Пустота внутри

Предисловие

Поздняя осень в подмосковном Раменском давно перестала быть временем года. Это было хроническое состояние – вязкая, промозглая тоска, пропитавшая, казалось, даже бетонные стены хрущевок. Небо, низкое и грязно-серое, как старое свалявшееся одеяло, нависло над крышами пятиэтажек, не оставляя ни единого просвета. Деревья в сквере стояли черными обугленными скелетами; их мокрые ветви с механической назойливостью сбрасывали капли на потрескавшийся отсыревший асфальт. Ветер не приносил свежести, лишь тянул за собой тяжелую смесь запахов: прелой листвы, мокрой одежды и бензиновой гари от пробки, стоявшей на соседнем шоссе.

Егор Каменев проснулся от этой тяжести еще до будильника. В комнате было холодно, батареи едва теплились. Одеяло казалось единственным островком безопасности, а за его краями уже ждал сырой воздух. Мысль о том, что нужно покинуть это тепло, вызывала физическое сопротивление. Снова вставать. Снова притворяться, что он такой же, как они. Снова надевать на себя этот костюм обычного человека, дышать, ходить, улыбаться. Иногда по утрам Егора охватывала странная усталость – как будто он живет тысячу лет, и каждое утро – это новая попытка оправдать свое существование. Он нехотя откинул одеяло и выполз из-под него.

– Левая нога, – проскрипел он, опуская ступню на ледяной пол. – Правая. Теперь подъем. Точка.

Проговаривание действий вслух было единственным способом договориться с собственной плотью. Тело хотело остаться в тепле, но воля – холодная и острая, как скальпель, – требовала движения. Егор поплелся в ванную, пересекая ледяной коридор, стараясь не смотреть в темные окна. Там, за стеклом, была та самая жизнь, от которой он так устал.

Горячий душ – обязательный утренний ритуал. Струи обжигали кожу, отогревая промерзшее тело и нагоняя краску: жар воды и густой пар на миг заглушали внутренний шум, ту тихую ненасытную пустоту, что жила у него внутри, как червь. Только под облаком пара, зашипевшим в тесной кабине, можно было перевести дух. Здесь, среди белого тумана, ненадолго становилось тихо. Голод отступал, оставляя лишь приятную слабость, – и тогда можно было выходить. Вытереться полотенцем, посмотреть в зеркало и надеть маску обычного человека.

На кухне всё зашипело и запахло жареным маслом. Яичница с колбасой, чай – простой завтрак. Топливо. Скучное, серое, необходимое лишь для того, чтобы сердце билось в нужном телу ритме, а ноги не подкашивались. По сравнению с тем, чем привыкла питаться пустота внутри Егора, этот завтрак был просто сухпайком. Его сущности были нужны эмоции – сложные, горькие или сладкие. Страх, отчаяние, ненависть, внезапная страсть – вот ее рацион. Удивительно, как эти две потребности умещались в одном человеке. Или не человеке? Егор отодвинул тарелку, чувствуя, как в животе наступает сытость, но ледяной центр в груди всё равно никуда не делся. Он поднялся и пошел переодеваться.

Сначала натянул джинсы. Темно-синие, с небольшим выцветшим пятном на бедре – след от пролитого кофе, который так и не вывел. Пришлось подтянуть ремешок на дырочку дальше – видимо, он начал набирать вес. Потом рубашка – тонкая фланель в тусклую клетку. Ткань стала мягкой от стирок, на одном из манжетов оторвалась пуговица. Он застегнул её на все пуговицы и заправил в джинсы – на улице стояла сырая прохлада, и мерзнуть он не любил. Сверху – свитер, серый, крупной вязки, с небольшим ремешком на рукаве, за который цеплялись дверные ручки. Натянул его через голову, поправил воротник. Рукава оказались чуть длинноваты, прикрывая половину ладони, – так было спокойнее. Он подошел к зеркалу и глянул на себя лениво, проверяя, устраивает ли его внешний вид. В отражении был мужчина чуть выше среднего роста, с широкими плечами и чуть ссутуленной спиной, как будто ему постоянно приходилось прятаться. Лицо было бледноватым, с легкой синевой под глазами – последствие недосыпа. Щетина легла неровно, так что он выглядел немного растрепанным. Волосы русые, прямые, но на затылке торчала непослушная прядь, которую никак не хотел удерживать гель. Глаза светло-карие, сейчас они смотрели сонно, немного мутновато. На переносице залегла маленькая морщинка – след привычки щуриться при чтении мелкого шрифта в документах.

Пора идти. Он развернулся и пошел к входной двери. Телефон, ключи – всё было на своих местах в карманах. Дверь подъезда подалась туго, скрипнув ржавой пружиной, и на Егора пахнуло запахом мокрых пальто и грязи. На улице ждала та самая подмосковная осень. Серый сырой туман висел над землей, не превращаясь в дождь, а просто существуя в виде вязкой влаги. Егор вышел из-под козырька и тут же почувствовал, как намокают волосы и становится влажным воротник свитера. Зонт, как всегда, остался на крючке в прихожей – возвращаться уже было лень, да и машина стояла совсем рядом.

Егор быстро пересек утоптанную траву между домами и подошел к своей машине. Белый «Солярис» сиротливо стоял во дворе, покрытый мелкими каплями воды. Нажал на кнопку брелока – огоньки фар лениво моргнули в ответ. Открыв дверь, он нырнул внутрь; в салоне пахло застоявшимся воздухом, старым пластиком и чуть-чуть – ванилью от ароматизатора на зеркале. Егор вытер лицо рукавом – свитер тут же впитал влагу, оставив темное пятно. Мотор отозвался ровным спокойным рокотом. День обещал быть скучным. Но под раздражением от мокрой одежды и холодного сиденья, под этой обыденной бытовой досадой шевелилось что-то еще. Смутное щемящее чувство, будто воздух вокруг не просто влажный, а наполнен чем-то незримым. Тяжелым, давящим и чужим.

Глава 1

Офис ждал его на тихой, почти засыпающей улице, затерянной между панельными пятиэтажками. Здание выглядело так, будто его забыли здесь в другую эпоху. Двухэтажное, сложенное из тусклого, выцветшего на сгибах желтого кирпича, оно напоминало старый школьный ластик, стерший сам себя до угловатых очертаний. По фасаду ползли ржавые подтеки от неисправных водостоков, а у самого основания кирпичная кладка была покрыта лишайником. Окна первого этажа, как запавшие глаза, были прикрыты жалюзи, и только на одном из них криво висела пожелтевшая бумажная снежинка, оставшаяся с прошлого Нового года. К зданию не вели тропинки, лишь утрамбованная многими ногами голая земля у главного входа. Оно не приглашало внутрь, а лишь терпело присутствие тех, кому было некуда больше деться.

Переступив порог, Егор нырнул не в тепло, а в другой вид холода – затхлый, стоячий, пропитанный запахами старой краски, влажной штукатурки и чего-то кисловатого. Длинный коридор с потрескавшимся линолеумом цвета горохового пюре вел вглубь. Из полуоткрытых дверей доносились обрывки разговоров о тарифах, прорывах и очередных проверках.

Его отдел – Архивно-информационный сектор – занимал на первом этаже бывшую просторную комнату. Пространство когда-то было единым залом, но теперь его наспех расчленили на кабинеты при помощи тонких фанерных перегородок, не доходивших до потолка сантиметров тридцать. Эти перегородки не давали ни уединения, ни тишины – они лишь дрожали от каждого шага, а сквозь щели просачивались свет, звук и запахи, создавая ощущение жизни в одном большом, плохо вентилируемом аквариуме.

Именно здесь, в этой искусственной пещере, заключенной в тело кирпичного здания, и протекала работа Егора. Она была до безобразия монотонной, почти медитативной в своей бессмысленности. Ему вверили пыльную историю городской инфраструктуры, записанную на пожелтевших, рассыпающихся по краям бланках. Он оцифровывал документы по инженерным сетям районов, выросших еще в 70–80-е годы: чертежи водопроводов, линий электропередач, акты ввода в эксплуатацию домов. Егор проводил сканером над этими артефактами ушедшей эпохи, словно археолог, раскапывающий мусорную свалку, а не гробницу фараона. Иногда на обороте какого-нибудь акта о приемке подвала он встречал личные заметки или засохшее пятно от чая – следы людей, давно забывших об этих бумагах. Эти следы исчезали под холодным стеклом сканера, превращаясь в чистые безликие цифровые копии. Процесс чем-то успокаивал ту внутреннюю пустоту, что он носил в себе. В нем был свой порядок, свое неспешное поглощение прошлого.

Сотрудники, как и положено, сроднились с антуражем, стали его частью. Две женщины за пятьдесят – Анна Викторовна и Людмила Семеновна – за чаем обсуждали внуков и нерадивых посетителей, тех редких живых людей, что случайно заносило сюда из внешнего мира. Их разговор был тихим, создающим уже привычный размеренный фон.

Был еще и мужчина – Сергей. Ему было под сорок, но время в этом помещении текло иначе, и выглядел он старше. Седина у него была не благородной, а казавшейся пеплом, будто что-то внутри выгорело дотла. Глубокие морщины усталости у глаз и рта не были следствием смеха – это были трещины, следы внутреннего напряжения. Как шептали женщины за его спиной, раньше Сергей был душой отдела, человеком с шуткой наготове и неиссякаемым запасом баек. Теперь он погрузился в тишину – не просто молчал, а будто находился в толще неподвижной воды. Он редко поднимал глаза от бумаг. Единственным признаком жизни, просачивавшимся сквозь эту скорлупу, были его пальцы – они иногда, без видимого ритма, нервно постукивали по краю стола, отбивая какой-то свой, неведомый другим ритм.

Около двух часов дня Сергей встал. Движение было резким, сбивающим тихий ритм комнаты. Фанерная перегородка вздрогнула. Он ничего не сказал, просто потянулся к куртке, висевшей на спинке стула. Анна Викторовна на секунду прервала рассказ о капризном внуке, бросив на него беглый, привычно-оценочный взгляд.

– На перекур, Сереж? «Холодно же», —заметила она без особой заинтересованности.

Сергей лишь кивнул, коротко и не глядя, и вышел, пропуская за собой в коридор полосу холодного воздуха.

Егор выждал пару минут, затем аккуратно сохранил файл, встал и, пробормотав что-то невнятное про подышать, направился к выходу. Его движение было плавным и естественным, частью того же фонового шума. Он не следовал за Сергеем – он просто позволил своей голодной пустоте вывести его в ту же точку.

На улице холодный осенний воздух ударил в лицо, наполняя легкие прохладой. Небо висело низко, изредка пропуская капли дождя. Егор остановился под бетонным козырьком, делая вид, что ищет что-то в карманах. Его взгляд нашел Сергея метрах в пятнадцати, у глухой торцевой стены здания. Тот стоял, прислонившись плечом к кирпичной кладке, и не курил. Сигарета была в уголке рта, но руки, засунутые глубоко в карманы куртки, даже не пытались достать зажигалку. Он просто смотрел куда-то в пространство перед собой, взгляд его был остекленевшим и пустым, будто устремленным не на заасфальтированный пятачок с урнами, а сквозь него – в какую-то иную, невыносимую реальность. Ветер трепал полы его не новой ветровки и седые пряди волос, но Сергей, казалось, не чувствовал ни холода, ни порывов, он был монолитом тихого отчаяния.

Именно это – не движение, а полная статика страдания, эта глубокая беззвучная вибрация горя – и привлекло внимание Егора. Внутренняя пустота, его вечная спутница, слабо дрогнула, словно отозвавшись на безмолвный зов. Это был не запах, не звук. Это была тяга, смутная и древняя, как инстинкт хищника, учуявшего по ветру запах раненой добычи.

Егор сделал несколько неторопливых шагов по мокрому асфальту, руки в карманах, поза беззащитная и нейтральная. Он остановился на почтительном расстоянии, не нарушая личного пространства коллеги, но уже находясь в одной аудитории с его молчанием.

– Не против компании? – произнес он нейтрально-вежливым голосом. – Ты как? Выглядишь не очень.

Мужчина вздрогнул, будто его выдернули из воды. Он медленно обернулся, и его глаза – красноватые, опухшие, будто от бессонницы или от слез – встретились с взглядом Егора. В них плескалась целая буря: стыд за свою слабость, раздражение на нарушенное одиночество и глубокая тлеющая тревога. Он пытался собрать в кулак рассыпавшееся самообладание, но получалось плохо. Губы подрагивали.

– Нормально, не бери в голову. Просто погода давит, – он сделал глоток воздуха, словно ему не хватало кислорода, и бросил сигарету под ноги, так и не закурив.

Егор не спускал с него взгляда – не давящего, а просто внимательного, как врач, наблюдающий за симптомами. Он видел, как в горле Сергея двигается комок, как пальцы в карманах куртки сжимаются в беспомощные кулаки, как напряжение копится в его плечах, готовое выплеснуться в крик. Это была агония человека, который слишком долго носил в себе невысказанное. Тиски одиночества сжимались сильнее страха быть непонятым. Егор молчал, он понимал: сейчас любые слова утешения будут восприняты как попытка выведать секрет, сокрытый в глубине, или, что еще хуже, как жалость. А мужчине, стоящему на грани, слова жалости будут жечь сильнее кислоты.

– Давай посидим в машине, – мирно предложил Егор, слегка отступая, показывая, что не загоняет собеседника в угол. – Тут сыро. Пять минут в тишине – прогреешься и снова как человек. Разговаривать не обязательно, можно просто посидеть.

Сергей колебался, бросил взгляд на «Солярис», стоящий неподалеку, – обычная машина, обычный Егор, с которым вместе работает уже неделю. Не психолог, не друг, просто коллега.

– Черт с ним, – выдохнул Сергей, плечи его опустились. – Ладно, только ненадолго, и я не собираюсь ныть.

– Договорились, – кивнул Егор.

Он открыл пассажирскую дверь, и Сергей плюхнулся на сиденье. Егор сел за руль, повернул ключ – двигатель ровно заурчал. Он не включал музыку, не задавал вопросов, просто опустил стекла на пару сантиметров, чтобы не запотевало, и уставил взгляд в лобовое стекло, наблюдая за водяными дорожками.

Сергей сидел смирно, смотря перед собой, тяжело дыша. Минуту тянулось молчание. Егор уже чувствовал его вкус – густой, вязкий вкус чужого отчаяния, который исходил от коллеги, словно пот. Нужно было всего лишь легонько подтолкнуть.

– Столько боли не бывает от погоды, – тихо сказал Егор, глядя в лобовое стекло. – Такое не в воздухе прячется, оно растет внутри.

Тот дернулся, словно его ударили, повернул голову к Егору, и на глаза его невольно навернулись слезы, выпуская накопившуюся боль.

– Три года назад… – голос стал хриплым. Он сглотнул, поправил воротник куртки. – Исчезла Оля. Оля Белова. Работала она тут.

Егор лишь слегка повернул голову в его сторону, показывая, что слушает.

– С ней всегда было… сложно разговаривать, она отвечала с длинной паузой. Будто сначала переводила мои слова. Оля говорила, что не думает словами. У нее в голове не было этого… внутреннего голоса, монолога. Ее мысли были образами, ощущениями, вспышками. Слова для нее были вторичны, их нужно было перевести, расшифровать. Врачи говорили ее родителям про какую-то особенность, такое встречается у некоторых людей. Она буквально читала людей: по едва заметной дрожи в руке, по тени в глазах, но при этом внутри себя она была «тихой», пустой от мысленного шума, переполняющего остальных. – Он сглотнул. – А потом она переехала в ту квартиру на Павлова, там что-то изменилось. Как-то раз она позвонила мне среди ночи, голос был взволнованный, сказала, что слышит голоса. Спросонья я решил, что ее соседи разбудили, сказал, чтобы успокоилась и ложилась спать, но она лишь разозлилась и бросила трубку. На следующий день она избегала меня на работе, стоило усилий, чтобы она все же простила меня, и мы поговорили.

Сергей потер виски и продолжил:

– Не думай, что я псих, но я поверил в ее дальнейший рассказ. Другой бы воспринял это за шизу, но я верил ей, чувствовал, что это правда. Она проснулась из-за гула, он был внутри нее, постепенно становясь громче и громче. Испугавшись, она выскочила из кровати, тяжело дыша, не понимая, что происходит. В этот момент у нее пошла кровь из носа, и всё прекратилось, больше уснуть она не могла.

Сергей замолчал, собираясь с мыслями.

– Закурю? – Получив кивок от Егора, он открыл пачку, еще больше приспустил окно, поджигая сигарету, и продолжил: – После той ночи она стала часто слышать непонятные звуки, будто помехи от радио. Я же сколько раз ни заходил, не слышал ровным счетом ничего. Со временем помехи превратились в образы, они стали манить ее, хотели слиться с ней. Оля назвала это эхом, отголоском жизни, даже не знаю, почему она так говорила. – Затянувшись еще раз, он продолжил: – Как-то утром мне пришла смс: «он здесь». На звонки она не отвечала, я поехал к ней. Дверь была закрыта, я открыл своими ключами и вошел. В квартире было пусто, Оли там не было. Проходя по коридору, у меня было чувство, что за мной кто-то наблюдает, я буквально ощущал кого-то за своей спиной, но там никого не было. Зайдя в комнату, я буквально охренел, – его рука дрогнула. – В спальне… на полу… была кровавая надпись, что-то про смерть на латинице. В этот момент я почувствовал ее рядом, не видел, именно почувствовал, но был и еще кто-то, тени нескольких людей. Больше ничего не помню, я отключился. Меня нашла ее соседка, она увидела кровь и вызвала полицию. Они ничего не нашли: ни следов борьбы, ни признаков сбора вещей, ни взлома – ни-че-го. Я каждый день думаю об этом. Нет, ее точно не убили, и она не сбежала. Но там что-то произошло, что-то за гранью моего понимания.

Он умолк, опустошенный. В салоне стояла тишина, нарушаемая только мерным шумом дождя по крыше. Сергей обернулся, ища в глазах Егора хоть какой-то реакции.

Егор улыбался. Легкой, едва заметной улыбкой, в которой не было жалости. Лишь профессиональный интерес.

– Почему ты улыбаешься? – прошептал Сергей, и в голосе прорвалась ярость.

Тихо щелкнули центральные замки. Голос Егора изменился, стал низким и обволакивающим:

– Твоя боль… она изысканна, Сережа. Такая глубокая, выдержанная, восхитительно вкусная. Спасибо, что поделился. Не каждый день удается попробовать такое страдание на вкус.

Сергей попытался отодвинуться, но тело не слушалось, его охватил парализующий ужас. Егор положил руку ему на плечо, прикосновение было ледяным.

– Думаю, она была невероятна в свой последний момент. Чистый кристаллический страх… Она стала частью гула, эха, как ты сказал. И ее страх… он был особенным, я почувствовал это через тебя.

И тогда Сергей всё понял. Он заглянул в глаза Егору и увидел там пустоту. Бездонную, голодную пустоту, которая сейчас смотрела прямо на него. Любовь, память, вина, страх – всё вытягивалось из груди Сергея, поглощаясь ледяной пустотой внутри Егора, оставляя лишь онемение. Тело обмякло, безжизненно сползая к двери.

Егор посидел с минуту, закрыв глаза, с легкой улыбкой на губах. Затем открыл их, лицо приобрело абсолютно спокойный вид. Он разблокировал двери, вышел, поправил рукава на свитере.

– Скорая, пожалуйста. УКХ, улица Гагарина. Мужчина, коллега, похоже, потерял сознание. Дыхания и пульса нет. Да, я буду ждать. – Он положил телефон в карман и пошел прочь.

Пустота внутри была сыта и спокойна. Но ненадолго. Она почуяла след, след чего-то особенного, что умело создавать такой вкусный, сложный страх. След чего-то родственного, не просто сущности, питающейся страхом, но коллекционера особых состояний. Оля, стремившаяся к тишине, ощущающая себя чужой среди людей, стала частью той сущности. Чтобы охотиться на такое эхо, нужно было понять, что именно оно собирает.

Глава 2

Тишина, наступившая после смерти Сергея, была обманчивой. В отделе воцарилось не просто молчание – это была ритуальная тишина, как минута молчания в память о Сергее, только минута растянулась на дни. Анна Викторовна и Людмила Семёновна разговаривали теперь шёпотом. Их взгляды, скользившие по Егору, стали другими: в них было не любопытство, а смутная опаска. Они инстинктивно чувствовали, что этот невыразительный новичок как-то связан со случившимся, даже если не могли сформулировать, как именно.

Внутри Егора всё кипело: пустота, подкормленная болью Сергея, не успокаивалась – она требовала продолжения. Вкус страха Оли, переданный через воспоминания, был слишком необычен, слишком сложен. Это был не животный ужас, а что-то иное: страх растворения, потери границ, слияния с чем-то безликим и древним. И Егор понимал, что для настоящей охоты нужно знать зверя.

Он начал с того, что было под рукой, – с архива. Под предлогом упорядочивания фондов по адресному признаку он выпросил доступ к старому хранилищу – сырой комнатке в подвале, куда свозили бесполезные, но ещё не уничтоженные бумаги. Воздух там стоял затхлый, пахло плесенью; в свете единственной лампочки Егор вытащил все папки, связанные с домом № 22 по улице Павлова и прилегающими строениями. Пыль столбом встала под холодным светом лампы. Он искал не акты ввода в эксплуатацию – он искал следы любых аномальных событий: жалобы на странный шум, заявления о пропаже имущества, сведения о выездах полиции и скорой помощи.

Первая находка оказалась ожидаемой и подтвердила догадку Сергея. Владимир Ильич Семёнов, майор в отставке, умер в квартире № 34 в 1994 году. Официальная причина – самоубийство. В акте осмотра, написанном корявым почерком, значилась лаконичная, леденящая душу деталь: «На стене углём начертана надпись: „Забудь“. Рядом с телом обнаружен работающий граммофон». Егор вытащил из соседней папки по капитальному ремонту старую, пожелтевшую заявку от того же Семёнова, датированную 1993 годом. Жалоба на «непрекращающийся шум в стенах, похожий на гул двигателей или отдалённые взрывы». Управляющая компания ответила отпиской: «Шум от оборудования в доме отсутствует. Рекомендуется обратиться к врачу-невропатологу».

Майор Семёнов, судя по скупым строчкам личного дела, прошёл Афганистан. Он не слышал гула в стенах. Он слышал эхо войны, застрявшее в его черепе. И Эхо в стенах дома – это коллективное бессознательное боли – откликнулось. Оно нашло родственную вибрацию – нескончаемый, невысказанный ужас – и начало подпитываться им, пока не поглотило источник целиком, оставив лишь оболочку – тело майора.

Вечером Егор поехал по адресу. Дом на Павлова стоял угрюмый и неприветливый. Он не стал заходить в подъезд Оли. Вместо этого он обошёл дом, изучая его фасад, как хирург изучает шрамы. Его взгляд упал на старую женщину, выгуливающую таксу на поводке.

– Здравствуйте, – начал Егор, надевая маску вежливого молодого человека. – Не подскажете, в этом подъезде (он ткнул пальцем) давно кто-то живёт? Квартира на третьем этаже пустует, а нам надо соседей опросить по вопросу общедомовых счётчиков.

Старуха насторожилась, но жажда пообщаться пересилила.

– На третьем? Да там с той поры, как девушка та пропала… несколько лет назад, нет, больше… никто не живёт. – Она понизила голос, подтягивая скучающую собаку. – Место нехорошее. Ещё до войны тут, слыхала я, дом стоял, двухэтажный. Сгорел дотла со всеми жильцами. Говорят, не все тогда выбрались…

Это была первая ниточка. Эхо не начиналось с майора Семёнова, оно было старше. Гораздо старше.

– Ужас какой, какая страшная смерть! А кроме той девушки и военного, что в девяностых умер, другие случаи были странные? Может, кто ещё пропадал, жаловался на что?

Женщина задумалась, её пальцы нервно теребили поводок.

– Была ещё одна… в начале нулевых. Молодая, певица или актриса. Красивая! Снимала комнату в соседнем подъезде, тоже исчезла. Полиция искала, думали, криминал… она же крутилась со всякими бандюгами, но ничего – просто исчезла. Подружки её считали, что она переехала в Питер, да только никто из соседей не видел, чтобы она выходила из подъезда. После её исчезновения я как-то ночью проснулась – у нас тут тихо обычно. А я слышу… пение. Женское, высокое, красивое такое. Я мужу своему, царство ему небесное, говорю: «Слышишь?» А он: «Ты спятила, дура, это ветер в вентиляции гудит». А мне не показалось, эту Ксюшу не раз слышала, как она распевается. Голос тот же самый был. О, ещё мужчина один, десять лет назад, Борис Михайлович, ровесник мой. После смерти жены с ума сошёл, всё говорил, что она его зовёт, в стенах голос её слышит. В психушку забрали, там и умер.

Егор поблагодарил её и ушёл. В машине он сидел, глядя в темнеющее окно подъезда. Картина прояснялась: Эхо не было разумным в человеческом понимании. Оно было пассивным явлением – некой аномалией страдания. Но оно обладало инстинктом, находило людей с особо «громкой», незаживающей психической болью, с разрывами в душе и начинало резонировать с этой болью, усиливая её, питаясь ею, пока жертва не стирала границу между своим «я» и этим всепоглощающим гулом. Оля, с её внутренней тишиной, стала идеальным претендентом на слияние. Майор Семёнов – источником мощной, концентрированной энергии ужаса из-за пережитой войны. Борис, вероятно, привлёк своей безумной одержимостью воссоединиться с погибшей женой.

Архивы на следующий день выдали ему имя: Ксения Ветрова, 2003 год. Студентка консерватории, вокалистка. В карточке учёта значилось: «Пропала без вести. Жаловалась на голоса в системе вентиляции, похожие на хор. Проходила обследование у психиатра. Диагноз – острое сенсорное расстройство. За день до исчезновения заявила подруге, что „наконец-то расслышала идеальную партию для себя“».