Пако Аррайя. Афганская бессонница

Я вздохнул. Мне стало немного стыдно за свой узкий, ничтожный, бюргерский горизонт.

– Ты уйдешь, я уйду! – Нет, Эсквайр реально завелся, хотя вряд ли он пил последние двадцать часов. Я еще не видел его таким. – Уйдут все, кто задает себе вопрос, зачем нужно делать то или другое, если это не приносит выгоды или удобств им лично. Мы им уступим место, этим людям? Или троечникам, которые будут верить всему, о чем им говорят на совещаниях?

Может, я действительно устал? Или после двадцати лет жизни с американской семьей у меня и вправду сбился внутренний компас?

Эсквайр по-прежнему ходил между окном и дверью: пять шагов туда, пять – обратно. Брюки – на нем был его привычный добротный серый костюм – были ему длинноваты и чуть касались пола за каблуками.

– Ты хочешь выйти из игры?

Он все-таки сказал это. Я, по слабости характера, заранее приготовил формулировку типа: «Я хотел бы уйти в бессрочный отпуск». Или «долгосрочный», если разговор пойдет жесткий. Но тут не знаю, что на меня нашло. Возможно, это была реакция на внезапное осознание собственной ничтожности. В общем, я взбрыкнул.

– Да, Виктор Михайлович, я хочу выйти из игры, – старательно выговаривая каждое слово, произнес я.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза. У Эсквайра есть отвратительная манера щуриться, когда он раздражен – я называю это «Змеиный Глаз». Он пользуется этим приемом, как гремучая змея пользуется трещотками на хвосте. Странное дело, в данном случае прибегать к крайнему методу устрашения он не стал. Он просто считал с меня информацию – я надеюсь, что он увидел в моем взгляде прямоту, нежелание продолжать жизнь во лжи и непреклонную решимость настоять на своем, – и в течение нескольких секунд усваивал ее.

Знаете, что он сделал потом? Он улыбнулся. И улыбка эта была почти человеческая. Бородавочник вернулся в свое кресло и взялся за бутылку.

– Ты чего не пьешь?

Вы заметили уже, что Эсквайр говорит мне «ты», а я ему – «вы». Мне это не очень нравится. Как человек, усвоивший либеральные ценности, я не хочу учитывать ни тот факт, что он – генерал-лейтенант, а я всего лишь подполковник, ни что у него таких, как я, в подчинении – если в нашем случае можно говорить о подчинении – человек сорок, если не больше. Я успокаиваю свое самолюбие тем, что он все же лет на пятнадцать старше.

Несмотря на мои протесты, Бородавочник долил виски и мне, и себе. Без тоста, даже без традиционного жеста, означающего, что каждый пьет за здоровье другого, мы пригубили стаканы. Я снова остро почувствовал, что каждый глоток для меня уже давно лишний. Я не пьянел, просто тошнота подкатывала все ближе.

– Ты у матери своей остановишься?

Мама – отец мой давно умер – жила на небольшой уютной даче в Жуковке. Место считается – и реально стало – очень дорогим, но я со своими заработками мог позволить себе поселить ее с максимальным комфортом. На мамином участке росли сосны, наполнявшие его под летним солнцем ни с чем не сравнимым ароматом. В пятнадцати минутах ходьбы протекала Москва-река, в которой еще можно было купаться (она еще не вошла в город Москву). Самолеты – что в Подмосковье большая редкость – над домом не летали. Главное, об этом позаботилась уже Контора, дача располагалась на территории поселка Совмина и прямым телефоном соединялась с медпунктом. Еще у нее был прямой телефон Эсквайра. И ей перечисляли мою зарплату в рублях. Так что мама была там в полной безопасности.