Фигуры думают, что они игроки. Клетка с видом на доску
- -
- 100%
- +
Структура повторяется с механической точностью. Медицинская консультация: врач предлагает два метода лечения – консервативный и хирургический. Пациент изучает оба, взвешивает побочные эффекты, советуется с родственниками, читает форумы, где другие пациенты делятся опытом. Он тщательно сравнивает риски и сроки восстановления. Он чувствует, что принимает важнейшее решение в своей жизни – и он прав. Но он не спрашивает: а почему только два? А есть ли третий, четвёртый, десятый? А может, дело не в методе лечения, а в диагнозе – который тоже кто-то поставил, тоже внутри определённой рамки, тоже на основании протокола, написанного людьми с определёнными представлениями о болезни? Варианты, предложенные врачом, мгновенно становятся границами мышления. Всё, что за пределами, – не существует. Не отвергнуто – именно не существует. Как улица, которой нет на карте: по ней нельзя пройти не потому, что на ней барьер, а потому, что она не нанесена. Карта – это не территория. Но живём мы по карте.
И вот что замечательно: чем жарче спор внутри рамки, тем прочнее рамка. Чем больше энергии вложено в выбор между вариантами, тем меньше остаётся для вопроса о самих вариантах. Спор – лучший цемент для стен, которые его ограничивают. Два человека, яростно не согласные друг с другом в вопросе о строгости воспитания, абсолютно согласны в одном: обсуждать нужно именно это. Их несогласие – внутри рамки. Их согласие – о рамке. И второе несоизмеримо важнее первого – но второе невидимо, потому что оно не произнесено. Оно не требует произнесения. Оно принято до начала спора, как правила языка приняты до начала разговора.
Где-то здесь проступает закономерность, у которой пока нет имени. Наблюдение – не вывод. Просто в каждом обсуждении, в каждом споре, в каждом голосовании присутствует то, о чём спорят, и то, о чём не спорят. И то, о чём не спорят, определяет исход надёжнее, чем то, о чём спорят. Невысказанное согласие сильнее высказанного несогласия. Оно – фундамент, на котором стоят все остальные разногласия. Фундамент, который не виден, потому что все смотрят на здание.
Совещание в компании заканчивается. Выбрано второе направление – углубление на текущих рынках. Маркетолог доволен – её аргументы победили. Начальник отдела продаж огорчён, но принимает – он сражался честно. Финансовый директор пожимает плечами – ему было почти всё равно с самого начала. Все расходятся с чувством проделанной работы. Два часа потрачены. Решение принято. Стаканчики из-под кофе летят в корзину. На доске остаются схемы, которые через час сотрёт уборщица.
На слайде было три направления. На экране – три стрелки, три графика, три прогноза. Красивая, ясная, рабочая развилка. Никто не заметил, что у развилки нет основания. Нет ствола, от которого расходятся ветви. Нет вопроса, из которого выросли направления. Ствол – за кадром. Стрелки начинаются из ниоткуда. Но начинаются так уверенно, что отсутствие начала не бросается в глаза. Презентация красива. Слайды логичны. Каждая стрелка ведёт куда-то. И каждая – мимо вопроса, с которого стоило бы начать.
Направление обсуждается. Причина – нет. И чем увлечённее обсуждение – тем надёжнее молчание.
1.4. Энергия, которая уходит в никуда
Если посчитать время, которое люди тратят на обсуждение решений, не влияющих на результат, получится цифра, от которой делается не по себе. Не от масштаба бессмысленности – от масштаба искренности.
Каждый вечер миллионы людей обсуждают в интернете вещи, которые будут решены без их участия. Они пишут комментарии под новостями. Спорят о том, кто прав и кто виноват. Составляют аргументы, подбирают факты, ищут ссылки, возвращаются через час, чтобы проверить, ответили ли им. Иногда спор длится дни. Иногда – недели. Человек, вложивший в дискуссию три вечера подряд, знает о теме больше, чем большинство тех, кто принимает решения. Он начитан, он аргументирован, он точен в деталях. Он потратил время, которое мог бы провести с семьёй, на сбор доказательств своей правоты. И он прав. И он абсолютно, полностью, непоправимо ни на что не влияет.
Не потому что его мнение неверно. Не потому что он недостаточно умён или недостаточно старается. А потому что между его мнением и результатом нет канала. Нет трубы, по которой его энергия дойдёт до точки, где что-то решается. Есть экран, есть клавиатура, есть кнопка «отправить», есть ощущение участия – но линия передачи обрывается на уровне комментария. Дальше – тишина. Комментарий остаётся в ленте, тонет под другими комментариями и через сутки перестаёт существовать. Через неделю человек не помнит, что именно он написал. Но помнит, что писал. И это – важнее.
Человек это понимает. Где-то на краю сознания – понимает. Но продолжает. Потому что не комментировать – значит не участвовать. А не участвовать – значит признать, что ты наблюдатель, а не действующее лицо. Это признание невыносимо. Гораздо легче написать ещё один комментарий.
Можно посмотреть на это шире. Человек готовится к собеседованию – две недели. Изучает компанию, читает годовые отчёты, запоминает имена руководителей, репетирует ответы перед зеркалом, покупает новую рубашку. Жена помогает – слушает пробное интервью, задаёт неудобные вопросы, подсказывает, где он слишком многословен. Он приходит на собеседование подготовленным. Производит хорошее впечатление. Ему кивают, делают пометки, улыбаются. Всё идёт хорошо. Он выходит с ощущением, что это его место.
Через неделю – отказ. Вежливый, стандартный. Позицию заняли внутренним кандидатом, который был определён ещё до начала отбора. Собеседование было формальностью – необходимой для отчётности, для кадровой процедуры, для видимости открытого конкурса. Две недели подготовки, вечер в репетициях, рубашка за три тысячи – энергия, не соединённая с исходом. Рубашка висит в шкафу как памятник усилию, которое некуда было приложить.
Но когда смотришь на конкретного человека, который две недели готовился к собеседованию, которое было формальностью, ирония куда-то девается. Остаётся что-то другое. Что-то, для чего подходит не слово «абсурд», а скорее слово «нежность».
Женщина собирает подписи за детскую площадку во дворе. Ходит по квартирам в субботу утром, когда все дома. Звонит в дверь, объясняет, просит подписать. Некоторые подписывают молча. Некоторые – с энтузиазмом, рассказывают, как мечтают о горке для внуков. Некоторые не открывают. Она не обижается. Она идёт к следующей двери. За три субботы она собирает сто двадцать подписей. Относит их в управу. Получает регистрационный номер обращения. Ждёт.
Площадка будет построена – или не будет – по совершенно другим причинам. По бюджетному плану, по решению депутата, по тому, попадёт ли двор в программу благоустройства, которая формируется на уровне, куда подписи из управы не доходят. Сто двадцать подписей лягут в папку. Папка ляжет на полку. Полка стоит в кабинете, где их много.
Но женщина, которая ходила по квартирам, сделала кое-что настоящее. Она познакомилась с соседями. Она узнала, кто мечтает о горке, а кто – о лавочке. Она почувствовала, что двор – это не просто место, а люди. И люди подписались – не за площадку, а за неё. За её усилие. За то, что кто-то ходит и собирает. Энергия ушла не в результат. Она ушла в связь. В ощущение общности. В тепло, которое появляется, когда стучишь в дверь и тебе открывают.
Человек, который пытается, – не смешон. Он трогателен. Он делает единственное, что может, – действует. У него есть только энергия – и потребность куда-то её направить. Он направляет. Она уходит. Он направляет снова.
Есть в этом что-то похожее на воду, которая течёт по руслу и не знает, что русло ведёт в песок. Так сложилось – давно, постепенно, без чьего-либо замысла. И вода продолжает течь – потому что вода не умеет стоять. Она не знает, что такое «зря». Она знает только направление. А направление – есть всегда.
Объём этой энергии – если представить его целиком – поражает. Не гневом – оторопью. Миллиарды часов ежегодно. Обсуждения, голосования, петиции, жалобы, предложения, споры, письма, комментарии, подписи, обращения. Настоящая работа, настоящее мышление, настоящая страсть – направленные в места, где их никто не ждёт. Энергия людей, которые верят, что их голос имеет значение, – и продолжают верить даже тогда, когда значение не подтверждается ничем, кроме самой веры. Это не трагедия в том смысле, в каком трагедия – потеря. Это скорее странность. Огромная, тихая, повседневная странность, к которой все привыкли, как привыкают к гулу холодильника на кухне. Энергия тратится. Результат не появляется. Энергия тратится снова. Результат снова не появляется. И цикл не прерывается – потому что прервать его значило бы остановиться. А остановиться невозможно.
Невозможно. Бездействие невыносимо. Человек, который перестал пытаться, чувствует себя хуже, чем тот, кто пытается впустую. Это не парадокс – это данность. Действие создаёт ощущение движения. А ощущение движения – почти то же самое, что движение. Почти.
Человек, который голосует, чувствует себя гражданином. Человек, который пишет комментарий, чувствует себя участником. Человек, который подписывает петицию, чувствует себя неравнодушным. Ощущение – точное, подлинное, заслуженное. Оно не фальшивое. Просто оно – про ощущение, а не про результат. И разница между этими двумя вещами – тот самый зазор, который проступает снова и снова. Тонкий, привычный, почти незаметный.
Вот мужчина пишет жалобу в администрацию. Третью за этот год. Первые две остались без ответа. Он знает, что третья, скорее всего, тоже останется. Но он пишет. Аккуратно, грамотно, со ссылками на законы, которые он нашёл и прочитал – вечерами, после работы, за кухонным столом, подложив под локоть салфетку, чтобы не испачкать скатерть. Его почерк – ровный, учительский; он когда-то преподавал черчение. Жена спрашивает – зачем? Он не может объяснить. Не потому что нет слов. А потому что объяснение – «потому что не писать ещё хуже» – звучит как поражение. А он не хочет чувствовать себя побеждённым. Он хочет чувствовать себя тем, кто делает. Тем, кто не сдался. Тем, кто пишет третью жалобу, потому что молчать – не для него.
Жалоба будет отправлена. Ответ, если придёт, будет формальным – два абзаца канцелярита с благодарностью за обращение. Ничего не изменится. Но человек за кухонным столом встанет, уберёт ручку, аккуратно сложит конверт – и почувствует, что сделал что-то правильное. Это чувство – настоящее. Его нельзя отменить тем, что результата не будет. Оно живёт отдельно от результата. Оно самодостаточно. Как тепло от костра, который ничего не готовит, – но греет.
И может быть, в этом – самое странное из всего, что можно наблюдать. Не то, что энергия уходит в никуда. А то, что этого достаточно. Что человек, потративший вечер на жалобу, которую не прочитают, спит спокойнее, чем тот, кто не потратил. Что действие без результата – всё равно действие. Что попытка, которая ни на что не влияет, всё равно утоляет что-то настоящее. Что-то, что не имеет отношения к результату. Что-то, что живёт в самом усилии – в напряжении мышц, в поиске слов, в ощущении «я не молчу».
Если энергия не влияет на результат – зачем она тратится? Не как упрёк – как наблюдение. Зачем вода течёт в песок? Зачем конверт опускается в ящик, который никто не проверяет? Зачем человек за кухонным столом пишет третью жалобу?
Вопрос повисает. Ответ – если он есть – находится не там, где его ищут. Не в направлении энергии. А в самой потребности её тратить.
К концу дня набирается много таких конвертов. Голосования, споры, выступления, усилия – аккуратно сложенные, добросовестно подписанные, отправленные по адресу, которого, может быть, не существует. Человек, который пытался, ложится спать с чувством, что день прожит не зря. Человек, который не пытался, – с чувством, что что-то упущено. И оба правы – каждый по-своему. Закономерность проступает – но имени у неё пока нет. Есть только ощущение: что-то во всех этих сценах – общее. Что-то повторяется. Не сюжет – а устройство. Как если бы за каждым отдельным наблюдением стояла одна и та же конструкция, видимая лишь краем глаза. Она пока не названа. Она пока не объяснена. Но она уже здесь – и она уже знакома.
Глава 2. Терапия соучастия
Есть особое облегчение в том, чтобы сделать хоть что-нибудь. Неважно что. Неважно зачем. Важно – сделал.
Ситуации были на виду. Человек выбирает – и не замечает, что выбор ни на что не влияет. Энергия уходит, результат не меняется. Можно было бы спросить: зачем тогда всё это? Почему люди возвращаются к этому снова и снова – выбирают, голосуют, обсуждают, спорят, – если ничего не сдвигается?
Но это был бы неправильный вопрос. Точнее – преждевременный. Прежде чем спрашивать «зачем», стоит посмотреть, что происходит внутри. Не с результатом – с результатом всё понятно, он либо случается, либо нет, и чаще нет. С человеком. С тем, кто только что опустил бюллетень, подписал петицию, высказался в чате – и вдруг почувствовал, что стало чуть легче. Что плечи опустились. Что можно выдохнуть.
И это «чуть легче» – не обманка и не самовнушение. Это что-то настоящее. Что-то, что стоит рассмотреть внимательнее – не для того чтобы разоблачить, а чтобы понять.
2.1. Момент, когда нажал кнопку – и стало легче
Есть момент – короткий, почти незаметный, – который знаком каждому, кто хоть раз голосовал, подписывал петицию, отправлял жалобу или просто ставил галочку в опросе. Момент сразу после. Не через час, не на следующий день – а прямо в ту секунду, когда палец отпустил кнопку.
Что-то отпускает внутри.
Это не радость и не удовлетворение в привычном смысле. Скорее – сброс. Как будто внутри был сжат какой-то механизм, туго закрученная пружина, – и вот она разжалась. Ничего ещё не произошло. Голос не подсчитан. Жалоба не прочитана. Подпись – одна из тысяч, и никто не знает, наберутся ли остальные. Но тело уже знает: сделано. И этого достаточно.
Человек, который только что проголосовал, выходит из кабинки иначе, чем входил. Не потому что мир изменился – мир остался ровно тем же. А потому что изменилось что-то в самом человеке. Напряжение, копившееся днями или неделями – от новостей, от разговоров, от ощущения, что всё идёт не туда, – нашло выход. Не решение. Выход. Разница между этими словами огромна, но в момент переживания она совершенно незаметна.
Если присмотреться, это видно. Люди после голосования разговаривают иначе. Спокойнее. Мягче. Они уже не спорят с такой горячностью, как накануне. Вчера за ужином голоса повышались, аргументы стучали по столу, – а сегодня всё тише. Они сделали своё дело. Теперь можно подождать. Теперь – не от них зависит. И вот что странно: облегчение наступает именно в тот момент, когда контроль окончательно утрачен. Бюллетень опущен. Кнопка нажата. Дальше – чужая территория. И именно это приносит покой.
Можно возразить: это же естественно. Человек переживал, сделал что мог – и успокоился. Что здесь необычного? Ничего. В этом-то и дело. Это настолько естественно, настолько привычно, настолько вплетено в повседневность, что никто не останавливается, чтобы рассмотреть этот момент чуть внимательнее. Он проскакивает незамеченным – между тревогой и облегчением, между «надо что-то делать» и «ну вот, сделал». А если всё же остановиться и рассмотреть – обнаружится, что облегчение приходит не оттуда, откуда кажется. Оно приходит не от результата действия. Оно приходит от самого действия.
Так устроено не только с голосованием. Та же механика работает в любом действии, которое ощущается как поступок. Написал гневный комментарий под новостью – и выдохнул. Неважно, что комментарий утонет среди сотен таких же, что его прочитают трое, что завтра он сам о нём забудет. В момент написания он был единственный, и в нём было всё – правда, обида, надежда быть услышанным. Поделился статьёй – и почувствовал, что не остался в стороне, что сделал свою часть работы, что теперь и от него что-то зависит. Поставил подпись под обращением, которое, скорее всего, никто из адресатов не откроет, – но рука двигалась, и это было настоящее движение. Отправил письмо, зная, что его прочитает в лучшем случае стажёр, – но конверт заклеен, марка наклеена, и процедура ощущается как поступок. Потому что она и есть поступок. Просто не тот поступок, каким он себя представляет.
Именно тело здесь главное. Не разум принимает решение «мне стало легче» – тело отпускает раньше, чем разум успевает что-либо оценить. Плечи, поднятые к ушам всю неделю, чуть опускаются. Дыхание, перехваченное где-то в верхней части груди, проваливается глубже. Челюсть, сжатая от новостей, на мгновение расслабляется. Пальцы, только что стиснутые вокруг ручки или сжимавшие телефон, разжимаются. Это не метафора и не преувеличение – это буквально так. Любой, кто хоть раз обращал внимание на собственное тело в момент после «сделанного дела», знает: действие снимает напряжение физически, телесно, ощутимо. Так же, как крик снимает боль – не устраняя причину, но облегчая переживание настолько, что можно сделать следующий вдох.
И в этом нет ничего иррационального. Ничего глупого, ничего достойного усмешки. Это одна из самых древних человеческих реакций: когда невыносимо – сделай хоть что-нибудь. Неважно что. Неважно насколько это эффективно. Действие – противоядие от бессилия, даже если оно ничего не меняет снаружи. Ребёнок, которому страшно, стучит кулаками по одеялу – и ему становится чуть легче, хотя темнота за окном осталась. Взрослый, которому тревожно, нажимает кнопку – и ему тоже легче, хотя мир за кнопкой не шевельнулся. Человек, получивший тяжёлый диагноз, начинает читать всё подряд, звонить, искать, договариваться – и чувствует себя лучше не потому, что нашёл лечение, а потому что перестал быть неподвижным. Масштаб каждый раз разный. Контекст разный. Механика – одна и та же.
Вот почему человек, которому предложили кнопку, нажмёт. Почти наверняка нажмёт. Не из наивности и не по глупости. Не потому что верит каждому обещанию – хотя, возможно, верит; а возможно, и не верит, но это ничего не меняет. Просто не нажать – хуже. Не нажать – значит остаться наедине с напряжением, которое не находит выхода. Остаться с ощущением, что мир происходит где-то там, вне досягаемости, а ты стоишь и смотришь, и руки твои пусты, и сделать ничего нельзя, и от этого «ничего нельзя» сводит где-то под рёбрами.
Это ощущение – пустых рук перед лицом происходящего – одно из самых тяжёлых. Тяжелее неопределённости, тяжелее даже несправедливости. С несправедливостью можно бороться – или по крайней мере думать, что борешься. С неопределённостью можно ждать – по крайней мере есть направление, куда смотреть. А бездействие не оставляет даже этого. Это тот род дискомфорта, от которого человек готов избавиться почти любой ценой. Люди совершают бессмысленные поступки не потому, что не видят их бессмысленности, – а потому что бессмысленный поступок переносится легче, чем отсутствие всякого поступка. И если цена облегчения – всего лишь нажать кнопку, поставить галочку, опустить бюллетень, – то это дёшево. Это почти ничего не стоит. А облегчение – настоящее.
Поэтому кнопки нажимаются. Петиции подписываются. Опросы заполняются. Мнения высказываются – в чатах, на кухнях, в очередях, в комментариях, на собраниях, где всё уже решено. И каждый раз – одно и то же короткое, тихое облегчение. Сделал. Не стоял в стороне. Участвовал.
Что именно он сделал – вопрос, который в этот момент не возникает. Он может прийти позже, через день или через год, когда результаты окажутся не теми, которых ждали, или когда станет понятно, что никакие результаты вообще не зависели от этого действия. А может не прийти вовсе – потому что к тому времени будет новый повод для тревоги и новая кнопка, которую можно нажать. И это не потому, что человек не способен задать этот вопрос. А потому, что задать его – значит подвергнуть сомнению единственное, что было безусловно настоящим во всей процедуре: само ощущение действия. Ревизовать это ощущение – всё равно что отнять у себя обезболивающее после того, как оно подействовало. Боль уже отступила. Зачем разбираться в составе таблетки?
Есть в этом что-то трогательное. Не смешное – именно трогательное. Человек, нажимающий кнопку, которая, возможно, ни к чему не подключена, – не наивен и не жалок. Он не заслуживает ни снисхождения, ни усмешки. Он делает ровно то, что может. Он справляется с невыносимостью бездействия единственным способом, который ему предложен. Он протягивает руку в темноту – и неважно, есть ли на другом конце что-нибудь или там пустота. Важно, что рука протянута. Что мышцы сократились. Что тело зафиксировало: я не был неподвижен. Я пытался.
Маленькая неточность, почти незаметная, живёт в самой сердцевине этого момента. Человек полагает, что облегчение пришло от влияния. Что его голос учтён, мнение – услышано, подпись – замечена. Но облегчение пришло раньше. Оно наступило в момент действия – до всякого результата, до подсчёта, до ответа, до того, как кто-то на другом конце вообще узнал о его существовании. Оно пришло не от влияния, а от движения. Не оттого, что мир сдвинулся, – а оттого, что тело не стояло на месте.
Это различие – между облегчением от влияния и облегчением от действия – невидимо изнутри. Человеку полегчало – и этого достаточно. Никто не проверяет состав лекарства, когда боль отступает. И пока ощущение снято – причина как будто не существует. Она где-то есть, конечно. Она никуда не делась. Но не здесь. Не сейчас. Не пока длится этот выдох.
Человек выходит из кабинки. Надевает пальто. Щурится на свет или поднимает воротник от ветра. Кивает знакомому. Может быть, говорит что-то вроде «ну вот, проголосовал» – и в голосе слышна та особая интонация завершённого дела, какая бывает после сданного экзамена или отправленного отчёта. Он сделал своё. Впереди – ожидание, подсчёты, споры, возможное разочарование или шумная радость. Но прямо сейчас, в эту секунду, – покой. Тот самый выдох. То самое ощущение: я не стоял в стороне. Я был частью чего-то.
Это ощущение – быть частью – настоящее. Оно не подделано и не сконструировано кем-то извне. Оно принадлежит ему целиком – может быть, одно из немногого во всей этой процедуре, что действительно его.
Но одному – тяжело. Облегчение, полученное в одиночку, рассеивается быстро. Совсем другое дело – когда рядом есть те, кто чувствует то же самое.
2.2. Вместе не так страшно
Облегчение от нажатой кнопки – вещь хрупкая. Оно приходит быстро и рассеивается быстро. Через час, через два – тревога возвращается. Мир за окном не изменился. Новости те же. Ощущение бессилия, ненадолго отступившее, снова подступает к горлу. И тогда человек делает то, что делал всегда, – ищет других.
Не союзников. Не единомышленников в стратегическом смысле. Не тех, с кем можно выработать план и изменить ситуацию. Просто – других. Тех, кто чувствует то же. Тех, кто тоже нажал кнопку, тоже подписал, тоже проголосовал, тоже переживает, тоже не спит по ночам от новостей. Тех, рядом с кем тревога становится выносимой – не потому что исчезает, а потому что перестаёт быть только твоей. Разделённая тревога – это уже другая тревога. Она по-прежнему болит, но болит иначе.
Есть особое ощущение, знакомое каждому, кто хоть раз сидел на собрании, результат которого был известен заранее. Повестка утверждена. Решения приняты до начала. Обсуждение – формальность, и все об этом знают, хотя никто не говорит вслух. Казалось бы, зачем приходить? Зачем тратить вечер, сидеть на жёстких стульях, слушать то, что можно было бы прочитать в рассылке? Но люди приходят. И не просто приходят – они остаются после, пьют чай, разговаривают, не торопятся расходиться. Собрание, которое ничего не решило, каким-то образом сделало то, ради чего все пришли. Не решение. Присутствие.
Та же механика работает в любом совместном действии, где результат вторичен. Общий чат, в котором сто человек обсуждают то, на что ни один из них не может повлиять, – но обсуждают горячо, с цитатами, со ссылками, с длинными сообщениями в три часа ночи, когда разумнее было бы спать. Никто не проверяет, изменилось ли что-нибудь от этих обсуждений. Никто не подводит итоги. Но утром все чувствуют себя чуть лучше – потому что ночью были не одни. Опрос, результат которого никто не проверит и который ни на что не повлияет, – но заполнять его приятно, потому что где-то там, в невидимой статистике, твоя галочка ляжет рядом с чужими галочками, и это почему-то важно. Совместная жалоба, коллективное письмо, общая петиция – количество подписей растёт, и каждый, кто видит счётчик, чувствует что-то вроде тепла. Не от того, что число изменит ситуацию. А от самого числа. Нас – много. Мы – вместе. Мы – существуем как «мы». Этого достаточно.
Достаточно – для чего? Вот здесь начинается область, в которую обычно не заглядывают. Достаточно – не для решения проблемы. Не для изменения ситуации. Не для того, чтобы завтра стало лучше, чем вчера. Достаточно – для того, чтобы тревога стала переносимой. Индивидуальная тревога – та, что сжимает грудь в одиночестве перед экраном, в тишине квартиры, в бессоннице, – в группе трансформируется. Она не исчезает – она меняет качество. Из острой, колющей, личной – становится тупой, разлитой, общей. Как боль, распределённая на несколько человек: каждому достаётся меньше. И общая тревога переносится легче. Не потому что она меньше – она может быть даже больше, если считать сумму. А потому что она – не только твоя. Потому что рядом кто-то, кому тоже больно. И от этого – легче. Странная арифметика, но она работает безотказно.