Пако Аррайя. По ту сторону пруда – 1. Туман Лондонистана

Египтянин кивнул. Его заклятый враг – «Египетский исламский джихад»[2] – к тому времени уже практически влился в «Аль-Каиду»[3], некогда любимое детище ЦРУ.

– Так чем я могу вам помочь? – спросил Ашраф, завершая обмен любезностями и общими фразами.

Это-то я себе представлял, хотя и в общих чертах.

– Нам хорошо бы иметь пару надежных источников в организациях, готовящих боевиков для горячих точек. Хотя бы в самых активных районах, типа Брикстона или Финсбери-парка.

Ашраф снова согласно покивал. Наши задачи здесь явно совпадали.

– Они сейчас занимаются в основном Чечней. Туда идет самый большой поток.

– Никто не знает, куда этих людей перебросят потом, – уклончиво сказал я. – Так что Чечня нас тоже интересует.

Собственно, Чечня нас и интересовала. После августовского вторжения отрядов Шамиля Басаева в Дагестан российские войска начали бомбить базы боевиков в Чечне – на отдаленной, но все же своей территории. В никем не признанной, но считавшей себя независимой Чеченской Республике Ичкерия[4] это сочли агрессией иностранного государства. Президент Масхадов что ни день выступал со все более яростными протестами и взывал к международной общественности. Однако на самом деле, будучи бывшим полковником Советской армии и трезвым человеком, он, как мог, готовился к неминуемому массовому вторжению российских войск. Мусульманские наемники, в первую очередь выходцы из арабских стран, представляли собой в Чечне все более внушительную силу.

– У нас в данной среде есть свои люди, – сообщил Ашраф. – Но я же только приехал и еще не успел встретиться со всеми. Дайте мне неделю-другую, и я смогу реально быть вам полезным.

Я вежливо улыбнулся:

– Боюсь, речь идет о днях и часах, а не неделях.

Я ведь много работал с арабами. Они искренне хотят вам помочь, однако, чтобы дело продвигалось, их нужно держать за руку. Иначе за ту же руку их возьмет кто-то другой, со своими проблемами, и ваши отойдут на второй план.

Ашраф с сомнением посмотрел на меня:

– Так скоро? Ну, не знаю… Надо быть реалистами. В ближайшие дни я смогу дать вам наводки только по вербовкам в Чечню.

– Отлично! – Еще одна широченная, на сей раз абсолютно искренняя улыбка. – С чего-то ведь надо начинать.

С людьми, которые и должны были объяснить мне, зачем я, собственно, был вызван в Лондон, я встретился лишь часа через два после этого первого, самого важного контакта. Причем мне пришлось почти что вернуться в Хитроу. Дело в том, что по интересующему меня контингенту работал сотрудник резидентуры с прикрытием в представительстве «Аэрофлота». Он в скором времени ждал самолет из Москвы и поэтому попросил подъехать поближе к аэропорту. Человека звали Владимир Мохов, не знаю, настоящим было его имя или нет. Почему Мохов не мог проинструктировать меня рядом со своим рабочим местом и прямо после моего прилета, остается тайной. Но чему удивляться? У нас ведь тайная служба.

Я ехал на встречу не один, а со своим самым старым, самым близким, единственным настоящим другом. У Лешки Кудинова мать – полька, и воспитывала его польская бабушка. Его жена Таня, с которой они познакомились уже после нашей подготовки, тоже наполовину полька, только по отцу. То есть они оба прекрасно говорили по-польски. Так вот все сложилось: случайно – не случайно, но исключительно удачно. Потому что прослеживалось ли в их браке ненавязчивое подталкивание Конторы или нет, но в Англии Кудинов считался диссидентом, бежавшим с женой из коммунистической Польши. Он и жил там под фамилией жены – Возняк, как-то это помогло им с документами.

Лешка подхватил меня в городе – я просто пересел в его машину. Та, которая была нанята для встречи в аэропорту, поехала отвозить мой чемодан в гостиницу, а я уселся на переднее сиденье рядом со своим другом. Мы даже обняться не могли, так что всю дорогу только глупо улыбались и обменивались тычками в бок. И болтали мы не о деле, а обо всяких пустяках.

Правда, в какой-то момент Кудинов вспомнил все же, что должен передать мне временные документы. На сей раз это был мексиканский паспорт и водительское удостоверение на имя Мигеля Гомеса, пара кредиток, полицейский бейдж с номером, роскошные накладные усы и мохнатые черные брови с маленьким тюбиком специального гримерного клея. Еще в конверте был местный мобильный телефон. Я разложил свои приобретения по карманам, но то, что выдавало во мне американского гражданина Пако Аррайю, передавать через Лешку на хранение не стал. Я останавливался в отеле по своему паспорту как Пако Аррайя, да и телефон американский мне был нужен для связи с семьей и с работой. Пусть будет и то и другое. Этот мексиканский полицейский поживет пока в сейфе в моем номере.

Лешка был старым лондонцем, и за дорогой я не следил. Мы проезжали бесчисленные городки, переходящие один в другой и лишь изредка проложенные полями – в основном для гольфа. В одном месте Кудинов притормозил на расширении главной улицы, которое с натяжкой можно было счесть за площадь. Все места для парковки оказались заняты. К счастью, когда мы пошли на второй круг, как раз надумала отъезжать серебристая «мазда».

– Лешка, вон смотри! – воскликнул я.

Кудинов загадочно улыбнулся:

– Надо же какая удача!

Это был автомобиль Мохова.

Лешка пошел купить газету и убедиться, что хвоста за нашим связником не было. Два таксиста болтают, выйдя из своих машин. Пожилая женщина на велосипеде с корзинкой на переднем багажнике остановилась перед булочной. Небритый растрепанный мужик сидит на скамейке, широко расставив ноги, и жадно ест сэндвич, роняя крошки на землю. Он из всех самый подозрительный, но – а я внимательно слежу за ним – только жует, на нас не смотрит и не говорит ничего в спрятанную гарнитуру.

Кудинов вернулся в машину:

– Ну?

– Вроде все славно, – отчитался я.

Мы с Кудиновым не любим обычных для таких ситуаций слов – типа «чисто» или «спокойно», – все время что-то свое изобретаем.

Лешка поднажал на газ, и через десяток минут мы серебристую «мазду» нагнали – она еле ехала. Заметив нас в зеркало, водитель прибавил скорость. Мы подъехали к лесу, только-только начинавшему переходить от нивелирующей индивидуальность зелени к ярким краскам осени. В любом случае свое название Black Park, которое я видел на указателях, лес не оправдывал.

«Мазда» свернула на проселочную дорогу между двумя кущами деревьев, мы последовали за ней. Зашуршала под кузовом высокая подсохшая трава, еще пара неглубоких ямок – и Лешкин черный «ренджровер» остановился, почти уперевшись в бампер «мазды». Там было такое хорошее место под плотной кроной кустов бузины, как раз на две машины, – даже со спутника нас не засечь. Мохов уже вылез наружу и теперь шел к нам, поигрывая ключами.

Во всеобъемлющем и вряд ли окончательно разрешимом вопросе, меняются ли люди с годами или нет, я придерживаюсь отрицательного мнения. Нет, в сути своей не меняются. У меня с тех пор, как я стал задумываться над подобными вещами, появилась некая аберрация зрения. Я смотрю на ребенка и вижу вдруг, каким он будет, когда вырастет. И наоборот, взрослый человек становится для меня намного понятнее, когда я спонтанно понимаю, каким он был в детстве. Я не делаю для этого никаких сознательных усилий, это не усвоенная мной техника психотренинга (я даже не знаю, существует ли такая), все происходит помимо меня. Вот подходит к нам мужик слегка за сорок, такой уже немного потертый коврик с блестящими залысинами, с мешками под глазами, потерявшими белизну зубами и обозначившимся брюшком, а я вижу маленького вихрастого мальчишку, живого, как ртуть, проказливого и непослушного.

Он – я сейчас про Мохова – был когда-то таким вот шалопаем с гвоздем в заднице. Если он видел дерево, ему на него обязательно нужно было взобраться. Если ему попадалась щель – куда-нибудь в подвал полуразрушенного дома, – в нее непременно надо было протиснуться, даже если впереди была лишь сырая темнота. Таких детей не застать дома с книжкой: все свободное время они, как молодые псы, спущенные с поводка, жадно исследуют окружающий мир. Все необходимо попробовать, пощупать, а для предметов, до которых дотянуться невозможно, существует рогатка.

Образ этот был таким ярким, что чуть позже, когда мы уже прогуливались по просеке, я даже спросил Мохова:

– Слушай, у тебя же в детстве была рогатка?

Он не удивился – ответил охотно и по существу:

– У меня классная была – все завидовали. Деревяшку я сам в лесу подобрал – еловая, подсохшая, как железная была. А резинку мне мама из больницы принесла – широкую, бежевую, от какой-то медицинской штуки. У других-то ребят обычные резинки были, как в трусах, моя в три раза дальше била.

Мы все трое, как выяснилось, были ровесниками – Мохову тоже исполнилось сорок два. Непослушных белокурых вихров на голове у него давно не было; волосы поредели, потускнели и настолько оголили лоб и макушку, что он стриг их совсем коротко. К чему, правда, и я к тому времени пришел. Лоб моего связника полностью выдавал человека действия: он был узким и от бровей шел под острым углом; это называется латеральная ретракция. Нос у него был под стать: узкий, с тонкими нервными ноздрями. Если смотреть в профиль, кончик носа и конец залысин были на одной покатой линии, с небольшим порожком, отмечающим начало лба. Таков типичный портрет охотника. Не обязательно человека, который ради собственной забавы убивает невинных живых существ, получивших такое же право на жизнь, как и он сам, – охотника по отношению к внешнему миру.

У Лешки, кстати (я это всегда знал, просто сейчас они оба перед моими глазами маячили), ретракция не латеральная, а фронтальная. Что означает, что лоб у него не скошен, а, наоборот, возвышается от бровей практически вертикально. Это если смотреть в профиль. А анфас видно, что лоб не только высокий, но еще и как-то расширяется от висков. Так что у Кудинова места для мозгов много. Однако в подобных случаях вопрос в том, заполняют ли они выделенное для них обширное пространство целиком и имеют ли они поверхность, сплошь испещренную бороздками и извилинами, или же, наоборот, гладкую, как у гандбольного мяча. Томограмму его мозга я не видел да и не знаю, делал ли ее Лешка когда-либо. Однако по косвенным признакам драгоценное пространство у него, скорее всего, не пустовало, а поверхность органа должна была напоминать грецкий орех, что-то в таком роде.

При всем при том Кудинов не стал ни равным Эйнштейну, ни вторым Шопенгауэром, ни новым Берлиозом (у которого лоб как раз является хрестоматийным примером фронтальной ретракции). Он – гедонист и смотрит на жизнь с ироничной усмешкой созерцателя. Не брезгуя действием, даже очень любя приключения и риск, но ни во что до конца не вкладываясь. Способностей у него хватает, чтобы оставлять позади самых ревностных и старательных, однако успехи, равно как и неудачи, радуют его или огорчают лишь слегка, по касательной. Когда нас готовили, Кудинов взял себе первое кодовое имя Джойс, но он до сих пор похож скорее на Оскара Уайльда.

О том, что мы с Лешкой большие друзья, в Конторе знает, надеюсь, только Эсквайр. У нашего начальника в действующей обойме наверняка есть и другие нелегалы, неотличимые от настоящих американцев, но заняться данным делом он попросил меня именно по этой причине. Нам с Кудиновым не надо друг к другу притираться, выстраивать отношения, пытаться доминировать или, напротив, перекладывать ответственность на другого. Потому что времени на перетягивание каната не было.

Вопросов я поднакопил множество. С меня с лихвой хватило утреннего разговора по наитию, на основании собственных обрывочных знаний, и с необходимостью отделываться туманными фразами. Почему Лондон, когда речь идет о вербовке арабских наемников? Если это так, на что смотрят британские власти? Почему именно египтяне проявляют такую непримиримость к исламским радикалам? Наконец, нельзя ли было прояснить все подобные странности до встречи с агентом, а не после нее? На последний вопрос, кстати, ответа я не получил ни в ходе, ни когда-либо по завершении операции. Не тем людям его задавал.

– Почему Лондон? – переспросил Кудинов. – Ты «Бейрут-на-Темзе» слышал выражение?

– Ну да, я знаю, здесь полно мусульман.

– Больше миллиона, – вступил в разговор Мохов. – В Лондоне живет миллион триста тысяч мусульман. А вообще в Великобритании ислам исповедует каждый шестой подданный Ее Величества.

– Ребята, я много общался с мусульманами, – возразил я. – Они не все поголовно стремятся уничтожать неверных или мечтают разорвать себя на конфетти, чтобы унести кого-нибудь с собой на тот свет.

– Но все ходят в мечеть и сдают деньги на благотворительные цели, – весомо, с подниманием вверх указательного пальца, уточнил Лешка. – А для многих благо – именно то, о чем ты сказал. Вы, друг мой, пойдите послушайте, что здесь проповедуют в мечетях.

Это он мне же сказал: ему нравится быть со мной то на «ты», то на «вы».

– Я не говорю по-арабски, – отмахнулся я. Что правда: с парой десятков слов и выражений разговор не выстроишь.

– Тогда слушай, что тебе говорят по-русски, – с мягкой улыбкой хлопнул меня по спине Кудинов. Мы с ним друг по другу скучаем, а сейчас даже еще не выпили, не говоря уже о том, чтобы, как у нас принято, напиться. – Кроме тебя и твоих интеллигентных друзей, включая нас с Володей, есть еще окружающий мир. С пониманием которого у тебя, похоже, нелады.

Я так же, дружески, двинул Лешку по плечу.

– Я прекрасно подхожу к окружающему миру. Мы в равной степени несовершенны.

Мохов наблюдал за нами с интересом – не привык к нашему стилю общения. Цепкие такие глаза, так и ходят чуть исподлобья влево-вправо. А мы говорили на родном для всех нас языке, не опасаясь случайно оказавшегося в кустах человека с направленным микрофоном. Этот Черный парк совсем рядом с Хитроу – не на глиссаде, где вообще невозможно было бы говорить, но в месте, где часть самолетов совершала вираж перед посадкой. Шума хватало.

– Все равно, – продолжал я, дождавшись, пока над нами не исчезнет очередное серебристое брюхо. – Почему не вербовать где-нибудь в Афганистане или в Пакистане? Кто там будет возражать? Да и проблемы у людей в тех странах другие, чем посадить или не посадить ясколку в альпийскую горку.

– Чего? – не понял Мохов. У меня в рифму получилось, может, он решил, что это поговорка.

– Ясколка – это растение такое, с белыми цветочками, – пояснил я. – Я ее весной сажал у своей тещи. Поверх всей каменной кладки. Цветет красиво, хотя и недолго.

Лешка, разумеется, про ясколку тоже не знал, но невежество свое проявлять не захотел. Решил перевести разговор и, наоборот, проявить эрудицию:

– Существуют, друг мой, освященные временем британские традиции. Вы забыли, наверное, кто только здесь революцию не готовил? И Герцен. И Маркс с Энгельсом.

Действительно, вспомнил я, в XIX веке, когда прекраснодушные философы, плохо разбирающиеся в жизненных реальностях, планировали из Лондона светлое будущее человечества, уже тогда бытовало мнение, что Англия поддерживает все революции, кроме своей собственной.

– Но Ленин сидел в Цюрихе, – возразил я исключительно из поперечности своего характера. – А Хомейни – во Франции. Я уже не говорю про тех многих, кого готовили в Советском Союзе.

– Спор чисто теоретический и потому бесплодный. – Это типичный Лешкин способ отступления. – Вернемся к фактам. В Соединенном Королевстве вербуют около двух тысяч мусульманских наемников в год. То есть полноценный полк, за три года дивизия формируется. И половина боевиков едет в Чечню.

– Но там же уже сколько?.. Три года не воюют.

– Там уже три года хотят построить исламский халифат. А сейчас, судя по всему, включая твой приезд, начнут воевать в полную силу.

– Я не понял про его приезд, – нахмурил брови Мохов. – При чем здесь это?

– Майкла, он же Миша, – мы договорились, что меня так будут звать на той операции, – по пустякам дергать не станут. Где он, там грядут великие события.

Мохов снова свел брови: эти двое всегда дурачатся или просто его дурачат как новенького?

Мы снова прервались: над нами разворачивался очередной самолет, идущий на посадку. Меня завораживает, когда они, кажется, просто зависают на месте. Огромные, двухэтажные, а плывут медленно, как дирижабли.

– Ну, хорошо. А я-то вам зачем? – спросил я. – Мне-то что нужно делать?

– То, что ты уже начал, – пояснил Мохов. – Мы три года спали. Не спали, конечно, а собирали материал, анализировали его, писали справки, готовили отчеты. А чеченцы копили силы. Сейчас со дня на день должна начаться полномасштабная война. Мы проснулись. Где вербуют новых наемников? В Англии. Отлично, попробуем через Лондон заслать в Чечню своего человека. Будет информировать нас о том, что там дальше с боевиками происходит. Ну, на том уровне, на который ему удастся пробраться.

– И что, есть уже такой человек?

– Есть, чеченец. Нашли через ФСБ, – ввернул Кудинов. Тон, каким он это произнес, не оставлял никаких сомнений в том, как он относился к организации младших кузенов.

Мохов нюанс не уловил и повторил нейтральным тоном:

– Нашли через ФСБ и уже перебросили в Англию. А что дальше с парнем делать, пока не знают.

Лешка покивал головой: именно так. Но он не тупо покивал, а с подтекстом, который, зная его, как знаю его я, легко было расшифровать: стоило ли, в сущности, ожидать интеллектуальных прорывов от людей в состоянии спячки?

– В Центре предлагают внедрить его через связи твоего египтянина, – заключил Мохов.

Мы с Кудиновым переглянулись. Мы-то с ним говорим «Контора» или «Лес».

– Только у твоего египтянина не должно возникать сомнений, что он работает на американцев, – повторил Лешка, хотя это-то мне было понятно с самого начала. – А американец из нас троих только один – ты.

К чести Эсквайра (я его, напоминаю, про себя зову Бородавочник) надо сказать, что в Лесу спали не все. В линейном отделе – в том, который занимается Великобританией и от которого работал Мохов, – действительно всего лишь копили материал. В какой-то степени, формально, их можно понять. С Англией своих проблем хватает, Чечня – в нескольких тысячах километров оттуда, да и вообще на территории России. Совсем формально, это в принципе не дело Конторы – есть ФСБ, МВД, пусть сами свои зарплаты отрабатывают. Только сейчас, когда жареный петух клюнул, как с кривой эстетской усмешкой часто цитирует кого-то наверху Бородавочник, Контора, похоже, забомбила резидентуры руководящими указаниями. Уверен, мгновенно вспомнили и про чеченскую диаспору в Турции, и про мусульманские радикальные организации по всему миру, про арабских боевиков и про бывшие братские республики, через которые те просачиваются на российскую территорию.

Эсквайр, пользуясь тем, что его деятельность контролируют от силы два-три человека, да и то в общих чертах, всегда выстраивает собственные схемы. И выстраивает их загодя, незаметно, не привлекая дополнительные силы. Он в работе опирается не на приказы и указания сверху, а на свой анализ и на свои прогнозы развития самых разных ситуаций по всему миру. Есть у него в Лондоне нелегал по фамилии Возняк, а по служебному удостоверению Алексей Кудинов? Так тот работу по исламистам с 1996 года, с завершения Первой чеченской кампании, и не сворачивал.

Лешка – а за ним, как и за мной, тоже стояла уже двадцатилетняя карьера нелегала – считался в Лондоне ресторанным критиком с непогрешимой репутацией. Он вел еженедельную колонку уже в третьем по счету журнале (поскольку год от года его перо стоило все больше), а также сотрудничал с ежегодно обновляемым гастрономическим путеводителем «Мишлен», выходящем на десятке языков. Кстати, когда мне доводится приезжать в Лондон с богатыми и неприлично богатыми клиентами, я пользуюсь именно этим путеводителем и должен сказать, что он не подвел меня с самыми капризными гурманами. В кудиновской легенде был лишь один большой минус – с ним нельзя было проводить конспиративные встречи в ресторанах, разных тавернах, суши-барах, даже в приличных кафе.

Так вот, загодя, уже давно, Возняк-Кудинов затеял в своем журнале рейтинг лучших лондонских ресторанов по национальным кухням. Тупо затеял, по алфавиту, начав с буквы «а» – арабская кухня. И включил в нее блюда всего региона – от марокканского жареного голубя в сахарной пудре до ливанского морского языка в кунжутном соусе и саудовского манди-мяса с рисом басмати. В Лондоне ведь живет и туда приезжает множество богатых арабов, а они любят посидеть в привычной обстановке, за привычной едой. Что – проход крупным неводом – позволяет присмотреться к верхушке исламистских организаций.

Естественно, большинство встреч интересующих нас людей происходит в заведениях попроще. Но Лешка и туда заходит. У него есть специальная рубрика «Недорого и вкусно». Разумеется, есть еще и забегаловки, где готовят хумус и шаурму, но уважающий себя ресторанный критик там показаться не может. Туда заходят перекусить наши агенты.

Конечно же, террористы – и зарекомендовавшие себя в деле, и новички – встречаются главным образом на квартирах. Кто, откуда и куда привозит компоненты самодельных взрывных устройств, кто их изготавливает, кто и куда должен их заложить – такие вопросы в публичных местах не обсуждаются. Однако, проинструктировав исполнителей, руководитель группы или целой сети в тот же день может пойти поужинать со спонсорами или отпраздновать с коллегами своего уровня очередное финансовое вливание. Поверьте, нет ни одного арабского террориста, который прожил бы неделю в Лондоне, не заглянув ни разу в место, где готовят превосходный кускус или мешуи (это барашек, зажаренный целиком на вертеле).

Признанный ресторанный критик является всегда без предупреждения. Иначе в ожидании его визита повара целую неделю будут готовить, как на прием у саудовского короля. Кто-то мистера Возняка узнает, и тогда его обслуживают не хуже саудовского монарха. Вкус у Лешки – я имею в виду всякие нервные окончания на языке и нёбе – отменный, мнение – самое авторитетное. Его три, а то и четыре звезды в журнальной колонке потом охотно растиражируют путеводители и туристические интернет-сайты. А это колоссальная реклама, к тому же совершенно бесплатная. Поэтому при втором и последующих кудиновских визитах экспромтом владельца ресторана или старшего менеджера немедленно вызывают по телефону. Чтобы был под рукой – вдруг у дорогого посетителя возникнет какой-либо вопрос?

Вопросы возникают. Мистер Возняк, хотя и авторитетный критик, человек не заносчивый. Спросит не только как готовится то или иное блюдо, а и семьей поинтересуется (ведь так начинается любой разговор между добрыми знакомыми), и ваше мнение о политике выслушает (а у кого из поживших людей его нет?). Он ведь время от времени приходит пообедать или поужинать в уже хорошо знакомые места. Проверить, не испортилась ли кухня, а то и для собственного удовольствия, чтобы вкусно поесть. Многие рестораны счастливы назвать Возняка завсегдатаем. Иногда разговор так хорошо пойдет, что хозяин присоединится к нему за турецким кофе или чаем с мятой, и тогда уже можно не спешить, особенно если день жаркий, а сидишь на террасе. Правда, задобрить этого ценного человека невозможно: поговорит мило, а напишет потом, что думает, не всегда комплиментарно. Зато и уважение снискал заслуженно – что ценят все без исключения. Чего стоит хороший, но купленный отзыв, если потом на него посыплются язвительные опровержения?

Затем в каких-то заведениях арабской кухни ненадолго появляется новый завсегдатай. Обходительный, щедрый, и посмеяться готов, и, когда уже станешь с ним на короткую ногу, выручить не откажет. Человек со связями, умеет решать проблемы. И дружбу ценит. Такому сам спешишь оказать услугу, тем более что тот в долгу не останется.

Конечно, отношения складываются не всегда так гладко – на всякое можно нарваться. Не захочет хозяин, менеджер, официант или человек, который в том или ином ресторане, как говорится, столуется, делиться своими наблюдениями за клиентами: кто ведет себя необычно, кто использует это место для подозрительных встреч. Кто-то побоится, поняв, какого рода люди нового завсегдатая интересуют. Кто-то, что намного хуже, уже оказывает такую услугу полиции и поставит ее в известность. А кто-то, что совсем плохо, сам связан с террористами. Затеет двойную игру или просто придет тот человек поужинать, а потом концов его не найти. Однако в любом случае ресторанный критик Возняк будет вне подозрений.

Вот так Лешка и работал. Присматривался к людям (это называется разработка), кто-то казался ему перспективным объектом, и он передавал его гастролеру-вербовщику. Разработчиком Кудинов был хорошим, за все время жизни в Лондоне срывов и провалов у него не было. Вербовщик, а они редко ведут потом агентов, действительно рисковал – в случае, если бы Лешка ошибся и человек из ресторана сам был связан с экстремистами. Но вербовщик приезжал на встречи из другой страны, и его всегда подстраховывала пара крепких ребят.