Московский узел. Алгоритмы мироздания

Глава 6. Экспедиция Семиверстова

Василий Александрович Семиверстов вышел из лаборатории с ощущением, будто сбросил с плеч двухтонный гранитный блок, который таскал на себе два с лишним года. Воздух, пропитанный вечерней прохладой и запахами старой Москвы, показался ему шампанским. Он вдыхал его полной грудью. А на губах у него играла усталая, но победная улыбка. Сквозь шум города в ушах ещё звенел ровный гул установки, а перед глазами стояло изображение на экране — причудливый, сложный, фрактальный узор, рождённый не компьютерной моделью, а живой мыслью. Мыслеформа — расшифрована, считана и визуализирована. Искусственный интеллект, его детище, справился с задачей. Не теоретическое обоснование, а практический прорыв. Ключ начинал входить в скважину замка. Ваджра! Мысль о ней заставила его улыбнуться с горьковатой иронией. Случай… ослепительный, мистический случай. В середине августа 2023 года он, эксперт фрактальной физики в области фазовых переходов, стал по воле случая экспертом по аномалиям и прикоснулся к тайне. Тайне, которая с тех пор манила его, жгла изнутри, но наотрез отказывалась даваться в руки. До сегодняшнего дня. Василий свернул с оживлённой в эти часы Бауманской улицы вглубь тихого школьного скверика. Здесь царило другое московское измерение. Воздух, хоть и городской, пах нагретой за день листвой. Чудился запах пыльной смородины из живой изгороди и сладковатого донника. Тишина слоилась, как пирог. Отдалённый гул улицы — основа, сверху — шелест листьев от редких порывов ветра, и на самом верху — чириканье воробьёв, укладывающихся спать. Василий Александрович присел на прохладную лавочку, откинул голову назад, глядя на проступающие в сумеречном небе первые звёзды, и позволил памяти унести себя назад, в тот переломный август. Его друг по университету Григорий позвал его с собой на три недели на Кузбасс, памятуя, как лихо Василий в своё время управлялся с интерпретацией показаний георадара. А его экспедиция в Горную Шорию требовала специалиста по контрольно-измерительной аппаратуре для фиксации энергетических аномалий. Официальная цель — изучение Мегалитов Горной Шории. Шесть человек: четверо мужчин и две девушки — геологи, физики и биофизики, историк-энтузиаст. В Новокузнецке к ним присоединились двое местных водителей-проводников: коренастые, молчаливые парни с лицами, вырезанными из таёжного кедра, и именами, которые сразу забывались, превращаясь в «Саня и Витя». На двух видавших виды «УАЗах-буханках» они двинулись вглубь тайги, в часть горной системы Куйлюм. Дорога стала испытанием на прочность. После асфальта началась ухабистая грунтовка, местами гравийка. — Профессор, держитесь крепче! — орал Саня, водитель головной машины, каждый раз, когда УАЗ кренился в очередной жуткой колдобине. — Тут вам не Москва! — Я уже понял, — бурчал Семиверстов, вжимаясь в сиденье и пытаясь уберечь от тряски ноутбук. — Здесь ландшафт формирует характер… и позвоночник. Девушки — Лена, биофизик, и аспирантка Оля — переносили дорогу стоически, но в какой-то момент Оля, худая и бледная, просто сказала: — Я, кажется, сейчас оставлю здесь все свои внутренние органы. По частям. Стоянку на перекус сделали на берегу реки Колос. Спасение! После пыли и тряски их встретил чистейший, леденящий воздух, насыщенный запахом хвои, влажного камня и чего-то неуловимого, первозданного. А главное — река. Она не текла, а неслась меж камней, пенилась и звенела, как разбитый хрусталь. Прозрачная вода позволяла разглядеть на дне каждый камешек в переливающихся на солнце живых, мерцающих струях. По заверениям проводников, в случае необходимости её можно пить. Рядом со стоянкой бил родник. Небольшой запас питьевой воды, взятый с собой в дорогу, тут же обновили. Проводники сразу же проявили себя хозяевами. Витя, самый говорливый из двоих, через пару часов вернулся с реки с десятком серебристых, усеянных мелкими пятнышками рыб, с красивым плавником-парусом. — Хариус, — коротко бросил он и принялся чистить улов длинным охотничьим ножом. Уха, сваренная на костре в котле, с пучком сорванной тут же дикой зелени, стала для измученной дорогой экспедиции настоящим откровением. Она пахла тайгой, свободой и чем-то невероятно древним. — Знаете, — сказал за трапезой историк Артём, зачерпывая уху кружкой, — местные говорят, что горная система Куйлюм, именно здесь, в районе Мегалитов, — это руины некогда огромного города. Древней цивилизации. Они испокон веков называют саму гору Куйлюм священным местом и связывают её с духами предков. — Официальная наука, как водится, фыркает, — подхватила Оля, облизывая ложку. — Мол, все эти стены — результат выветривания, морозного растрескивания. Природа-матушка постаралась. После еды, собравшись и искупавшись, двинулись дальше. Примерно после 70-го километра грунтовой дороги Майзас — Ортон повернули и проехали ещё буквально метров двести, не больше. Тут находилось место под стоянку с авто и палатки. Решили заночевать перед подъёмом. Утром их ждали с десяток мужиков из посёлка Ортон, которых наняли для подъёма аппаратуры к мегалитам. Дальше шли навьюченные рюкзаками по грунтовой тропе длиной около 4 км. Первый километр прошли легко. Шли по живописной долине вдоль ручья. Поляны низкорослой черники, горный воздух, пейзажи. Но благодать закончилась резким подъёмом с перепадом высот около 500 метров. На участках с уклоном более 45 градусов были натянуты верёвки, чтобы за них держаться. Ручей, замеченный в начале пути, вновь появился выше по склону, в районе первой туристической стоянки. Пополнив запасы и немного передохнув, двинулись дальше. Весь подъём длился более четырёх часов, и наконец Василий увидел каменные громады мегалитов. Площадка перед ними представляла собой довольно большой курумник, с обгорелыми скелетами деревьев и чёрными стволами причудливых форм. В 2020 году здесь прошёл серьёзный лесной пожар, охвативший склоны горы Куйлюм. — Самый крупный блок этих глыб достигает 20 метров в длину и, по оценкам геологов, весит около 1000 тонн, — восторженно вещал Артём. — Для сравнения: самый большой камень Стоунхенджа весит всего 50. То есть шорские мегалиты в 20 раз массивнее! Пожар странным образом подчеркнул масштабы и мощь этого места. Обгоревшие деревья создавали сюрреалистичный контраст с нетронутыми каменными исполинами. Видно, что лес постепенно восстанавливается, повсюду уже пробивалась молодая поросль. — Споры о происхождении мегалитов не утихают с 2013 года, когда геолог-энтузиаст Георгий Сидоров обнародовал их первые фотографии, — продолжал вещать Артём. — Основных версий происхождения две. Первая — гипотеза древней цивилизации. Сторонники отмечают почти идеальные прямые углы блоков и их кладку. Вторая версия — природная. Геологи утверждают, что это результат естественного отшелушивания метаморфических сланцев, процесса, хорошо изученного в науке. Семиверстов молча слушал историка. Он здесь не за легендами, а за данными. Экспедиция заняла одну из оборудованных туристических стоянок со всем необходимым для многодневного пребывания — от посуды и чая до канистр под воду. Рядом бил родник. Прямо с утра всё оборудование — магнитометры, георадары, спектрометры — расставили у подножия Мегалитов, которые возвышались над тайгой. Огромные, тёмно-серые, почти чёрные глыбы, поставленные друг на друга с непостижимой, пугающей логикой. Они подавляли. От них веяло таким возрастом, что даже вековые кедры вокруг казались юной порослью. От места стоянки до Мегалитов хоть и рукой подать, но идти приходилось вверх по крутому склону. Каждый поход к приборам превращался в полноценную тренировку. Семиверстов, человек кабинетный, первые дни пыхтел, как паровоз, вызывая снисходительные улыбки проводников. — Ничего, Василий Александрович, — подбадривала его Лена, легко взбегая по тропе. — Зато к концу экспедиции будете как спецназовец. — Я не стремлюсь в спецназ, Леночка, — отдувался он. — Мне бы до приборов доползти. Экспедиция рассчитывалась на две недели. Материал собрали богатый. Приборы фиксировали странные, низкочастотные излучения, слабые, но стабильные магнитные аномалии. Показали Семиверстову и огромные каменные блоки, скреплённые между собой раствором. Василий лично, проведя рукой по стыку между двумя гигантскими блоками, нащупал шероховатую, крошащуюся субстанцию. Раствор. Похожий на цемент. Может, какой то древний бетон. Показали и тот самый коридор, известный по многочисленным видео в сети. Правда, пройти по нему, как оказалось, можно лишь согнувшись. — Или строили лилипуты, или это не коридор, а вентиляционная шахта, — предположил Артём, с трудом протискиваясь внутрь. — Георадар показывает внутри пустоты. Целый лабиринт. Тайга жила своей жизнью, постоянно напоминая о себе. И не всегда величественно. Чаще — комично. Однажды утром экспедицию разбудил громкий, недовольный храп. Из палатки высунулись сонные физики и увидели грандиозное зрелище: на опушке, метрах в двадцати от лагеря, стоял огромный, величественный лось. Прекрасный и абсолютно невозмутимый. Сохатый жевал какой-то куст, смотря на учёных умными, немного грустными глазами. — Красавец! — прошептала Катя, хватаясь за фотоаппарат. Но местный проводник Саня, оказавшийся рядом, тихо опустил её руку с «шедевратором» вниз. — Стоим спокойно, — произнёс он шёпотом. — Он уйдёт сам. Проблема заключалась в том, что между лосем и палатками висела женская сушилка с бельём экспедиции. И лосю, видимо, приглянулась ярко-розовая майка Лены. Он подошёл, обнюхал её с видом гурмана и попытался пожевать. — Эй! — закричала Лена от обиды и растерянности. — Отстань от моей майки! Лось флегматично посмотрел на неё, пожевал ещё пару-тройку раз и сделал шаг в сторону жёлтой футболки Оли. В лагере началась тихая паника. — Не шумите, не машите руками! — тихо скомандовал старший проводник Саня. — Он не агрессивный, просто любопытный. Попробуем его спровадить. Попытки «спровадить» вылились в фарс. Сначала попробовали бросить в его сторону пустую консервную банку. Лось лишь насторожил уши. Потом попытались создать шум, стуча кружками по котелку. Лось, казалось, воспринял это как приглашение к перформансу и сделал ещё пару шагов вглубь лагеря. В итоге положение спас Витя. Он вышел вперёд, встал между лосем и палатками, поднял руки и зашипел. Длинно и сердито, как огромный кот. Лось посмотрел на него с нескрываемым удивлением, фыркнул, развернулся и с королевским достоинством удалился в чащу. Впрочем, и сам Витя не смог скрыть своего удивления на реакцию лося, потому что его «манёвры» оказались вовсе не знанием повадок лосей, а банальным желанием Вити произвести впечатление на девушек. — Вот это метод! — хохотал Артём. — Вите надо диссертацию писать: «Акустические методы разрешения конфликтов с мегафауной». Девушки, впрочем, доставляли хлопот не меньше дикой природы. Их постоянная война с гнусом стала притчей во языцех. Комары, мошкара — всё слеталось на «сладких москвичек», особенно по вечерам. Впрочем, репелленты помогали. Но, несмотря на это, по вечерам усиленно жгли на костре бересту, пропитываясь дымом с дёгтем. Однажды ночью Семиверстова разбудил душераздирающий крик Оли. Он выскочил из палатки с фонарём, ожидая увидеть медведя. Рядом встали проводники с ружьями. Оля переминалась с ноги на ногу на пороге своей палатки в термобелье и тряслась. — Паук! — рыдала она. — Там! Такой! Такой волосатый и страшный! Семиверстов, вздохнув, заглянул внутрь. На красной аптечке рядом со спальным мешком Оли сидел мизгирь. Паук, сам не в восторге от того, куда попал, поднял передние лапы, уставившись двумя глазами на волосатом куполе головы в сторону Василия. Проводник Витя, отодвинувший поначалу Василия, увидев тарантула, быстро ретировался. — У нас таких не видел, — пробормотал он. — И вообще я по паукам не очень… — Оля, он не опасный, наверное, — попытался успокоить девушку Василий. Мимо них прошёл проводник Саня с перчаткой на правой руке, и через минуту пойманного паука отпустили в десяти метрах от лагеря. Василий обратил внимание на то, что Лена, спавшая в одной палатке с Олей, продолжила кутаться в спальник, наблюдая за действиями Сани, явно не собираясь радовать мужскую часть экспедиции дефиле её термобелья. Но почти в самом конце экспедиции с Семиверстовым произошёл тот самый случай, который перевернул его сложившуюся картину мира. Ночью, когда все уже спали, на его планшете, синхронизированном с датчиками, сработала сигнализация. Кто-то или что-то нарушило периметр у Мегалитов. Зверь? Снова лось или медведь? Он толкнул проводников, и те, вооружившись, пошли до площадки с основной следящей аппаратурой. Поднявшись на 30 метров по знакомой тропе, они никого не обнаружили. Ни зверя, ни следов. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь шёпотом ветра в кронах гигантских кедров. Лишь у одного из приборов мигала красная лампочка контроля батареи. Вернувшись, они сказали об этом Семиверстову, и тот, взяв заряженную батарею, пошёл на площадку. Произведя замену, он уже развернулся, чтобы идти назад, как вдруг услышал за спиной тихий, но чёткий оклик: — Доброй ночи, мил человек! Семиверстов обернулся, и сердце его ёкнуло. На одном из самых больших валунов, который они называли Лапой, в ярком, почти неестественном свете полной луны сидел старик. Седая, отливающая серебром борода до пояса украшала лицо, испещрённое морщинами. Но глаза — молодые, яркие, пронзительные, с интересом разглядывали Василия. Простецкая, добротная одежда таёжного охотника: заштопанная телогрейка, штаны, заправленные в сапоги-бурки, на поясе — охотничий нож в ножнах. — Не бойся, свой, — глуховатым, но твёрдым голосом произнёс старик. Семиверстов, оторопев, подошёл ближе. — Здравствуйте. Я из экспедиции. — Вижу, — старик кивнул. — Учёные. Что ищете в наших краях? Василий присел на валун рядом. Старик, представившийся просто «дед Ефим», расспрашивал о целях их работы, о приборах. Семиверстов, очнувшись от изумления, охотно рассказывал. Говорил об энергетических аномалиях, о магнитных полях. И вдруг старик оживился. — А пустоты внутри камней ваши машины видят? — спросил он с внезапным интересом. — Видят, — сказал Семиверстов. — Геолокатор показывает полости в скале. Довольно обширные. — Так, — прошептал дед Ефим, и в его глазах мелькнул какой-то отблеск тревоги. — Значит, и правда научились. Ладно. Пойдём, покажу кое-что. И он спрыгнул с валуна с неожиданной для его возраста лёгкостью. Семиверстов, движимый жгучим любопытством, последовал за ним. Старик привёл его к скальному выходу, почти полностью скрытому курумником и зарослями. Но при ближайшем рассмотрении Семиверстов увидел, что это не просто нагромождение камней, а полигональная кладка, сложенная из гигантских, тщательно подогнанных блоков. — Вот видишь, — сказал дед Ефим. — Все эти глыбы вокруг, они и правда от природы. А эту стену укрепляли. Специально. Другие. Дополняли, встраивали новые блоки на том самом растворе, что ты нащупал. Потом он прошёл мимо входа и подошёл к небольшому, гладкому мегалиту. Семиверстов раньше его не замечал. Луч фонаря высветил на его поверхности вырезанную в камне спираль. Дед Ефим достал из-за пазухи странный металлический предмет, похожий на карманный жезл, по краям которого симметрично расходились заострённые лепестки, образующие подобие цветка или молнии. Как позже узнал Василий, предмет назывался ваджра. Старик задумался, вглядываясь в спираль, потом повёл ваджрой по её линиям, словно обводя невидимый рисунок, и в конце ткнул остриём одного из лепестков в центр. Послышался тихий гул, и мегалит бесшумно, с мягким шипящим звуком, ушёл внутрь и в сторону, открыв тёмный, пахнущий сыростью и вековой пылью проход. — Идём, — сказал дед Ефим и шагнул внутрь. Семиверстов последовал за ним, включив фонарь, который сноровисто отцепил от пояса. Они прошли около двадцати шагов по прямому, идеально вырезанному в скале туннелю. Потом старик свернул направо, и они вошли в прямоугольное помещение, вырубленное в камне. Посреди помещения стоял сбитый из толстых струганых досок стол, несколько лавок, больше похожих на нары. В углу аккуратно сложена пирамидка из сухих дров, а над невысоким каменным очагом на металлических рогатинах висел огромный, почерневший от копоти чайник. Старик ловко разжёг костёр. Семиверстов с удивлением наблюдал, как дым, вместо того чтобы заполнить помещение, тонкой струйкой уходил в почти невидимую щель в потолке. — Система вентиляции, — усмехнулся дед Ефим, заметив его взгляд. — Древняя. Очень. Когда-то тут, за этой стеной, город стоял. Большой. Очень много народа жило. А потом катаклизм. — Природный? — спросил Семиверстов. Старик помолчал, помешивая угли. — Не совсем. Скорее, последствие войны. Войны, которую мы бы и войной-то не назвали. Костёр в каменном очаге потрескивал, отбрасывая причудливые тени на стены прямоугольного помещения. Свежий воздух доносил еле уловимые ноты сырости камня и хвои. Дед Ефим снял с огня почерневший чайник и налил густой, тёмной жидкости в две простые глиняные чашки. Он протянул одну Василию. — Пей, не бойся. Это не просто чай. Травы, собранные в нужных местах. Здоровье дают. И душу греют. Василий с благодарностью принял чашку. Обжигающе горячий терпкий чай пах дымом, мёдом и чем-то цветочным. Он согревал не только руки. Приятное тепло неторопливо разливалось по телу. — Спасибо, дед Ефим, за чай, за гостеприимство. Но умоляю, не томите. Эта штука в ваших руках? Ваджра, как Вы её назвали. Что это? Как она открыла проход? Дед Ефим усмехнулся, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. Он положил металлический предмет на грубый деревянный стол между ними. Ваджра лежала, холодно поблёскивая в огне, её заострённые лепестки выглядели то ли цветком, то ли сгустком молнии. — Терпение, мил человек! Вселенная не спешила, и нам торопиться негоже. — Он сделал глоток из своей чашки. — Ты спрашиваешь, что это? Это Ключ. Инструмент. И оружие. Всё зависит от вибраций носителя и его намерения. Ты, как учёный, должен понять это как никто другой. Ваджра — это резонансный преобразователь. — Преобразователь чего? — не отрывая взгляда от ваджры, спросил Семиверстов. — Мыслеформы. Внутреннего камертона человека. Видишь эти лепестки? — Дед провёл пальцем по симметричным ответвлениям. — Они не для красоты. Это — резонаторы. С обоих концов — для продольной волны и для поперечной. Твоя душа, твоё сознание, твоя самая сокровенная вибрация — вот что ими управляет. Генератор энергии, спрятанный здесь, в рукоятке, — он лишь посредник, усилитель. Когда мысль транслируется на нужной частоте, генератор передаёт импульсы резонаторам-лепесткам и энергия, электромагнитная в своей основе, но куда более глубокая, срывается с антенн-наконечников центрального сердечника. Василий слушал, затаив дыхание. Его учёный ум цеплялся за каждое слово, выстраивая знакомые физические модели. — За счёт интерференции волн от передней и задней антенн формируется направленное излучение, — предположил он. — Именно так, — кивнул старик, явно довольный понятливостью гостя. — Расстояние между антеннами равно их длине. Поэтому они работают в фазе либо в противофазе. А видишь эти выпуклости на эфесе? — Он указал на несколько странных шариков у основания лепестков. — Это кнопки управления режимами работы. Основной режим — ключ, когда входит в резонанс со структурой камня, открывая замок. А кнопки… Они для иных целей, — скомкал объяснения дед Ефим. — Ну, а источник питания? — не удержался Василий, указывая на рукоятку. — Какой-то карманный ядерный реактор? Дед Ефим рассмеялся, и его смех отразился эхом в каменных стенах. — Ядерный реактор? Милый мой, ваши технологии ещё ползают в пелёнках. Источник — вокруг нас. Энергия черпается напрямую из эфира, из ткани пространства-времени. В рукоятке размещён БТГ, безтопливный генератор, генератор свободной энергии. Он помолчал, давая Василию осознать услышанное. — Такие ваджры, — он снова коснулся своей, — инструменты мастеров, жрецов, путешественников, в основном для собственных нужд. Гораздо более крупные аналоги использовали для иных целей. — Для чего? — прошептал Василий. — Для строительства. Ты видел Мегалиты наверху. Ты думаешь, их таскали на катках рабы? Нет. Для этого существовал строительный люд, целые артели, которые управляли огромными ваджрами. Командой из дюжины человек. Направленного излучения такой ваджры хватало, чтобы вызвать резонансную волну в камне, в самой материи. Гранит, базальт — всё становилось податливым, как тёплый воск или влажная глина. Им выравнивали горы, прокладывали вечные каменные дороги, что проходят сквозь тысячелетия. Одна из таких больших ваджр и по сей день лежит в Непале, у стен храмового комплекса Боднатх. Ждёт своего часа. — Но если это инструмент, то почему Вы говорили об оружии? Лицо деда Ефима стало серьёзным, почти скорбным. — Всё, что даёт силу, может быть обращено на разрушение. Ваджра не исключение. В умелых руках она могла не только делать камень пластичным, но и вызывать его мгновенное разрушение, разрывая атомные связи. Но это — ничто по сравнению с её главным военным применением. Ею разжигали войны посерьёзнее наших мировых. Войны между реальностями. Войны, которые стёрли с лица земли целые цивилизации. Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Какие цивилизации? Старик вздохнул, его взгляд ушёл вглубь веков. — Те, что были здесь до нас. Совсем иные. Начиная с кремниевой. Ты ведь учёный, наверняка слышал гипотезы о кремниевой жизни. Семиверстов кивнул. — Конечно. Научная фантастика, теории астробиологов. Углерод и кремний находятся в одной группе, схожи по свойствам. Углерод — основа нашей жизни, а кремний — один из самых распространённых элементов на Земле. Учёные даже провели эксперименты, показав, что бактерии можно направить на создание кремний-углеродных связей. Но разве это возможно для сложных организмов? — Возможно? — переспросил дед. — Здесь, на этой планете, во времена плотной, насыщенной сероводородом и аммиаком атмосферы, когда поверхность планеты раскалялась под более молодым солнцем, процветал их мир. Их тела состояли не из мягкой плоти, а из сложных полимеров на основе кремния, гибких силиконов и кристаллических структур. Они не дышали кислородом — для них это смертельный яд. Их метаболизм протекал медленно, неспешно, сотни миллионов лет, а сами они, возможно, казались бы нам неподвижными каменными изваяниями, но это была жизнь! Возможно, разумная. Могучие кремниевые леса простирались на тысячи километров, а существа, похожие на ожившие горы, медленно, веками, вели беседы в неслышимом для нас диапазоне. Василий слушал, поражённый. Его сознание отказывалось верить, но внутреннее чутьё, та самая интуиция физика, подсказывала, что старик не сказки рассказывает. — И что же с ними случилось? — Планета вошла в экспериментальный список. Потребовалась более быстрая жизнь для ускорения наполнения информационного поля планеты. Иерарх Прави принял решение о терраформировании Земли под углеродную форму жизни. Скользящим ударом планетоида сместили ось планеты. Пригнали три спутника, один большой и два малых, для балансировки и создания естественных приливных водоёмов, в которых происходило построение сложных органических структур. Охладили поверхность, закрыв от солнца облачностью. Наэлектризовали атмосферу, не содержащую тогда кислород, дав толчок к образованию сложных органических соединений. Установили геомагнитное поле, защитив планету от радиации. С помощью астероидов набросали аминокислот. Затем запустили фотосинтез бактерий, что привело к окислению планеты — появлению кислорода. Из дикой планеты сделали ясли для углеродных форм жизни. — Кислород… — прошептал Василий, и всё сразу встало на свои места. — Для кремниевой жизни это… — Смерть, — мрачно завершил дед Ефим. — Их мир, их тела начали окисляться. Кремнезём, продукт их метаболизма, и так твёрдый, но теперь их самих ждала ужасная участь — превратиться в камень, в песок, в неподвижные статуи. Они не могли дышать нашим воздухом, как мы не можем дышать в серной кислоте. Это была не битва, а медленная экологическая казнь. Предтечи изменили планету под нас и уничтожили их мир. Их окаменевшие останки теперь лежат в основе наших континентов. Мы ходим по могилам целой биосферы, даже не подозревая об этом. И это далеко не последний случай, когда на Земле проводили терраформирование. — А решения всегда принимались в Прави? — Василий невольно поёжился. — Не знаю, — дед Ефим неспешно разлил оставшийся чай по чашкам. — Но я дам тебе возможность найти ответы. Пей чай, пока не остыл. В помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Василий, глотая обжигающий напиток, не отрываясь смотрел на ваджру. Теперь этот холодный металл казался ему не ключом к чудесам, а страшным свидетельством древних трагедий. Допив чай, дед Ефим поднялся, вышел в коридор и поманил за собой Василия. Они шли по коридору ещё минут десять, пока не упёрлись в ещё один мегалит-дверь. На этом спираль выглядела гораздо чётче. Повторив манипуляции с ваджрой, дед Ефим открыл проход. За ним начинались каменные ступени, уходящие вверх. Они поднимались по слишком высоким и узким ступеням, словно сделанным не для человеческой ноги. — Кто же это строил? — выдохнул Семиверстов, с трудом переставляя ноги. — Те, кто был до нас, — глухо ответил старик. — Или те, кто будет после. Времена здесь перемешаны. Когда они наконец поднялись и дед Ефим открыл ещё одну дверь, Семиверстов восторженно выдохнул. Они вышли на поверхность. Тайга шумела кронами высоких деревьев. Семиверстов поднялся к Мегалитам глубокой ночью, а здесь явно уже наступало утро. Над зелёным морем тайги поднималось солнце. Воздух ощущался другим — более плотным, насыщенным и вкусным. И перед ним раскинулся город. Не руины, а целый, непострадавший город из монолитного гранита. Здания завораживали странными, обтекаемыми формами, без прямых углов, больше похожие на вырастающие из земли кристаллы. От него веяло немыслимой древностью. — Где мы? — прошептал Семиверстов. — В хронопузыре, — ответил дед Ефим, спокойно шагая по пустынной улице. — Древние создавали их, чтобы спасти ценные модификации генофонда. Карманы реальности, отщеплённые от основного потока Яви. Он провёл его по безмолвным проспектам, и наконец они подошли к сооружению, напоминавшему низкую, приземистую пирамиду. Войдя внутрь, Семиверстов обнаружил, что внутреннее пространство — идеальная сфера. И в центре её парил, ничем не поддерживаемый, объект из чёрного, матового камня. Диаметром метров пять, он представлял собой невероятно сложный, трёхмерный фрактал. Казалось, его вырезал из цельного куска гигантский, одержимый математик. Каждый миллиметр поверхности мастерски обработан с ювелирной, нечеловеческой тщательностью. — Это Сердце, — сказал дед Ефим. — Оно и держит этот пузырь. Стабилизирует его, не даёт схлопнуться. Он подошёл и вставил ваджру в одно из углублений у основания фрактала. По поверхности чёрного камня пробежала волна сияния, словно по нему прошла рябь. Объект на мгновение словно ожил, задышал. — Люди, что построили это… где они? — спросил Семиверстов, заворожённый зрелищем. — Часть погибла. Часть ушла. В другое измерение, в иную фазу плотности. Они опередили нас. На много шагов. Старик вынул ваджру, и сияние угасло. Он повернулся к Семиверстову, и в его глазах читалась непростая борьба. — Я хотел бы остаться здесь. В этом покое. В этой вечности. — Но почему? — Там, — дед Ефим махнул рукой в сторону выхода, в их мир, — меня уже ничего не держит. Прожита долгая жизнь. А здесь время течёт иначе. Здесь можно дождаться. — Дождаться чего? — Возвращения. Или начала чего-то нового. Но я не могу оставить ваджру здесь. Ключ должен быть в реальности Яви. Он должен найти нового хранителя. Им можешь стать ты. — Я? Но почему я? — Потому что ты пришёл. Потому что твои приборы увидели пустоты в мегалите. Значит, скоро ты найдёшь и подземные катакомбы. Но не все двери должны быть открыты нами. Если ты станешь хранителем, ты поймёшь, о чём рано говорить. Твоё появление здесь — это не случайность. В нашем мире случайностей не бывает. Только необходимость, замаскированная под случай. Они пошли обратно. Дед Ефим довёл его до самых Мегалитов, оставив все проходы открытыми. На прощание он протянул Семиверстову ваджру. — Возьми. Но знай: просто так она не сработает. Она читает не отпечатки пальцев, а вибрации души. Твой внутренний камертон должен совпасть с командой на открытие двери, ваджра только усилит сигнал, для того чтобы его транслировать. Тогда камень откроется. Семиверстов взял неожиданно тёплую ваджру. — А у вас получилось? — У меня своя причина. Своя боль, которая стала тем самым камертоном. Ищи свою. Или найди способ обмануть древнюю магию с помощью своей науки. И запомни ещё: пока у тебя не получается, ты невидим для тех, задачей которых является ликвидация аномалий стандартного развития человека. С этими словами старик развернулся и ушёл в темноту прохода. Через несколько секунд мегалит бесшумно вернулся на место. Семиверстов остался один в ночной тайге, сжимая в руке ключ от другого мира. Но теперь в его руках ваджра выглядела не просто древним артефактом, а символом колоссальной ответственности. Ответственности, которую Василий теперь чувствовал на своих плечах весомым грузом. Он пытался повторить движения деда Ефима, но камень оставался немым и неподвижным. Как и предсказывал старик, у него ничего не вышло. Вернувшись в лагерь, он никому ничего не сказал. Ваджру спрятал на дно своего рюкзака. После окончания экспедиции вернулся в Москву уже другим человеком. Одержимым. Мысль подобрать нужное излучение, нужную мыслеформу, чтобы заставить ваджру работать, не давала ему покоя. Понимая, что ему одному, силой одного лишь духа, это не подвластно, он бросил все силы на технологическое решение. Два года экспериментов. Два года неудач. Ваджра оставалась мёртвым куском металла, не реагируя ни на какие транслируемые сигналы. И вот, наконец, прорыв. Сработали зеркала Козырева, о которых он вычитал в старых диссертациях. Он соорудил их у себя в лаборатории. И в тот самый день, когда к нему заглянул Галанин, один из его новых студентов, случилось чудо. Стоя в центре зеркал, Галанин, сам того не ведая, сгенерировал ту самую мыслеформу. Ваджра, лежавшая на датчике, отозвалась. Искусственный интеллект считал и расшифровал сигнал, выдав на экран тот самый прекрасный фрактальный узор. Теперь всё стало на свои места. Студент больше не нужен. Нужен прибор, генератор, способный воспроизводить эту мыслеформу. С ним и с ваджрой он сможет вернуться в Шорию и открыть портал. Осознавая масштаб открытия, он понимал — тайна должна остаться тайной. Но, идя домой в приподнятом настроении, он вдруг заметил, что его сопровождают. Два человека. Неброско одетые, но слишком уж последовательные. Он свернул с Бауманской в арку, прошёл через двор — они за ним. Он зашёл в круглосуточный магазин, сделал вид, что выбирает воду, — они остановились у витрины через улицу. Чёткие, профессиональные тени. В итоге, так и не сумев оторваться, он добрался до своей квартиры, захлопнул дверь и закрылся на все замки и засовы. Сердце колотилось. Кто? Бандиты? Спецслужбы? Но какие и почему? Информация об открытии утекла. Но от кого? От студентов? Теперь уже не важно. Важно, что надо делать дальше. Мысли метались. Первое: ваджру теперь нельзя забирать из лаборатории домой. В лаборатории хотя бы есть охрана. Второе: нужно срочно закончить генератор, который зафиксирует нужную частотную комбинацию. И третье, тоже тревожное: Галанин. Тот самый взгляд, который он поймал на его лице, когда тот мельком увидел фрактал на планшете. Не простое любопытство, а узнавание. Галанин явно увидел что-то, чем не стал делиться. Он оказался не случайным человеком. Так же, как и дед Ефим. Наступило утро. Семиверстов, не сомкнувший глаз, принял решение. Завтракал с комом тревоги в горле. Он думал только об одном: игра началась, и ставки в ней — не только его жизнь, а нечто неизмеримо большее. Он пришёл к выводу, что за ним следят те, кому ваджра не должна достаться ни при каких обстоятельствах. В семь утра он позвонил влиятельному человеку, с которым познакомился год назад на закрытом мероприятии. Он не вспомнил, как его зовут, а на пластиковом чёрном прямоугольнике визитки отпечатан только телефон и одно слово: Куратор. Договорились в три часа дня встретиться в кафе рядом с университетом.