Пако Аррайя. Рам-Рам

Лешка придумал себе псевдоним Джойс. Он всегда был похож на английского денди: и небрежностью манер, и отстраненностью от условностей, и экстравагантностью поведения. Он склонялся к псевдониму Уайльд, но я поколебал его в этом намерении намеками на известную особенность его кумира, которую Лешка с ним не разделял. А потом я как-то рассказал ему историю о том, как другой великий ирландец, будучи еще никому не известным юношей, проходил без билета в театр. Он устремлялся ко входу и, не останавливаясь, бросал растерявшемуся билетеру: «Я Джойс!» Лешке эта самоуверенность так понравилась, что Уайльд был вынужден уступить соотечественнику.

Вообще считается, что псевдоним, когда агент придумывает его сам, говорит о человеке очень много. Если вы завербовали, например, француза и он просит дать ему имя Роже или Дюран, толку от него не жди. Человек без фантазии ничего дельного не совершит. А вот если этот агент, зная собственную обстоятельность, предложит звать его Махабхарата или, потому что он подозрителен, – Фуке, он, скорее всего, авантюрист с воображением. К тому же образованный, а такие для нашего дела лучше всего.

Я никак не могу перейти к делу. В общем, когда я получил сообщение об убийстве моего старого друга Ромки, раздумывать мне было не нужно. Одно автоматически влекло за собой другое: тебя бьют – ты даешь сдачи.

Свои решения я принимаю сам, но согласовываются они с тремя женщинами. Первая – моя жена Джессика.

Джессика работает в небольшом нью-йоркском издательстве, специализирующемся на новейшей истории. Она там, как это называется, директор коллекции. На нормальном языке это означает, что она готовит к печати воспоминания бывших шпионов, а также исторические исследования по работе спецслужб, которые, как бы они от этого ни открещивались, пишут в основном всё те же бывшие шпионы. Если меня когда-нибудь поймают на том, что я подозрительно хорошо осведомлен в этой области, я всегда могу сослаться на то, что я, интереса ради, иногда читаю рукописи, над которыми работает моя жена.

Джессика встает в половине седьмого, готовит Бобби завтрак и отводит его в школу. Потом опять залезает в пижаму и ложится в постель. Иногда ей удается снова заснуть, иногда нет. Тогда она включает лампу – в нашей спальне окно выходит во двор-колодец, и там всегда не хватает света, – подпихивает под спину подушки, вооружается ручкой и берет с тумбочки очередную пачку листов. Когда я вспоминаю наши разговоры с женой, как правило, они происходят именно так: я просыпаюсь, тянусь поцеловать ее, иногда наши поцелуи затягиваются, и тогда разговор происходит после, а иногда я просто пристраиваюсь к ней на подушку.

– Я знаю этот твой взгляд, – заявила Джессика, едва посмотрев на меня. Три дня назад я просто пристроился к ней на подушке. – Ты опять куда-то намылился!

Джессика говорит об этом своим обычным, всегда чуть сонным голосом. В нем нет ни тени агрессивности («Вот, ты снова оставляешь дом на меня!») или подкалывания («Знаем мы, почему ты так рад от меня уехать!»). Вообще, я женился на ангеле – рыжеволосом, веснушчатом, синеглазом ангеле ирландского происхождения. У Джессики, правда, бывают свои заклинивания, и тогда сломить ее волю невозможно. Но мне на это жаловаться грех – мы с ней поженились именно в результате такого заклинивания по отношению к воле ее отца, принадлежащего к элите элит – профессуре Гарварда. Так что блокировки, которые направлены против моих желаний, я сношу со столь же ангельским терпением.

– У меня такой взгляд, потому что мне не хочется уезжать от вас, – говорю я, перелезая под ее одеяло.

Что правда! Но отчасти.

– И на сколько на этот раз? И куда?

Да? Сам факт моего предстоящего отъезда не оспаривается – лишь высказывается сожаление по поводу моего отсутствия. Ангел!

– В Израиль. Хочешь со мной?

Вы понимаете, почему моя жизнь иногда кажется мне невыносимой? Я практически не говорю правды. И это – в отношениях с самым близким человеком.

Потому что, разумеется, Джессика и не догадывается, что я работаю на Контору. Для нее я – кубинский эмигрант, приехавший с семьей в Штаты, когда в 1980 году Фидель Кастро на время открыл границы. Мы познакомились с ней где-то через полгода после того, как в перестрелке в ресторане погибли моя жена и наши еще совсем маленькие двойняшки. В ту пору я и окружающий меня мир существовали совершенно отдельно друг от друга. Я тогда ничего не знал о посттравматическом стрессовом расстройстве, но, прочтя несколько лет назад книгу одной австралийки, страдающей этой болезнью, я нашел в себе того периода все без исключения симптомы. Так вот, если меня удалось вернуть к нормальной жизни, заслуга эта принадлежит Джессике. Ну, если точнее, сначала Пэгги, ее маме, а потом Джессике. А я плачу за это своей жене повседневной ложью, но какие у меня варианты?

Ну вот взять хотя бы этот пример. Я собираюсь в Индию, но говорю жене, что еду в Израиль. Почему? Потому что между страной, в которой ты живешь, и той, в которой ты собираешься работать, лучше всегда оставлять прокладку. В эру мобильных телефонов локализовать тебя в определенной точке земного шара для ничего не подозревающих непрофессионалов совсем непросто. Так что для Джессики я все это время буду находиться на Святой земле.

Однако в том сообщении Конторы Израиль упоминается не только в качестве буфера. Эсквайр наверняка разработал для меня очередную легенду и подготовил соответствующий паспорт – израильский.

Вторая ложь с моей стороны еще более отвратительна. Джессика любит путешествовать вообще и тем более в компании со мной. Мы проделываем это – а то и вместе с Бобби – настолько часто, насколько получается, раза два-три в год. Потому что у мальчика школа, да и пса надо отвозить в Хайаннис-Порт к его, как мы называем, бабушке, то есть к моей теще Пэгги. Но если я не предложу Джессике поехать со мной, она может подумать, что у меня на то есть причины, как она говорит, горизонтального свойства. Пару раз, когда я вот так, отправляясь на задание, предлагал ей поехать вместе, она ловила меня на слове, но мне всегда удавалось выкрутиться.

Я сказал Джессике, что поеду готовить новый тур по святыням иудаизма. Дело в том, что наши основные клиенты – образованные и, хотя и очень богатые, благочестивые нью-йоркские евреи.

– Ну хорошо! – заключила Джессика, целуя меня куда-то в подбородок. – Постарайся поменьше бывать в городах. На пустыню им пока взрывчатки жалко.

И всё! Никакого женского кудахтанья по поводу террористов, опасности общественных мест, остановок автобусов и близости израильских солдат. Ангел!

Вторая женщина, занимающая значительное место в моей жизни, – Элис. А по времени, которое мы проводим вместе, она, наверное, даже первая. Более того, я всеми силами пытаюсь сопротивляться тому, чтобы не бывать с ней еще чаще. В сущности, это главный недостаток Элис: устоять перед ее чарами практически невозможно.

Сколько она уже у меня работает? Шесть лет? Вот представьте себе! Шесть лет у вас перед глазами роскошная молодая и одинокая мулатка – длинноногая, с гибким телом, мордашкой, как у Уитни Хьюстон, кожей цвета молочного шоколада, с дипломом Нью-Йоркского университета, знанием четырех иностранных языков, приветливая, забавная и очень эффективная в работе. Кто все это может выносить, не давая воли инстинкту собственности?

Вот она протискивается к стеллажу за моим креслом, достает оттуда папку, протискивается обратно, задевая мое плечо затянутым в джинсы бедром, в котором нет ни одной лишней клетки, а потом замирает у моего стола. Пока она говорит, я вижу полоску ее упругого шоколадного живота между джинсами и какой-то маечкой, вижу ее пупок с торчащим в нем серебряным колечком, слышу ее низкий, влажный, волнующий не меньше, чем ее тело, голос.

Я долгое время подозревал Элис, что она все-таки ко мне приставлена. Ну не может такая девушка, которая могла бы стать супермоделью, терять время в офисе хотя и процветающей, но все же очень небольшой компании с практически отсутствующими перспективами карьерного роста. Потому что при очень приличном обороте нашего турагентства, тяготеющем к десятку миллионов долларов в год, штатных сотрудников в нем двое – Элис и я. Джессика, хотя и является вместе со мной соучредителем и, соответственно, совладельцем Departures Unlimited, практического участия в работе не принимает. А остальных нужных людей – искусствоведов и историков, сопровождающих наших образованных состоятельных клиентов по очагам культуры всего мира, а также скалолазов, спелеологов, дайверов и прочих экстремалов, берущих под свое крыло пресыщенных состоятельных клиентов, – всех этих людей мы просто нанимаем под конкретный проект. Так что карьерных возможностей у Элис ровно две: оставаться на своем месте или попытаться занять мое.

Есть и третий вариант – создать такое же собственное агентство. У Элис для этого есть всё: умение, опыт, контакты. Она-то справится, вот только где мне искать новую помощницу? Чтобы этого не случилось, я постоянно повышаю и ее зарплату, и ее статус. А в прошлом году я просто сделал Элис младшим партнером – мы с Джессикой подарили ей десять процентов акций. Джессика, разумеется, отнеслась к этой моей затее не без подозрения. Ей, как и мне самому, до сих пор непонятно, как это между Элис и мною по-прежнему сохраняется дистанция – социальная и физическая. Однако малейшее изменение в наших отношениях она просекла бы мгновенно, еще до того, как оное изменение произошло бы, так что долго убеждать ее не пришлось.

Забавно, но новый статус Элис в агентстве немедленно отразился на тоне наших разговоров.

Пример. Вот пару дней назад – точно, позавчера это было – я сообщаю Элис, что уеду дней на десять в Израиль. Якобы чтобы самому проверить маршрут, по которому нам скоро отправлять короля готовой одежды Сохо по имени Соломон Мойн и его не менее пожилую, толстую и почтенную супругу Гиту. Это наши постоянные клиенты, довольно милые, хотя и из старого мира, с которыми мы (пока еще мы с Джессикой, без Элис) обязательно обедаем дважды в год после их возвращения из путешествий.

– Хм, у нас же иудейские древности были обкатаны бог знает когда, – говорит Элис.

Это правда. По этому маршруту мы отправили уже десятка два – да куда там, с полсотни – клиентов. Разница в том, что теперь целесообразность решения босса ставится под сомнение. Раньше Элис спросила бы просто, на какое число заказать мне билет, какие гостиницы, где, когда – что-нибудь такое.

– Именно поэтому, – ровным голосом говорит шеф Элис. – Спектакль, который идет каждый день, какое-то время становится лучше, а потом разбалтывается. Нам надо придумать что-то новое. А то они соберутся на Хануку, а воспоминания у всех одни и те же.

Хотя какого черта я оправдываюсь?

– Может, тогда это лучше сделать человеку со свежим взглядом?

Так, впроброс! В смысле, посиди сам в офисе, а проветриться поеду я. Но в этом скрытом упреке тоже есть доля правды. Мне надо почаще посылать на разведку и обкатку Элис – она справится с делом не хуже меня. Но где мне найти такую же толковую ассистентку в офисе? Вечный эгоизм боссов: вот так, думая придержать лучших работников, они их и теряют.

– Кстати, – как бы раздумывая на ходу, протягиваю я. – Тебе нужно подумать, где найти человека, который сможет заменить тебя в офисе. Не целиком, разумеется. Но так, чтобы снять с тебя бо́льшую часть технической работы.

Это для Элис нечто новое. На самом деле ее карьерный рост заключается в этом: новые обязанности, новые горизонты. На шоколадной мордашке проявляются все признаки радостного смущения: рот раскрывается в полуулыбке, глаза вспыхивают, но тут же опускаются вниз. Белая женщина еще бы и зарумянилась, но у мулаток, по моим далеко не исчерпывающим наблюдениям, от удовольствия цвет лица заметно не меняется. От страха, когда белые бледнеют, люди с черной кожей становятся серыми – я это наблюдал, – а вот на радость кожа реагирует мало. Так что Элис только обнажила в улыбке примерно двадцать восемь из тридцати двух ровных белоснежных зубов.

– Это такое повышение? – бесцветным голосом уточняет она.

– Это такая производственная необходимость. Сама знаешь: заказов всё больше. Я скоро перестану справляться – нам так и так придется расширяться.

– Так я буду кого-то подыскивать?

Ей нужно подтверждение. Цену моему слову она знает – ей не нужна подпись на формальном обязательстве, – но Элис хочет быть уверена, что я запомню это так же хорошо, как и она.

– Я, по-моему, выразился предельно ясно, – развожу руками я.

Элис немедленно вооружается своим блокнотом.

– Так, на когда билет и где ты будешь жить?

В английском языке эта разница неуловима, но, по-моему, у нас произошло еще одно изменение. Мы всегда говорили друг другу Элис и Пако, однако при этом мне казалось, что я с ней – на «ты», а она со мной – на «вы». Так вот, теперь мне это больше не кажется.

Выполнив свои пока еще прямые обязанности, Элис, покачивая бедрами – они у нее стройные, и походка как-то по-восточному соблазнительна, – выходит из моего кабинета. Вот чего мы точно делать не будем, так это ездить куда-то вдвоем. Как и у всякого металла, у легированной стали, из которой сделана моя воля, есть свой порог прочности.

Только что закрывшаяся дверь тут же приоткрывается, и в проеме возникает очаровательный шоколадный профиль с чуть вздернутым тонким носиком и слегка выпяченной нижней губой.

– Я не подаю вида, – говорит Элис, – но на самом деле я все это очень ценю.

И, не дожидаясь моей реакции, закрывает дверь.

Я потом подумал и отпустил Элис в отпуск на время своего отсутствия. Иначе она будет звонить мне по делам по пять раз в день.

Есть еще одна женщина, для которой моя жизнь имеет значение. Я часто думаю – думать ведь свободному человеку не запретишь, – что, не будь у меня Джессики, я мог бы быть счастлив с Элис. И точно так же я знаю, что моя жизнь была бы не менее полной рядом с Пэгги.

Пэгги – это мать Джессики, соответственно, моя теща. Она, конечно, старше меня на девять лет, но где-то сразу после сорока – собственно, столько ей и было, когда мы познакомились, – время перестало испытывать на ней свою власть. В сущности, теперь, когда и Джессике уже под сорок, они выглядят как две сестры. Надеюсь, эта особенность матери генетическая и передастся ее дочери.

Учитывая наши общие возможности – скидки на всё Departures Unlimited и собственное состояние мой тещи, Пэгги при желании могла бы путешествовать круглый год. Она и делает это, только по-своему. И летом и зимой каждое утро, почти без исключения, она садится за мольберт в своем зимнем саду и встает только к вечеру, когда выкурит пачку сигарет и проголодается. Выставлялась Пэгги редко – две-три персональные выставки за всю ее карьеру художницы, – при этом картины ее ценятся очень высоко. Есть такие музыканты, которые почти не выступают, а диски их раскупаются во всем мире как свежеиспеченные булочки.

Кстати сказать, в этом есть и моя заслуга: большинство наших клиентов озабочено не столько тем, как истратить деньги, сколько, как их сохранить. Так что живопись Пэгги есть в самых престижных частных коллекциях не только Нью-Йорка, но и других городов и даже стран. Можно предположить, учитывая обычную судьбу таких коллекций, что скоро на них можно будет полюбоваться и в Метрополитен. Я как-то даже обижаюсь на этот музей, в официальной, доступной лишь для избранных, группе друзей которого я состою уже много лет. Пусть бы сами по себе купили одну из картин Пэгги! Хотя это скорее моя вина. Надо как-нибудь устроить вечеринку для попечителей и сотрудников музея, чтобы они посмотрели на эти работы, которые у нас висят во всех комнатах. Квартирка, правда, маловата. Кстати, об этом тоже давно пора подумать.

Один из пейзажей Пэгги как раз висел у меня перед глазами, когда я ей позвонил. Заросли какого-то речного растения – типа камыша, с метелками. Все эти сочные, ярко-зеленые мясистые стебли шевелятся, колышутся кто куда. Но не под дуновением ветра – тогда бы они отклонялись в одну сторону, – а потому что в темной воде смутно угадывается косяк больших рыбин, которые проплывают сквозь тесно растущие камыши и задевают стебли своими толстыми боками с крупной зеркальной чешуей. Картина называется просто, «Штиль», но на самом деле это образ нашего подсознания, из-за которого и при отсутствии ветра мы находимся в постоянном движении.

– Маргарет Фергюсон!

– Франсиско Аррайя!

Это наша игра. Пэгги, как и все, зовет меня Пако, но не во время традиционного телефонного приветствия.

– Как погода на море? Что нового выкинули соседи?

Пэгги живет в Хайаннис-Порте, на берегу океана. Ее соседи слева – семейство Кеннеди, которые регулярно приезжают в свое имение, занимающее огромный участок с несколькими особняками. Кеннеди, конечно, ничего не выкидывают – их заботит в основном, как остаться незамеченными.

– Представь себе, – рассказывает Пэгги, зная, как я обожаю ее наблюдения за повседневной жизнью, – пару дней назад я у пляжа видела Арни. Еду я на своем «остине», а впереди стоит огромный черный джип. Я поравнялась с ним – за рулем Шварценеггер собственной персоной.

Мы с Кеннеди, разумеется, не общаемся, но, как и многие, знаем, что Шварценеггер женат на тележурналистке Марии Шрайвер, племяннице президента Джона Кеннеди. Так что его появление в Хайаннис-Порте не удивительно.

– И что он делал в джипе?

– Он, как мне кажется, заметил на берегу папарацци и размышлял, двигаться ли ему дальше или вернуться домой.

– Тебе надо было самой его щелкнуть, чтобы жизнь не казалась ему малиной.

– У меня не было фотоаппарата. Но я ему помахала рукой, и он помахал мне в ответ. Как ты думаешь, это засчитывается за автограф?

– При двух нотариально заверенных свидетельствах, – авторитетно заявил я и сразу перешел к делу. – Я тут еду на землю наших всеобщих праотцов. Тебе ничего конкретного там не может понадобиться?

– Хм. Надо подумать. Да нет! Все полезные вещи у меня есть, а про остальные ты всегда знаешь лучше. И потом, я люблю сюрпризы. Но все равно, спасибо, что спросил.

– Это тебе спасибо, что ты обо мне такого хорошего мнения.

Мы, если никто из нас не торопится, можем болтать так ни о чем полчаса, пока Пэгги не спросит наконец о своей дочери и внуке. Странно? Ничуть! Мы с Пэгги интересны друг другу независимо от других людей, даже самых близких – ну, по крайней мере, для меня это так.

Но тут я оторвался от своих приятных воспоминаний и посмотрел на Машу, сидящую у иллюминатора с ворохом русскоязычных израильских газет. И что, она полагает, что я в этой жизни обделен женским вниманием и участием? Да за кого она себя принимает?!

В тель-авивский аэропорт Бен-Гуриона я прилетел накануне рано утром. Элис заказала мне отель «Карлтон» с трансфером, и на выходе из таможни меня с табличкой у груди ждал пожилой человечек лет пятидесяти, у которого под распахнутой рубашкой виднелась белая майка на бретельках, в каких в Советском Союзе играли в волейбол в шестидесятые годы. Еще один штрих, утвердивший меня в мысли, что это мой бывший соотечественник – бывший и с его, и с моей стороны, – по-английски водитель не знал ни слова. Я же раскрываться не мог: кем бы я ни стал на следующий день, пока я был гражданином США с латиноамериканской фамилией. В общем, я просто махнул ему рукой – и это убедило водителя, что я и есть тот, кого ему надо было встретить. Заговорить со мной он не пытался и только пару раз пробормотал по-русски, отвечая своим мыслям: «А мне-то все это зачем?»

В гостинице я принял душ, выпил кофе на балконе своего номера с видом на десятки белоснежных яхт, покачивающихся у причалов прямо подо мною, позвонил Джессике, а на часах все еще было без двадцати семь. Утра, разумеется. Да черт с ним! Не спать же сюда Лешка приехал.

Телефон для связи в Тель-Авиве отвечает как «Лимузин-сервис». То есть я набираю номер, и приятный женский голос говорит мне по-английски: «"Лимузин-сервис". Чем могу вам помочь?» Но эта служба существует для меня одного. По крайней мере, на этот период, а дальше, не знаю, меняют ли они этот номер для других агентов или нет. Если по этому телефону совершенно случайно позвонит человек, который действительно хочет заказать машину, у него ничего не получится: свободной машины на нужное ему время не окажется. Потому что он не знает, как надо заказывать. Первая фраза должна звучать так: «Вашу службу очень нахваливал мой партнер из Бангладеш, который уехал отсюда в прошлый вторник». А дальше вы говорите, где вас забрать и когда. Поскольку фирма эта на самом деле никаких заказов не выполняет, независимо от того, приезжают ли в Израиль предприниматели из Бангладеш или нет, на том конце провода знают, что я-то номером не ошибся.

Через сорок минут – им же еще провериться надо сто раз – я спустился в пустынный холл. Раздвижные стеклянные двери выпустили меня из царства кондиционера в набирающее силу ноябрьское утро. Табло у входа предупредительно показало мне время: 07:26, и тут же температуру: + 19.

Из белого «фиата» с тонированными стеклами, стоящего поодаль, вылез высокий мужчина в белой рубашке с короткими рукавами и черным галстуком. Он обошел машину и открыл мне заднюю дверь, все это время не переставая сладко улыбаться. Меня такая приторная любезность не обманула – это был Лешка Кудинов. Это я его фамильярно называю Лешка. Сам он представляется на французский манер: Алекси.

Мы не стали показывать, что знакомы. Я сел в машину, Лешка аккуратно прихлопнул за мной дверь и, семеня, побежал к своему месту. Его, конечно, ничто не принуждает играть роль водителя – он сам обожает такие вещи. Я вспомнил: Кудинов пару лет работал в Израиле, так что город он знает.

Я не был уверен, можем ли мы спокойно говорить в машине. Но Лешка подмигнул мне в зеркальце:

– Предполагаю, что маршрут выбираю я, – заговорил он по-русски.

– Ты, главное, продумал, где мы ужинаем?

– Полагаю, сэр, что все события будут происходить в одном месте.

– Я ночую здесь?

Лешка кивнул, лихо вырулил с загогулины, ведущей от дверей отеля к улице, и, не тормозя, влился в уличный поток.

– Это хорошо.

Я откинулся на сиденье и застыл с блаженной улыбкой. Остаток дня был не только предсказуем, но и богат обещаниями. Хотя таким, как мы с Кудиновым, было бы лучше думать не о том, как мы сядем за стол сегодня вечером, а о том, как мы проснемся завтра утром.

Мы продолжали перебрасываться ничего не значащими репликами, как происходит всегда, когда мы видимся с Лешкой. Мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы через пару лет нужно было заново налаживать контакт, и, в сущности, знаем про жизнь каждого слишком мало, чтобы справляться о здоровье близких или об успехах детей. О работе – помимо того, что требуется в ходе общей операции, – мы не говорим никогда. Разве что отпустим пару шуток в адрес Эсквайра, он же Бородавочник. Только для меня он лишь куратор, а для Кудинова, который теперь служит в Лесу, он непосредственный начальник. Поэтому Лешка здесь не усердствует – он не любит говорить о людях вещи, которые он не мог бы повторить в лицо.

Мы минут пятнадцать покружили по городу, сплошь состоящему из серых многоэтажных зданий в столь любимом застройщиками Тель-Авива стиле баухаус. Потом Кудинов свернул на боковую улочку и припарковался.

– Ну, как тебе кажется?

Я пожал плечами.

– За нами долгое время ехало одно такси…

– Желтый «мерседес», – уточнил Лешка.

– Но последние минут десять я никого не замечал, – договорил я.

– Так и будем считать. Под твою ответственность.

Это была шутка: за безопасность контактов наверняка должен был отвечать он.

Лешка вслед за мной вышел из машины и пикнул сигнализацией. Для очистки совести он все же зашел в магазинчик купить сигарет. Некурящий житель Нью-Йорка, только что прилетевший из ноябрьских дождей, остался на солнышке, сонно потягиваясь. Да нет, похоже, всё чисто! Вот со мной поравнялся высокий хасид с ранней сединой в бороде, ведущий за руку двух мальчиков с аккуратными, в четыре кольца, завитками пейсов. За ним – две матроны, соревнующиеся с витриной ювелирного магазина, мирно беседовали, что со стороны выглядело как ссора на всю жизнь. И на другой стороне улицы никто не остановился, не зашел в подъезд, не раскрыл газету.

Кудинов закурил, и мы медленно пошли дальше.

– Выпьем кофе? – спросил Лешка.

Впрочем, неуверенно. Он советовался со мной.

– Дома, – решил за нас обоих я.

– Под твою ответственность, – с деланой покорностью снова повторил Кудинов.

Машина – на этот раз «рено», но тоже белая – ждала нас через пару кварталов. Вы обращали внимание, что в жарких странах очень много белых машин? Почему-то считается, что они меньше нагреваются на солнце. Тогда, объясните мне, почему у людей, живущих под тем же самым неумолимым солнцем, кожа, наоборот, черная? Вряд ли целью эволюции было довести до солнечного удара бедных африканцев, арабов, индусов и прочих обитателей южных широт. Тем более что, как уже было доказано, все человечество вышло из Африки и имело черную кожу. Я все время натыкаюсь на такие несоответствия – вы нет?