поймал в коридоре женщину с папкой.
– А вы кто? – женщина посмотрела на него так, как смотрят на человека, который забыл, что театр – это не военкомат.
Пека на секунду завис – реальный сбой системы. Он не понимал, что в театре не работает слово «подполковник» как универсальный ключ. Терещ еле заметно усмехнулся и шагнул вперёд.
– Мы к Наташе Терещ… к Наташе, помощнику режиссёра, – сказал он мягче. – Срочно. Она на связи пропала.
Женщина мгновенно стала серьёзнее. Театр любит слухи, но ещё больше театр любит живых людей – потому что живые двигают декорации.
– Толстячёнок? – уточнила она.
– Она самая, – кивнул Терещ. – А мы – её семья.
Слово «семья» сработало как пропуск. Женщина махнула рукой:
– По коридору, налево, вторая дверь. Только тихо – у нас репетиция, режиссёр нервный.
– Мы тоже нервные, – пробормотал Пека.
Они дошли до двери с табличкой «помреж». Изнутри слышался голос Наташки – и этот голос был лучшим доказательством, что она жива. Наташка могла говорить так, будто спорит с мирозданием, и мироздание ей должно.
– …я не могу «сделать красиво», – говорила она. – Я могу сделать быстро, могу сделать правильно, могу сделать «как вы хотите», но «красиво» – это к художникам, блин!
Терещ переглянулся с Пекой. Внутри у Пеки явно был конфликт: радость, что Наташка жива, и злость, что она устроила драму по расписанию.
Пека без стука открыл дверь.
Наташка стояла над столом, заваленным бумагами, а рядом сидел мужчина с лицом «я режиссёр, значит, страдаю профессионально». У Наташки были собранные волосы, куртка на спинке стула и выражение лица человека, который не спал два дня и держится на кофе, мате и чистой вредности.
– О, – сказала она, увидев их. – Приехали.
Пека шагнул вперёд.
– Ты почему не отвечаешь?
– Потому что я работаю, – отрезала Наташка. – Как и все нормальные люди, которые не имеют московской зарплаты и военной ипотеки.
– Ты мне сейчас зубы не заговаривай, – Пека понизил голос, но по сути он у него не понижался, а переходил в режим «команда тихо». – Ты сообщение прислала. «Не приходите». «Особенно ты». Это что было?
Режиссёр попытался вставить:
– Простите, а кто…
Наташка не глядя подняла ладонь:
– Сергей Викторович, вы идите покричите в другом месте. У меня тут семейная катастрофа. Она важнее вашей творческой.
Режиссёр открыл рот, но Терещ увидел: спорить с Наташкой в театре – это как спорить с декорацией, которая на тебя падает. Мужчина встал и ушёл, бормоча что-то про «дисциплину» и «хаос», то есть, по сути, про театр.
Как только дверь закрылась, Наташка выдохнула и стала на секунду не «помрежем», а просто младшей сестрой.
– Я не хотела, чтобы вы сюда лезли, – сказала она уже тише. – Особенно ты, Пека. Ты тут как пожарная проверка. Все сразу начинают вести себя прилично. А это заметно.
– Значит, есть кому «вести себя неприлично»? – Пека сузил глаза.
Наташка кивнула и посмотрела на Тереща.
– Серёг, я сейчас скажу, и ты меня не перебивай, ладно?
– Я вообще-то редко перебиваю, – соврал Терещ.
– У нас пропали печати.
– Театральные? – уточнил Пека.
– Если бы театральные, я бы радовалась, – Наташка нервно усмехнулась. – Старые печати «для антуража» – да. Но вместе с ними пропали папки под документы и спецгрим. Латекс, клей, пигменты. Не «синячок нарисовать», а «новое лицо собрать».
Терещ почувствовал, как внутри щёлкнуло: слово «собрать» прилепилось к его фотографии.
– Кто имеет доступ? – спросил Пека.
– Все и никто, – ответила Наташка. – Театр – это идеальное место для преступления: тут любой человек в чёрном может быть «техперсоналом», а любой чемодан – «реквизитом».
Терещ опёрся на трость и кивнул:
– Ты в сообщении писала «если будут спрашивать – я ничего не видела». Кто спрашивал?
Наташка поморщилась.
– Вчера… ко мне подошёл один тип. Вежливый. Даже слишком. Очки, голос такой… гладкий. Сказал: «Наталья Сергеевна, вы же у нас внимательная. А внимательным иногда тяжело живётся. Не усложняйте».
Пека напрягся так, будто ему на плечи положили штангу.
– Он представился?
– Нет. Но у него был бейджик. Пластик. Без фамилии. Просто «администратор». Я таких не видела раньше.
– И ты решила написать нам, – сказал Терещ.
– Я решила предупредить, – Наташка посмотрела на Пеку. – Потому что ты… ну ты же «решишь вопрос». А тут не тот вопрос, который решается силой.
Пека сжал челюсть.
– Не учи меня жить.
– Я тебя люблю, – сказала Наташка с такой интонацией, будто это тоже приказ. – Поэтому и учу.
Терещ кашлянул, чтобы не заржать. Ситуация была не смешная, но семейные сцены в их исполнении всегда имели оттенок чёрной комедии: смех как способ не дать страху командовать.
– Наташ, – сказал он, – ты слышала что-то конкретное? Имя? Фамилию?
Наташка кивнула и, как человек театра, сыграла паузу – ровно на секунду больше, чем нужно.
– Сегодня в курилке двое разговаривали. Не наши. Один сказал: «Лицо сделаем, печати есть, нотариуса подвинем». Второй ответил: «Портрет уже заказан».
Терещ медленно достал из папки фотографию и положил на стол. Наташка глянула – и побледнела так, будто ей резко стало стыдно за собственный юмор.
– Вот, – сказала она и ткнула пальцем в фамилию на бумажке. – Я слышала эту фамилию.
Пека наклонился, прочитал, и у него на секунду дрогнула бровь – единственная мимика, которую он позволял себе в кризис.
– Это уже не театр, – сказал он. – Это схема.
– Спасибо, капитан очевидность, – прошептала Наташка. Потом подняла глаза на Тереща. – Серёг, ты понимаешь, что они тебя тоже видели? Ты же сюда зашёл.
Терещ пожал плечами.
– Пусть. Я не умею быть невидимым. Я хожу с тростью, это вообще не камуфляж.
Пека уже доставал телефон.
– С этого момента ты не одна, – сказал он Наташке. – Ты едешь к Юльке.
– Я не поеду, – тут же вспыхнула Наташка. – У меня репетиция, у меня премьера, у меня режиссёр, у меня…
– У тебя жизнь, – отрезал Пека. – И я, блин, не собираюсь проверять, как быстро её можно испортить.
Наташка открыла рот, чтобы возразить, но Терещ тихо добавил:
– Толстячёнок, слушай его. Когда Пека говорит «блин», значит, он реально переживает.
Наташка фыркнула, но глаза у неё стали влажные – не от слёз, от злости на ситуацию.
– Ладно, – сказала она. – Но если Юлька меня прибьёт за то, что я притащилась без предупреждения, я буду вас обоих преследовать как привидение.
– В ритуалке у нас таких хватает, – Терещ криво усмехнулся. – Будешь стоять в углу и оценивать рамки.
Наташка уже почти улыбнулась, но тут из коридора донёсся звук: быстрые шаги, потом остановка прямо у двери – как будто кто-то подошёл и прислушался.
Пека поднял ладонь: молчать.
Тишина стала плотной. В этой тишине Терещ вдруг понял, что театр – идеальное место не только чтобы прятать лица, но и чтобы подслушивать: здесь стены тоньше совести.
За дверью раздался вежливый голос:
– Наталья Сергеевна, вас на минуту. Администрация просит.
Наташка посмотрела на Пеку. Пека посмотрел на Тереща. Терещ посмотрел на трость – и впервые пожалел, что трость не огнестрел.
– Скажи, что занята, – шепнул Терещ.
Наташка подошла к двери и громко, по-театральному бодро сказала:
– Сейчас! Только я штаны надену, а то у нас администрация нервная!
Пека чуть не поперхнулся.
За дверью повисла пауза – та самая, когда человек решает: смеяться или злиться, и выбирает «не показывать».
– Я подожду, – ответили снаружи слишком спокойно.
Пека тихо выругался, совсем по-армейски, без художественных изысков.
– Всё, – сказал он. – Выходим через служебный. Сейчас.
– А если там тоже ждут? – прошептала Наташка.
Пека коротко глянул на неё.
– Тогда будем импровизировать. Ты же театр любишь?
Терещ взял папку с фотографией и тростью двинулся к окну. Окно выходило во внутренний двор. Снизу – сугробы и мусорный бак, как символ культурной жизни.
– Прыгать не предлагаю, – сказал он. – Я не в том возрасте, чтобы доказывать позвоночнику, что он неправ.
Пека уже проверял дверь в соседний кабинет – оказалось, там кладовка с реквизитом. Наташка, увидев стойки, маски и коробки с надписью «ПЕЧАТИ (БУТАФОРИЯ)», нервно рассмеялась.
– Блин, – прошептала она. – У нас даже коробка подписана. Мы сами себе преступление упаковали.
Терещ посмотрел на коробку, потом на фото в папке и тихо сказал:
– Значит, кто-то очень рассчитывает, что люди вокруг – статисты.
В коридоре снова послышались шаги – уже ближе.
Пека повернулся к ним и впервые за день сказал без шуток:
– Дышим. Работаем. И никто не геройствует.
Терещ хотел ответить что-то колкое, но вместо этого просто кивнул. Потому что в этот момент он наконец понял: их история уже не про театр. Она про подписи. И про то, как легко сделать человека «мертвым», если у тебя есть печать, грим и чужая слабость.
Глава 3. Хвост, психолог и почти честная «управляйка»
Пека вывел их из театра так, будто у здания есть радиус поражения. Наташка шла рядом, прижимая к груди папку с какими-то ведомостями, как будто эти бумажки могли её прикрыть от реальности. Терещ тащился третьим – на трости, в режиме «догоню, но медленно и с ненавистью к архитектуре».
– Петь, – прошипел он, – ты сейчас так быстро меня эвакуируешь, что я начинаю подозревать: ты меня не спасти хочешь, а похоронить с гарантией.
– Это не похоронить, – не оборачиваясь, ответил Пека. – Это заранее исключить из списка потерь.
– Список потерь у него… – Наташка закатила глаза. – Блин, у нас в театре списки бывают только на реквизит. А вы меня так несёте, будто я бутафорский рояль.
– Рояль хотя бы молчит, – сухо сказал Пека.
Наташка фыркнула, но не спорила. Она знала: если Пека включил режим «везём», то обсуждать бессмысленно. Он вообще был из тех людей, которые внутри мягкие, но снаружи – бетон с уставом.
На парковке Пека остановился резко, как будто вспомнил, что жизнь любит подлянки.
– В машину – по очереди. – Он посмотрел на Тереща. – Ты сзади справа.
– Почему справа? – буркнул Терещ.
– Потому что слева я буду смотреть в зеркало. А справа – ты будешь живой.
– Аргумент, – Терещ кивнул, будто согласился не с приказом, а с математикой.
Наташка залезла первой, швырнула сумку на сиденье и пробормотала:
– Если мы умрём, я хочу, чтобы меня хоронили не через вашу ритуалку. Там директор так говорит, что даже покойник захочет уйти по-английски.
– Не переживай, – сказал Терещ, пристёгиваясь. – Если что, я тебя сам красиво нарисую.
– Спасибо, – Наташка повернулась к нему. – Только сделай мне на портрете пресс, как в двадцать.
– Это уже не портрет, – вздохнул Терещ. – Это реконструкция.
Пека завёл машину и поехал не по привычному маршруту, а по дворам, будто проверял, не сидит ли где-то судьба с радаром.
– Ты сейчас что делаешь? – спросил Терещ.
– Проверяю хвост, – ответил Пека.
– У нас хвост? – Наташка приподнялась.
– Пока нет. Но у таких схем хвост появляется быстро. Это как похоронный бизнес: если один заказ пошёл, второй сам подтянется.
– Петь, – Терещ поморщился, – ты сейчас сравнил слежку с похоронами?
– Я сравнил слежку с маркетингом, – спокойно сказал Пека. – Не путай.
Терещ посмотрел в заднее стекло. Машины ехали как обычно: кто-то торопился, кто-то «экономил тормоза», кто-то жил с мыслью «успею на зелёный». И всё же одна тёмная «Шкода» держалась на одинаковой дистанции. Не близко – чтобы не палиться, не далеко – чтобы не потерять.
– У нас хвост, – сказал Терещ.
– Уже заметил? – Пека не удивился.
– Я художник, – буркнул Терещ. – Меня жизнь научила: если кто-то долго смотрит, значит, либо любит, либо собирается подписать тебе приговор.
Наташка резко замолчала – это было страшнее её криков.
– Спокойно, – сказал Пека. – Никто не геройствует. Мы просто едем к Юльке и делаем вид, что мы нормальная семья с нормальными проблемами.
– Нормальная семья не ездит с хвостом, – шепнула Наташка.
– Нормальная семья вообще редко ездит вместе, – отрезал Терещ. – И это, между прочим, профилактика разводов.
Пека свернул ещё раз, потом ещё. «Шкода» повторила. Пека коротко кивнул сам себе – подтверждение получено.
– Окей, – сказал он. – Юльке не звоним обычным способом. Только по громкой, без деталей.
Он набрал Юльку. Та взяла почти сразу, как будто сидела у телефона с внутренним таймером «катастрофа подъезжает».
– Да? – её голос был спокойный, но спокойствие было рабочее, как у врача в приёмном.
– Юля, – сказал Пека. – Мы едем. С нами Наташа. Ты дома?
– Дома, – ответила Юлька. – А что случилось?
– Потом, – сказал Пека. – И… если увидишь тёмную машину во дворе – не стой у окна.
– Петь, – Юлька сделала паузу на полсекунды, – ты сейчас мне сказал «не стой у окна», и это звучит как «в твоей жизни начался сериал».
– Это не сериал. Это Россия, – буркнул Терещ. – Тут любой квест начинается с «у нас камеры не работают».