Считалка

— Скажу.

— И вот что. — Мокшин повернулся к нему всем телом, потому что шеей поворачиваться ему было неудобно. — Завтра баня.

— Мне в субботу на комбинат, за секциями.

— Так с утра и лезьте на свой комбинат. А к шести приходи. Я её сегодня с рейса приду и затоплю — с дороги надо, я всегда после дороги топлю. А завтра ещё раз, второй заход. Она у меня двухдневная выходит, я её два дня держу, и тогда там не жар, а мёд.

— Каменка какая?

— О! — сказал Мокшин. — Каменка полтонны. Камни с Онеги, сам возил, с Кобыльего мыса, там серый есть такой, слоистый, он держит, как утюг. Я за ними два раза мотоцикл угробил.

— Приду, — сказал Пятков.

— Вот и правильно. Витьку с собой возьму, пусть парится, а то он у меня как городской: моется в тазике.

Он завёл минут через двадцать.

«Урал» схватился не сразу: покрутил, чихнул, выдал чёрное облако, которое повисло в морозном воздухе и не поднялось, а осело на снег. Потом двигатель загудел ровно, и вся машина затряслась, и с бортов посыпалась наледь.

Мокшин высунулся из кабины.

— Механик!

— Что?

— Ты в баню-то приходи. Я серьёзно.

— Приду.

Лесовоз пошёл со двора на первой, медленно, и снег под колёсами визжал, как под валенком, только на два тона ниже. Прицеп-роспуск тащился следом, подпрыгивая на колее.

Пятков забрал санки с солью и покатил дальше.

Фильтр он взялся мыть уже под вечер, когда управился с остальным.

Работа была мокрая и противная: смолу пришлось выгребать руками в резиновых перчатках, промывать, засыпать заново, и всё это в холодном углу, где от пола тянуло. К восьми фильтр встал на место, он подал на него воду, взял пробу и вечером сравнил её с той, что брал в среду. Разница была.

Роман пришёл в шесть, раньше своего.

— Толя как? — спросил Пятков.

— Никак. Ходит по стенке.

Он переоделся, посмотрел на синие мешки, поставленные у фильтра, и сказал:

— Соль привезли.

— Два мешка.

— Хватит?

— На месяц.

— А потом?

— А потом кто-нибудь опять привезёт.

Роман хмыкнул — это было у него вместо смеха — и пошёл к котлу.

Они добили ещё два болта. С четвёртым провозились до половины десятого: он не шёл ни в какую, и в конце концов Роман придумал надеть на ключ трубу и качать вдвоём, по очереди, с одной стороны он, с другой Пятков. Гайка пошла на третьем заходе.

Роман сел на ящик и подержал левую ладонь на трубе обратки, положив её плашмя и не сгибая пальцев.

— Ты подпитку смотрел? — спросил он.

— Смотрел утром.

— Я вечером записывал. Девять с половиной.

Пятков подошёл к разлинованному листу на стене. За неделю столбик рос: восемь, восемь, восемь с половиной, девять, девять с половиной.

— Растёт.

— Растёт, — сказал Роман.

— Значит, дыра растёт.

— Она всегда растёт.

Он сказал это без тревоги, как говорят о том, чего всё равно не миновать, и стал сматывать провод от переноски, поворачивая катушку правой рукой.

— Завтра на комбинат, — сказал Пятков. — Сурин говорил, ты знаешь, где третья котельная.

— Знаю.

— В девять?

— В девять светло уже. Давай в девять.

Он снял ладонь с трубы, сжал и разжал кулак и снова положил.

В блокноте у него к этому дню накопилось двадцать четыре строчки.

Он приписал внизу, под «клапан предохранительный — проверить»:

«Мокшин. Ручник — тяги и трос снять, промыть, смазать. Компрессор».

Строчка была последней. Список был длинный.