Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Глава 6

Глава 6. Обитель нетерпения.

Возок, мягко покачиваясь, завернул с пыльной дороги под сень каменных стен обители Без-Образного. Вечернее солнце золотило серые плиты, а воздух, ещё недавно наполненный ароматом полевых цветов, здесь пропитался запахом дыма из печей, сушёных трав и влажного камня. Колокол, что звонил утром, теперь молчал, и тишину нарушал лишь шелест ветра в редких деревьях внутреннего двора.

Едва Богдан соскочил с козел, из распахнутой двери одного из боковых строений вылетела деревянная кружка. Она с глухим стуком покатилась по плитам, за ней — свернутый в трубку свиток. Вслед за свитком из двери, пятясь и спотыкаясь, выпорхнул молодой брат-мирянин с подносом в руках. Его лицо было белым от испуга, а глаза круглыми, как монеты. Он даже не заметил Богдана, уставившись в дверной проём, откуда доносился яростный, звонкий голос.

— ...И чтобы я эту бурду видела в последний раз! Слышите, вы, сушёные черви в рясах?! Мне мясо! Кусок мяса, чтоб с кровью! А не эту склизкую размазню! Унеси этот корм для свиней! Слышишь? Если я ещё раз увижу хоть похлёбку без намёка на мясо, я этой ложкой выбью тебе зубы! А потом залью ее тебе так глубоко, что ты станешь первым голосом в хоре мальчиков! Я требую настоящей еды!

Богдан перешагнул через кружку и подошёл к двери. В маленькой, светлой келье на узкой кровати, заваленной подушками, возлежала Гринса. Она полулежала, опираясь на локоть, и её бледное, словно высеченное из мрамора лицо было искажено гневом. Её бирюзовые глаза метали молнии, а длинный хвост, вместо того чтобы плавно раскачиваться, яростно хлестал по одеялу и краю кровати, поднимая целые клубы пыли. Одна рука лежала на плотной повязке, туго перетягивавшей её живот, другая сжимала ту самую деревянную ложку, которой она только что грозила монаху.

— Мне кажется или ты чем-то расстроена?

Увидев Богдана, её лицо исказилось не облегчением, а новой волной негодования.

— Бакха! Наконец-то! — прогремела она, швырнув миску через двор. Та с глухим стуком покатилась по камням. — Забери меня отсюда! Сию же секунду! От этих набожных палачей! Они меня своей диетой в могилу сведут! Хлеб, вода и постная каша! Это пища для умирающих улиток, а не для воина! Да меня в яме у Большеногих дикарей лучше кормили! Хоть кости с мясом бросали!

Богдан, не спеша, снимая перчатки, подошёл ближе. Уголок его рта дёрнулся.

— Если память мне не изменяет, — произнёс он ровно, — тех «дикарей» интересовало не накормить тебя, а замариновать и зажарить. Вместе со всеми нами. На вертеле.

Гринса фыркнула, её ноздри расширились.

— Я и говорю — лучше! Лучше умереть сытым воином от вражеского копья, чем чахнуть тут, как пареная репа, от голода и скуки! Они, — она яростно ткнула пальцем в сторону главного здания, — даже мою алебарду спрятали! Говорят, «во имя покоя». Какой покой?! Я отсюда сдвину всю эту каменную коробку, если меня ещё раз попытаются накормить варёной травой!

Из-за её спины, робко выглянув, показался молодой брат-мирянин с подносом, на котором дымилась очередная порция каши. Увидев Гринсу, он замер, побледнел и сделал шаг назад.

В этот момент из-за спины Богдана, как пушинка, проскользнула Огнеза. Не обращая внимания на гневную тираду, она подбежала к кровати и, не говоря ни слова, осторожно обняла Гринсу за плечи, стараясь не задеть живот.

— Гринса! Ты уже ругаешься! Значит, всё лучше! — воскликнула она, уткнувшись лицом в холщовую рубаху амазонки.

Ярость на бледном лице Гринсы дала трещину, сменившись мгновенным недоумением. Её хвост замедлил свою бешеную пляску, опустился и нерешительно обвил запястье девочки.

— Рыжая... — пробурчала она, и её голос потерял металлическую звонкость, став глуше. — Ругаюсь, потому что сил уже хоть отбавляй, а делать нечего. Лежать — для слабаков. А я... — она попыталась приподняться, но тут же скривилась, крепче прижав руку к повязке.

— Оги, останься с ней, — сказал Богдан, видя, что буря временно утихает. — Убеди её, что монахи не пытаются её отравить. А мы с Лиасом навестим брата Илария. Нужно обсудить кое-что важное.

— Убеди! — фыркнула Гринса, но уже без прежней ярости. Она позволила Огнезе устроиться на краю кровати. — Ладно, ладно... Но только если она расскажет что-нибудь стоящее. А то тут одни вздохи, шепотки и запах ладана — с ума можно сойти.

Богдан прикрыл дверь. Перед ним тут же возник молодой брат-мирянин, с тем клятым подносом.

— Благодарь! — поклонился он, обращаясь к Богдану, — Примите совет от всей нашей паствы: когда эту благословенную дикарку ещё раз ранят — смилуйтесь — добейте её.

— Я приму это к сведению, — ответил Богдан и, наблюдая, как брат-мирянин уходит, добавил Лиасу. — Кажется, наша воинственная подруга всех здесь достала.

— Не то слово. Эта хвостатая дылда мертвеца в могиле достанет.

— Я всё слышу! — раздалось из-за двери. — И ты кого назвал дылдой! Блоха бумажная! Да я таких, как ты, с десяток в бараний рог…

Нервно поправляя очки, Лиас плотно прикрыл дверь, приглушив гневную тираду.

— Благодарь! Нам лучше идти.

Комната Гринсы оказалась маленькой, но светлой кельей с одним узким окном. Здесь пахло не ладаном, а лекарственными травами и свежими бинтами. Огнеза устроилась на табурете, а Гринса, с неохотой, опустилась на край кровати, её хвост теперь лежал спокойно, лишь кончик слегка подрагивал.

— Ну? — недовольно начала амазонка. — Что там у вас было? Разбойников перебили? Город нашли?

— Мы были у лорда Келвана, — начала Огнеза, загораясь. — Мы живём в огромной Башне! А у него есть сын, Яром, он стал оруженосцем Богдана! И у них там кирины — лошади с рожками! Я одного жеребёнка кормила яблоком! Он такой мягкий...

Гринса слушала, откинув голову на стену. Её бирюзовые глаза, ещё недавно полные ярости, теперь смотрели куда-то вдаль.

— Рогатые кони... — пробормотала она. — У нас, на Скальных Гривах, водятся горные козлы. Упрямые, как скалы. И рога у них — будто сама земля их выточила. Раз в год мы устраиваем гонки за ними по утёсам. Кто поймает самого хитрого козла — тот получает право носить его рога на шлеме.

Огнеза завороженно смотрела на неё.

— А ты... ты ловила?

Уголок рта Гринсы дрогнул в подобии улыбки.

— Ловила. Мне было четырнадцать зим. Козёл был старый, хитрый, он завёл меня на самый край пропасти. Скала под ногой обломилась. — Она на мгновение закрыла глаза, будто снова видя ту глубину. — Я упала. Но не в пропасть. Успела зацепиться за корень. Повисла. А он, старый хрыч, стоял наверху и смотрел на меня. Будто смеялся.

— Что же ты сделала?

— Что сделала? — Гринса открыла глаза, и в них вспыхнул знакомый огонь. — Забралась обратно. Сорвала с головы свою первую боевую повязку, сделала из неё аркан и накинула ему на рога. Он так удивился, что даже не сопротивлялся. Так я и привела его в селение, верхом на нём. Старейшины хохотали до слёз.

Огнеза рассмеялась, её звонкий смех наполнил маленькую комнату.

— Значит, ты и тогда была... сильной.

— Сильной? — Гринса усмехнулась, и в этой усмешке была странная, непривычная горечь. — Сила — это когда можешь защитить своих. А я... — она положила руку на повязку на животе, — я лежу здесь, как побитая собака. А мой муж... моя сестра...

Она замолчала, уставившись в окно, где уже загорались первые звёзды. Огнеза притихла, поняв, что смех тут неуместен. Потом осторожно спросила:

— А какая она была... твоя сестра?

Гринса долго молчала.

— Беспокойная. Как горный поток. Вечно куда-то лезла, всё хотела узнать первой. Глупости... — голос амазонки сорвался, и она резко вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Ладно, хватит. Расскажи лучше про этого... Ярома. Он хоть умеет держать оружие, или только гербы вышивать?

И Огнеза, видя, что туча прошла, снова заговорила — о Башне, о строящемся частоколе, о том, как Лиас пытался ехать верхом. А Гринса слушала, и её хвост медленно, почти незаметно, стал раскачиваться в такт словам девочки — уже не в ярости, а в привычной, ленивой задумчивости.

Тишина в келье после весёлого рассказа Огнезы о приключениях Лиаса верхом повисла на несколько мгновений. Гринса лежала, глядя в потолок, её хвост перестал раскачиваться и замер. Когда она заговорила снова, её голос потерял всю прежнюю едкость, став тихим и ровным, почти чужим.

— Зеленоглазка. Я тебя не понимаю.

Огнеза повернула к ней голову, насторожившись. Изумрудные глаза смотрели на амазонку с открытым любопытством.

— Что не понимаешь?

— Вот сейчас. Сейчас я слаба. Лежу. Если бы ты взяла что-то тяжёлое — ту самую злополучную миску, например, — и огрела меня по голове... У тебя был бы шанс. Маленький, но был бы. Почему ты этого не делаешь?

Огнеза поморщилась, будто Гринса предложила ей съесть земляного червя.

— Зачем мне это делать? — спросила она, и в её голосе звучала абсолютная, неподдельная искренность.

— Как «зачем»? — Гринса приподнялась на локте, её бледное лицо стало напряжённым. — Воинам Скалига Мать Скелетов приказала доставить тебя. Живой и невредимой — доставить. Я была среди них. Мы приплыли на большом корабле, что умел извиваться как змея. — Она делала паузу после каждой фразы, впитывая реакцию девочки. — Воины Скалига разорили твой дом. Тот самый замок с высокой башней на обрыве... Я это знаю. Столько людей погубили... Столько жизней. Неужели ты не хочешь отомстить? Хотя бы попытаться?

Огнеза слушала, не отводя взгляда. На её лице не появилось ни страха, ни ненависти. Было сосредоточенное внимание, как если бы она разглядывала сложный узор на ковре.

— Нет, — ответила она просто и ясно.

— «Нет»? — Гринса аж присела, забыв на миг о боли в животе. — Как это «нет»?!

— Им хочу, — уточнила Огнеза, кивнув, будто соглашаясь с самой собой. — Тем другим воинам, чужим. Но тебе — нет.

Гринса уставилась на неё, будто видя впервые.

— Почему? — выдохнула она.

— Хранитель позволяет тебе идти с нами, — сказала Огнеза, как будто объясняя очевидное. — Он доверяет тебе в бою. Он оставил меня с тобой сейчас. Значит, я не могу тебя ненавидеть. Это было бы неправильно по отношению к нему.

— А ты всё делаешь, что скажет Бакха? — в голосе Гринсы прозвучало не столько осуждение, сколько настоящее изумление. — Слепо?

— Не в этом дело, — покачала головой Огнеза. Её пальцы теребили край одеяла. — Ему страшно. И очень одиноко. Он пришёл из мира, где нет ни мараноев, ни киринов, ни Скалига. Он прячет это за шутками и холодным взглядом. Но я всё вижу. Он как... высокий дом, в котором все окна тёмные, и только в одной комнате наверху горит свеча. Я вижу свет в той комнате, где он прячет свою душу. И этот свет — настоящий.

Гринса медленно откинулась на подушки. Её бирюзовые глаза, такие же ясные и дикие, как у горной рыси, смотрели теперь не сквозь девочку, а прямо в неё, пытаясь разгадать эту немыслимую для воина Скалига логику.

— И эта вера... она настолько крепка? — спросила она, и её вопрос был обращён уже не только к девочке, но и к чему-то внутри себя самой.

Огнеза улыбнулась. Это была не детская улыбка, а что-то тёплое, спокойное и непоколебимое.

— Он мой ангел. Он мой Хранитель. Этого достаточно.

Больше она ничего не добавила. Эти слова повисли в тихом воздухе кельи, наполненной запахом лекарственных трав и вечерней прохладой. Они звучали как окончательный, не требующий доказательств приговор.

Гринса ничего не ответила. Она перевела взгляд на узкую полоску темнеющего неба в окне. Её хвост, лежавший на одеяле, сделал одно медленное движение — от кончика до основания, — будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть. Она закрыла глаза. Впервые за все дни, проведённые в обители, напряжение в её плечах и челюсти, казалось, немного ослабло.

Снаружи, нарушая затянувшуюся тишину, прозвучал мелодичный, чистый звон колокола, призывающий монахов к вечерней молитве. Звук плыл над крышами, ясный и умиротворяющий. Огнеза подошла к окну, чтобы послушать. Гринса так и лежала с закрытыми глазами, но теперь её дыхание стало ровным и глубоким, а рука на повязке больше не сжималась в бессильном кулаке.

Воздух в коридоре сменился с запаха ладана и воска на резкий, чистый букет лекарственных трав. Дверь в лабораторию настоятеля была приоткрыта. Богдан постучал костяшками пальцев по тёмному дубу.

— Входите, — раздался изнутри сухой, узнаваемый голос.

Комната брата Илария была царством порядка и познания. Полки до самого потолка ломились от глиняных банок, стеклянных колб и пучков сушёных растений. В центре стоял массивный стол, заваленный ступками, весами и разложенными на пергаменте составами. Сам аббат, высокий и сухопарый, похожий на древнее дерево, склонился над толстой книгой. Его длинные пальцы с выпуклыми суставами перебирали страницы, шуршащие, как осенняя листва. Он поднял на гостей проницательные глаза.

— Достамир. Лекарь, — кивнул он, возвращаясь к разбору какого-то сизого мха. — Раненая, надеюсь, не разобрала ещё пол-обители? Её крики долетают даже сюда.

— Пока ограничилась одной деревянной миской и угрозами разнообразить монастырский хор, — сухо констатировал Богдан, подходя к столу. — Как её состояние?

— Тело заживает с упрямством дикого барса, — ответил Иларий, аккуратно откладывая пучок мха в сторону. — Швы чистые, воспаления нет. Силы возвращаются быстрее, чем рассудок. Её натура требует действия, а не лежания. Но если она сорвёт швы, следующая операция будет сложнее. Скажите ей, что мясо она получит, когда я буду уверен, что её плоть срослась, а не тогда, когда её живот этого потребует.

— Я передам, — усмехнулся Богдан. — Но мы пришли по другому поводу.

Брат Иларий медленно закрыл книгу, осознавая, чего хотят от него гости.

— Вас интересует наше скромное собрание свидетельств о Тенепряде, — констатировал он. Его чистый, без эмоций голос резал тишину лаборатории. — С тех пор как первая жертва Тенепряда была принесена к воротам обители, я завёл правило. Братья прилежно записывают все детали и отправляют в архив.

Он поднялся со своего табурета, и его тёмная ряса бесшумно скользнула по каменному полу. Со стены он снял массивную связку старинных железных ключей.

— Мы не ведём летописей великих битв или речей королей. Но историю наших земель мы ведём. Пусть даже печальную.

— Именно это мне и нужно, — твёрдо сказал Богдан.

— Тогда пойдёмте, — произнёс Иларий, направляясь к массивной дубовой двери в глубине кельи, окованной чёрным, потускневшим от времени металлом. — Архив находится внизу.

Ключ с громким щелчком повернулся в замке. Дверь со скрипом отворилась, открывая узкий спуск, вырубленный прямо в скальном основании обители. В лицо ударил волной холодный, сырой воздух, пропахший вековой пылью, запахом старого пергамента и чернил. Иларий взял с полки простую медную лампу, чиркнул кресалом, и тёплый, дрожащий свет озарил стёртые временем ступени, уходившие вниз, в зияющую темноту.

Он шагнул вперёд первым, его тёмный силуэт сливался с поглощающей свет глубиной.

— Тенепряд, — начал он, и его голос, усиленный каменным колодцем лестницы, приобрёл зловещий, многоголосый отзвук, — не зверь в том понимании, какого ищет лорд Яразин со своими облавами. Зверь убивает, чтобы есть, или защищает свою территорию. Его мотивы просты и понятны. А Тенепряд… он приходит не за жизнью плоти. Он приходит за светом внутри неё. Он высасывает не кровь, а саму память о тепле, красках, смыслах. Он будто забирает душу. Как демон из преисподней, что противится свету Без-Образного. Он оставляет после себя лишь ледяную пустоту. Опустошённую оболочку. Как можно победить мечом то, что похищает души, не касаясь тел?

Они миновали первую поворотную площадку. Лиас, спотыкаясь о неровный выступ, ухватился за холодную, мокрую от конденсата стену.

— Сегодня мы видели жертвы Тенепряда на мельнице. Там было иное, — твёрдо возразил Богдан, тщательно ставя ноги на скользкие ступени. — Там не пустые оболочки. Там — перегрызенные глотки, вспоротые артерии, следы когтей и зубов на земле. Это работа хищника.

В свете лампы, брошенном снизу вверх, лицо Илария казалось резко изрезанным тенями.

— Возможно, — его голос прозвучал примирительно, но без уступки. — Возможно, это лишь разные грани одной проклятой сущности. Одних, уже наполненных страхом до краёв, он опустошает. Других, тех, кто встречает угрозу с яростью, с огнём сопротивления в глазах… Таких он убивает жестоко. Да хранит нас Без-Образный.

Они достигли низа. Перед ними зияла ещё одна дверь, на сей раз из чёрного, смолистого дерева, испещрённого строгими геометрическими узорами. Иларий вставил второй, самый большой ключ. Замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком.

— Мы записываем всё, — сказал аббат, толкая дверь. — Вплоть до узора на платке в окоченевшей руке или последнего обрывка фразы, выдохнутого тем, чей разум ещё цеплялся за реальность. Надеюсь, ваша решимость крепка, достамир. Ибо вы будете читать не отчёты. Вы будете прикасаться к самому страху, отлитому в строки.

Дверь отворилась. Медный свет лампы Илария вполз в просторное подземное помещение, и по стенам заплясали гигантские, трясущиеся тени. Воздух здесь стоял неподвижный, сухой и холодный, как в гробнице. Полки. Бесконечные полки из тёмного дерева, уходящие в темноту, заполненные до отказа аккуратно стоящими свитками и толстыми кожаными фолиантами. На длинных дубовых столах лежали развёрнутые пергаменты, прижатые по углам полированными речными камнями. В дальнем конце комнаты тлели угли в небольшой жаровне, давая едва заметное тепло и ещё больше усиливая ощущение древности и заброшенности.

Лиас ахнул, и это был ах не страха, а благоговейного трепета учёного, нашедшего потерянную библиотеку Александрии. Он снял очки, протёр их краем плаща, надел снова, его взгляд жадно скользил по корешкам.

Брат Иларий поставил лампу на центральный стол.

— Здесь начало. Самые ранние записи. Работайте. Огонь в жаровне можно раздуть. Я оставлю вам лампу. У меня вечерняя молитва. — Он повернулся к выходу, его фигура на мгновение застыла в дверном проёме. — Будьте осторожны, достамир. Вы ищете «зверя». Но помните — некоторые твари начинают охоту именно тогда, когда на них начинают охотиться.

Дверь закрылась, и тишина архива обрушилась окончательно.

Медный свет лампы брата Илария отбрасывал на стеллажи, уходящие в темноту, длинные, пляшущие тени, превращая свитки в стаи спящих летучих мышей.

Богдан протянул руку к ближайшей полке и снял первый попавшийся кожаный переплёт. С переплёта тяжёлой книги поднялось облачко пыли, заставившее его на мгновение отвернуться и сморщиться. Он раскрыл массивную обложку, и под его пальцами зашуршали плотные листы пергамента, никак не скреплённые между собой. Уставные, аккуратные строки были выведены чёрными чернилами, уже успевшими поблёкнуть. Напротив, за длинным дубовым столом, Лиас уже устроился для работы. Перед ним лежали три стопки пергаментов, аккуратно извлечённые из кожаных папок. Его острый нос почти касался верхнего листа, а взгляд, за стеклянными линзами очков, двигался по строчкам с привычной, жадной сосредоточенностью.

— Лиас, — начал Богдан, медленно перелистывая страницу с описанием очередного пропавшего пастуха. — Меня, прежде всего, интересуют необычные случаи нападения. Я не могу понять, почему такие различия. Одних зверь доводит до слабоумия, других загрызает. Есть ли в этом логика?

Писарь оторвался от текста, поправил очки, съехавшие на кончик носа. Его лицо в тусклом свете казалось ещё более бледным и сосредоточенным.

— Разве аббат Иларий не высказал свою теорию? — спросил он, понизив голос, будто в этом каменном склепе кто-то мог их подслушать. — Ярость в глазах. Храбрость. Аббат считает, что те, кто оказывал сопротивление, кто встречал угрозу с оружием в руках или с вызовом в сердце, — те и погибали насильственной смертью. Их дух, их яростный свет, возможно, было сложнее погасить тихо. Проще уничтожить источник.

— Возможно, — согласился Богдан, но в его голосе звучала лёгкая скептическая нотка. — Только вот от стражников на мельнице так разило спиртным… Сомнительно, чтобы в тот момент в их глазах горел священный огонь сопротивления. Скорее, туманное недоумение. Аббат — человек глубоко верующий. Думаю, он просто идеалист.

— Иди… кто? — переспросил Лиас, нахмурившись.

— Наивный человек, — поправился Богдан, откладывая первый фолиант и беря следующий. — Он видит мир через призму борьбы духа и тьмы. Но зверь, даже наделённый колдовской силой, может руководствоваться и более простыми инстинктами. Или капризом.

Они погрузились в работу. Часы, измеряемые лишь потребностью переставить лампу и раздуть жаровню, текли медленно. Лиас читал вслух отрывки, его голос, обычно немного дрожащий, в этой гробничной тишине звучал чётко и громко, озвучивая чужую боль. «…тело лесоруба Керта обнаружено в полумиле от заимки. Признаков борьбы нет. Лицо застыло в выражении крайнего ужаса. Ни ран, ни ссадин…» «…девушка Элда, возвращавшаяся с поля, найдена сидящей под дубом. Не реагирует на речь, непрестанно шепчет: «Он в воде, он смотрит из воды…»

Случаи сливались в однообразную, леденящую душу картину. Но Богдан, чей ум жаждал закономерностей, начал вычленять частности.

— Обрати внимание, — сказал он, указывая пальцем на два развёрнутых свитка. — Вот этот случай: нападение на семейную пару. Ехали со свадьбы дочери, в телеге. Следы зубов, описанные как «рваные раны на шее и плечах, напоминающие укус огромного пса». Странный случай.

— Почему? — удивился Лиас. О подобных происшествиях он прочёл уже с десяток.

— Семейная пара, — пояснил Богдан. — Нам все говорили, что чудовище убивает только мужчин, а здесь пострадала и женщина.

— Случайно пострадала вместе с мужем? Чудовище стало бы разбираться.