- -
- 100%
- +
От семьи царя уцелело лишь трое,-я и моя сестра Сузге; нас спрятал в своем доме тысячник Бегулий, тогда еще сотник. Еще спаслась Шарафат, третья жена отца. Тогда говорили, что она бежала с купеческим караваном в Бухару. Прочие же родственники Едигера мало-помалу угасли в сыром темном зиндане...
Когда я вырос, то стал воином, и через три года был уже сотником, а еще через пять - и тысячником; все считали меня сыном Бегулия. Тут меня впервые заметил Кучум, начал расспрашивать, кто мои родители... И я не скрыл от него правды! Я помню тот пристальный, до костей пронизывающий взгляд Кучума, остановившийся на моем лице...
А потом он разрешил мне удалиться, не добавив больше ни слова. Мне думалось, что уже этим же вечером я окажусь в зиндане или на плахе,- но нет, Кучум этогоне сделал. Почему?.. Не знаю.
А еще через год была война с казахами; воиско Ибири было рассеяно, враги уже подходили к Искеру - а Кучум перенес столицу туда,- когда моя тысяча разбила один за другим три отряда из засады. Тогда казахи повернули назад, в свои степи. За эту победу Кучум торжественно объявил меня “принцем крови” и сделал темником.
Еще год я жил безмятежно... Но потом произошло два события, круто изменившие мою жизнь...
От тайного гонца из Бухары получил я письмо... Оказалось, что у меня есть брат,- добравшаяся до Бухары Шарафат родила сына, которого назвала Сейтеком. Этот Сейтек говорил, что нам обоим пора отомстить за смерть отца и свергнуть Кучума; он писал далее, что сейчас собирает, с помощью Бухарского Эмира, войско и скоро двинется на Ибирь. Мне же он советовал ослаблять войско, сея среди воинов недовольство и подбирать надежных людей, дабы поднять мятеж внутри страны, когда он, Сейтек, будет с войском у границ страны..
Прочтя все это, я надолго задумался. Да, Кучум - убийца моих родных и близких, узурпатор, захвативший трон. Но... Но разве об Ибири радеет Сейтек? Или о мести за отца? Да ему просто надо прогнать Кучума, чтобы занять его место на троне. Да и - каким царем будет Сейтек для страны,- он, выросший на чужбине? Если говорить о пользе для страны - то Кучум, вероятно, лучше! И не к лицу мне, принцу царской крови, становиться подлым заговорщиком!..
Вот почему, прочтя это послание, я велел гонцу ехать назад и передать, что ответ я пришлю позже.
А Кучум поначалу с жаром взялся за государственные дела: наводил порядок в войске, уменьшил ясак с подданных, строил дороги, мосты и крепости...
Но со временем ему это надоело, и он постепенно передал государственные дела в руки визирей, а сам стал все больше времени проводить в пирах, охотах и гаремных утехах. Правда, порою он, точно очнувшись, устраивал смотры войску, ездил осматривать строящиеся крепости - но порывы эти были мимолетны, и он вновь возвращался к удовольствиям. Он, Кучум, по-своему любит Ибирь,- но он слишком мягок и легковерен, чересчур доверяет визирям, и к тому же излишне беспечен и думает, что все устроится само собою. Но он ошибается - подати растут, из-за казнокрадства военачальников войско озлоблено, воины служат кое-как и вымещают свою злобу на жителях страны; обветшалые стены крепостей и мосты разваливаются. В упадке и торговля,- слишком высоки пошлины, да и разбойников расплодилось от такой жизни немало.
Визири же поссорили Кучума с русским послом и подговорили убить его,- зачем, шептали они, такому сильному и славному царству, как Ибирь, платить кому-то дань? И вот - посол убит, союза больше нет, и почти ежегодно восточные пределы этой страны разоряются татарскими и вогульскими отрядами; с казахами рассорились много раньше. Теперь Ибирь - в кольце врагов!
Ну, а второй же перевернувший мою судьбу случай - тоже печален... Сузге выросла в доме Бегулия и расцвела подобно розе в саду Пророка,- да ты и сам это знаешь! И вот, когда ей минуло семнадцать, она призналась мне, что любит сына Бегулия - Темира. Несмотря на свое имя - а “Темир” значит - “Железный”,- он был очень веселый и жизнерадостный юноша, сочинитель стихов и песен. Он служил сотником в моем отряде, и я знал, что он еще и хороший воин; Бегулий же в то время служил далеко на западе, у Каменного Пояса.
Мог ли я что-либо возразить против этого брака?.. Не думая долго, я сразу же дал на него свое полное согласие. Но судьба распорядилась по-иному...
Злые языки - а сделали это мои враги - принялись неустанно нашептывать Кучуму о дивной красоте Сузге; однажды, проезжая мимо моего дома, царь услышал голос поющей в саду Сузге, и, вызвав меня через несколько дней после этого, царь объявил мне о своем намерении взять мою сестру в жены.
Я возразил,- через месяц ведь назначена ее свадьба с Темиром; слова эти я произнес как можно более твердо. Кучум, не ответив и только нахмурившись, жестом велел мне удалиться. А на следующий день Темиру было приказано немедленно, завтра же, выехать далеко не запад, в отряд своего отца. Я же со своим туменом должен был выступить на восточную границу царства.
В тот вечер мы собрались в моем доме втроем - я, Темир и Сузге. Сестра не плакала, не причитала - она сказала твердо, что скорее утопится в Иртыше, чем станет женой старого хана, убийцы ее отца. Я знал характер сестры - и понял, что так и будет.
Тогда-то и решили мы бежать,- в Бухару, к Сейтеку. Договорились, что я и Сузге уйдем первыми, а Темир поедет, как ему и было велено, к отцу,- проститься с ним и объяснить, в чем дело. В тот же вечер я с сестрой и десятком преданных слуг тайно покинули Искер.
Чтобы сбить со следа погоню, я взял направление не на юг, по караванным путям, а на юго - запад. Но позавчера мурза Баркан с сотней своих воинов и проводниками - ногайцами нагнали нас на рассвете. Покорившись судьбе, я приказал сестре с одним из слуг скакать дальше, а сам остался задержать погоню. Схватка была короткой - моих людей перебили, а меня и этого воина, моего слугу и толмача, взяли в плен. Отправив погоню за Сузге, Баркан объявил мне волю Кучума,- он сказал, что Темир сидит в зиндане; когда в Искер доставят меня и Сузге, его казнят, его место займу я и буду находиться там до тех пор, пока Сузге не согласится стать женой Кучума и царицей Ибири...
Сегодня, когда Сузге вошла в шатер, я поведал ей об этом; подумав несколько секунд, она сказала, что для спасения брата и возлюбленного она готова пожертвовать не только жизнью, но и самым дорогим для нее сокровищем - свободой.
Она станет женою Кучума! Что ж, судьба всесильна, и дело смертных - ей покоряться...
- А что же потом будет с тобой, о светлый царевич, и с Темиром? - спросил Богдан, когда Мамет-Кул закончил свою печальную повесть.
- Ничего; мы останемся теми же, кем и были до этого. А Сузге станет женою Кучума...
- Этого не случится! - вдруг воскликнул Богдан горячо,- не случится! Тебя ведь охраняют только два воина. И ночью, когда все уснут...
- Поздно, - грустно и холодно покачал головою царевич; и без толмача понял он, что хочет предложить ему Богдан.- Слишком поздно!.. Сегодня утром я дал мурзе слово, что не буду пытаться бежать. А слово мое может нарушить лишь моя смерть...
Глава 6. “Прощание”.
По знаку царевича толмач и двое проводников - ногайцев отъехали вперед, и они остались втроем - Богдан, Мамет-Кул и его сестра.
Позади них, в последних отблесках умирающего дня, негромко шумел татарский лагерь: изредка ржали стреноженные кони, негромко переговаривались собирающиеся у костров люди, а откуда-то из-за шатров доносились звуки песни, протяжной и печальной, как само расставание...
Богдан поднял глаза на стоящих перед ним царевича и его сестру. Отдавая последний прощальный привет, низко поклонился казак своему спасителю. Но Мамет-Кул внезапно шагнул вперед, властным жестом коснулся плеча запорожца, а когда тот поднял голову,-порывисто его обнял. Вот это - поистине царская награда: царевич прощался с ним, как с равным!
Объятие его было коротким и сильным - объятие мужчины, объятие воина. Потом, разжав руки, царевич кивнул и отошел в сторону, отвернувшись к стану. Он давал Богдану возможность проститься с сестрой...
Взоры их встретились; они не произнесли ни слова, да так и стояли, глядя друг на друга.
Девушка думала о том, что впервые видит она человека другого мира, жителя закатных стран. И он мало походил на большинство ранее видимых ею людей...
Чем-то напоминал ей казак Темира, который сейчас томится в темнице и которого она спасет, выйдя замуж за немилого ей человека. Этот юноша также молод, как и Темир, и так же красив,- своей, своеобразной красотой. И как и Темир, он умелый воин. Но Темир ведь давно любит ее, любит, - потому он и был так нежен и ласков с ней. А этот, Богдан,- впервые увидев ее, отнесся к ней, как брат к сестре, окружил ее заботой и вниманием, защищал ее и готов был отдать за нее жизнь. Поступки его похожи на дела Рустама и Менджуна. Быть может, потому ее и влечет к нему - словно невидимая мягкая рука толкает ее в спину. Что это с нею?.. Она и сама не знала.
А Богдан, - Богдан думал о словах отца, который говорил, что в каждой женщине сидит дьявол. Может, и так оно, но Сузге, - казак мог поклясться в этом, - воплощение чего-то неземного, светлого, даже ангельского; нет! не может быть в ней ничего дурного, только прекрасное. Да, прекрасна она, точно нимфа из преданий древней Эллады.
Даже не понял казак, чем полонила его эта девушка! Зато понял, хорошо понял другое: этих прелестных глаз, этой гордо вскинутой головы, дивных этих волос не забыть ему никогда!..
- Сузге... - одними губами прошептал он - как заклинание.
- Богдан... - точно звякнули серебряные колокольчики, наполняя воздух малиновым своим звоном, - Богдан!..
И вдруг легко и стремительно, точно порхнув, шагнула вперед девушка; порывисто схватив руку казака, на кисти которой отчетливо проступал оттиск ее зубов, прильнула к этой кисти своей прохладной бархатистой щекой.
Неведомая сила горячей волною обдала казака с головы до ног, заставила оцепенеть. А голова его, помимо воли, вдруг склонилась - и запылавшие внезапным обжигающим огнем губы утонули, как и прошлой ночью, в мягких черных волосах девушки. Богдан и сам не ведал, что такое с ним происходит...
Сколько времени продолжалось это дивное блаженство, этот упоительный полет,- мгновение, два?- нет, целую вечность! И вдруг Сузге отступила назад, отвернулась, скрывая нахлынувшее смущение...
Очнувшись, запорожец глубоко вздохнул. Тряхнул головою, пытаясь рассеять тот сладкий туман, в который мгновенно погрузилось все его существо. Явь ли это - или сон, дивный и волшебный?..
Сузге с братом неторопливо шли назад, к своему шатру. Снова вздохнув, Богдан взобрался в седло; он уже собрался ударить каблуками в конские бока - но что-то заставило его оглянуться...
Царевич шел к стану - но шел один. Сузге же неподвижно стояла, глядя во след Богдану, и губы ее - или это только показалось?- что-то шептали...
ЧАСТЬ 5. “ ВОЛЖСКАЯ ВОЛЬНИЦА.”
Глава 1. “Костер на берегу”.
- Все, дальше нам ехать не надо, - переговорив по-татарски с проводниками, произнес толмач. Натянув поводья, он обернулся к Богдану.
- Вон звезда – видишь ,- концом камчи указал татарин на висевшую над горизонтом маленькую яркую звездочку, - на нее и держи, не сворачивай. Через три часа к Итилю, к Волге вашей выдешь. А там утром дашь рыбакам две медных монеты - они больше просить станут, а ты не давай, двух как раз хватит,- деловито поучал Богдана толмач, - и они тебя на тот берег свезут. Дальше дорогу сам сведаешь.
- А скажи, - к разбойникам, к Ермаку не попаду я?.. - осторожно спросил Богдан.
- Не-а, - зевнул татарин, - не боись! Наши его людей нынче днем видали вон там, - кивнул он на юго-запад, левее направления, по которому следовало двигаться казаку. - Ты не бойся, его ты стороною минуешь, но для того в сторону не склоняйся, прямо на звезду иди. У реки жди; а как рассветет и рыбаков ты увидишь - не медли, сразу кричи им. На тот берег выйдешь - а там, сказывают, разбойников уже нет. Помни, - иди прямо, влево не ходи! А теперь все - прощай! Нам ворочаться надобно.
- Погоди! - запорожец достал из жупана заранее припасенные три серебряных монеты (ни одной нитки не пропало из вещей его!) и протянул толмачу.
- Вот, возьми, - тебе и им,- кивнул он на проводников.
Получив деньги, ногайцы попробовали их на язык, удовлетворенно зацокали языками, - якши, якши!
- Катта рахмат! - оба слегка поклонились, благодаря, а один, скаля в улыбке желтые зубы, достал что-то из сумы, протянул казаку:
- Тибе... баран, кушат! - запинаясь, с трудом проговорил он по-русски.
Это был добрый кус вареной баранины, сваренной с душистыми степными травами; поклонившись, казак принял подарок - пригодится!
Как все-таки странно устроена жизнь: еще сегодня утром эти люди были непримиримыми врагами, а вечером расстаются, как добрые знакомые...
Прежде чем уехать, каждый из проводников, по очереди приблизившись к казаку, концом камчи коснулся его стремени. Что это означало, Богдан не знал, но понял, что так, наверно, степняки желают ему счастливого пути. Он обернулся, помахал им рукою, они ответили тем же. И растворились во тьме, а через минуту затих и стук их копыт. Богдан остался один в пустой ночной степи.
Глубоко, полной грудью вдохнул он прохладный пахучий воздух, с облегчением выдохнул,- вот, слава Богу, из еще одной беды он выпутался! Да, прав все же был батько: трудное дело поручил он сыну! Скинувши шапку, молодой казак трижды истово перекрестился. Слава Тебе, Господи!
Но теперь, кажется, все: стрельцов на этой стороне нет, ногайцев он не боялся - поможет перстень, дар царевича,- да и до места, до ермаковской ватаги вроде бы уже и вовсе близко!
И он тронул было с места в галоп, но почти сразу же вдруг осадил коня: вспомнился ногаец, разбившийся вместе с лошадью, нога которой попала в сурчиную нору. А теперь ведь ночь, темно... Не хватало еще, от стольких бед и напастей спасшись, вот так глупо погибнуть!
Нет уж, он не станет торопиться, так вернее! И дальше пустил он коня спокойной рысью: на таком ходу если и свалишься - ушибешься только, и все. Казак ехал - и заставлял себя думать о том, что вот скоро домой, на Сечь, ему вертаться; и хоть путь этот он уже раз проделал и не встретил на нем - до этих мест - никаких трудностей и опасностей, нужно все же быть настороже.
Но мысли его помимо воли возвращались к оставшейся там, в степи, Сузге...
А спустя два часа после того, как расстался он с проводниками, казак вдруг приметил, что Барвинок нюхает воздух, раздувая ноздри. А еще через малое время казак и сам уловил появившуюся в воздухе влажную свежесть, - впереди должна была быть большая вода.
И точно, через пару сотен шагов казак натянул поводья: впереди бесшумно несла свои воды могучая река. Добрался!
Сняв шапку, перекрестился Богдан. Так значит, влево ходить нельзя, ибо там Ермак?.. Добро же!
Он заставил коня войти в воду; ночная река пугала Барвинка, и он сделал это неохотно. Но опасения его были напрасны: казак вовсе не собирался плыть, - просто, на всякий случай, решил он оборвать свой след. И, едва въехав в реку, направился вдоль берега влево. Пройдя так шагов пятьсот, выбрался на берег и, подумав, поскакал по ровному и гладкому прибрежному песку.
Через час путь ему преградил высокий, вдававшийся в реку мыс. Казак повернул было, норовя объехать его со стороны степи, но тут приметил слабый отсвет огня. Костер горит на мысу!
А если так, то нужно глянуть, кто там. Может, рыбаки, а может - и те, кого ищет он... Посмотрим!
Въехал на мыс; впереди - заросшая кустарником низинка, где и разложен костер. Сидящие вкруг него люди не поднялись, даже голов не повернули на донесшийся из тьмы стук копыт.
И ясно почему - вон куст зашевелился, - видно, караульщик там! И если он не подал тревоги, значит, все ладно и опасности никакой нет.
Сделав вид, что дозорного он не заметил, казак подъехал к костру.
- Здравствуйте вам, люди добрые! - приветливо поздоровался, окидывая незнакомцев взглядом.- Хлеб да соль!
Пятеро сидят чуть в стороне от кострища; двое совсем молодых, как и сам Богдан, двое чуть постарше. Пятый же, высокий и жилистый мужик, до глаз заросший черною бородищей, с серебряной серьгой в ухе - как видно, старшой. И сидят все они, окружив медный котел, - вечерять, верно, сбираются.
А вот кто такие они - не поймешь: одеты как простые мужики, и оружия никакого не видно, лишь сабля лежит неподалеку от старшого... Ну да ладно, разузнаем за беседой, кто они.
- Едим, да свой! - отозвался на приветствие запорожца тот, которого посчитал Богдан за старшого. И добавил:
- Садись с нами, прохожий человек, ушицы нышей отведай!
Он потеснился, давая казаку место; кто-то протянул казаку деревянную, заеденную ложку и кусок черствого, ржаного хлеба.
Только сейчас почувствовал Богдан, что порядком проголодался; скинув шапку и перекрестившись, принялся за еду.
Уха была вкусна, навариста, - ложки споро ныряли в котел, и скоро тускло блеснуло металлом выщербленное дно.
- Ну вот, поели, - старшой вытер ладонью свою густую, с проседью бороду, спрятал за голенище ложку, сыто рыгнул и продолжил:
- Теперя и потолковать можно... Сказывай же, гостюшко нежданный - незванный, кто ты таков, откуль да куды по степи ночью блукаешь?..
Богдан, пока ели, успел хорошо обдумать предстоящий разговор и ответил без задержки:
- Ночью? А днем ехать - мне голова на плечах не тяжела покуда! Днем ногайцы по степи рыщут.
- Ногайцы-то? И много ты их видел?
- Пятерых.
- Это, верно, те, что нынче утром...- вступил в разговор молодой мужик, сидевший рядом с Богданом, - они... - но старшой прицыкнул на него, и тот враз замолчал, точно поперхнувшись словом. А чернобородый молвил медленно:
- Да, есть тут такая напасть... Ванька вон верно сказал: и мы видали их нынче поутру. Потому и ходить тут в одиночку не след, - разве что за сильною нуждою. Вот и у тебя, поди, тож нужда великая, коли один едешь, да еще ночью?..
- Нужды-то особой и нет, - пожал плечами казак, - но ехать-то все равно надо!
- Надо, сокол, надо, - легко согласился мужик, - а зачем, куда надо-то?
- Дружка своего ищу я, - пояснил Богдан, - ехали мы вчера вместе по степи, а тут - ногайцы, как из-под земли. Уходили мы от них и друг дружку потеряли...
- А ты как думал? - кивнул мужик, - в степи, брат, не только ночью, но и днем потеряться можно, даром что далеко видать! Оно так, так... Ну, а путь-то вы куда держали с другом-то со своим?..
“Вот дьявол - прямо в душу лезет!” - подумал запорожец. А вслух же сказал:
- А путь мы к одному человеку держали; да вот как сыскать его - про то друг ведал, а я не знаю. У вас бы про него спросил - но вот невдомек мне, кто вы?
- Во-он ты как заговорил, вьюнош милый?.. - ласково проговорил старшой. - Мы люди божии, по жизни прохожие... Добрые мы, да только беда, - любопытных страсть как не любим. И ты про то помни, а то ведь так-то, голубь, и до беды недалече... Ну, так куда и к кому путь вы держали?..
- Хороша уха-то ваша, - усмехнулся в лицо ему Богдан, - спасибо на угощении! Я, сказать кстати, не божий, но - любопытных тоже не люблю! Казак я запорожский - слыхал, поди, про таких? Так вот и мы, запорожцы, тоже добрые, никогда человека не обидим: голову снести - разве обида это? - спокойно улыбнувшись, казак поднялся на ноги, небрежно кинув руку на рукоять сабли.
Чернобородый молчал, и Богдан продолжил:
- Еще раз - спаси Бог вас за хлеб-соль, а я поеду уж.
- И ночью, сокол, неспокойно, - рассудительно заметил старшой, - тут ведь, в степи-то, не токмо ногаи, - тут и люда лихого хватает, казаков-то воровских... Ты про Ермака слыхал?..
Эге!.. Богдан враз насторожился.
- Слыхал малость, - глянул он в лицо собеседнику, - дружок мой про него мне рассказывал...
- А как звать-то его, дружка твово? Может, и я его знаю?..
Секунду подумав, решил Богдан чуть-чуть приоткрыться.
- Что же, может, и знаешь... Иваном его кличут. Кистень по прозвищу. Слыхал ли?
- Нет, не слыхал про такого, - пожал плечами мужик, но глаза его сощурились и уперлись в запорожца,- поди, из пришлых он? Ты-то как с им сошелся?..
- Ну, а если не знаешь, то и говорить нам боле не о чем. Поехал я, прощайте, добрые люди!
- И все ж не след ночью-то ехать: мало ли что! - заметил мужик, вставая; за ним поднялись и прочие.
- А я не из пужливых! - беззаботно отозвался казак, кивнув на рукояти пистолей и саблю. - Ничего, не впервой!
И, отвернувшись, тихим свистом подозвал коней.
- Ну, как знаешь, - неожиданно согласился старшой, и добавил, делая шаг к казаку:
- А кони у тебя добрые!..
- Добрые, верно, - отозвался Богдан, - они у меня...
И осекся: точно молния ударила в голову, а пожухлая трава под ногами вдруг качнулась и бросилась ему в лицо, больно ударив по нему. И - темнота, поглотившая сознание...
- Вот так-то лучше, голубок, - ласково усмехнулся старшой, -ночуй у нас. А очухаешься - скажешь, кто ты есть и откуда Кистеня Ванюху знаешь... Ванька! Ты его веревкой спутай, а то как бы раньше времени не встал, - уйти может! Я ведь его так, вполсилы мазнул, всклизь, по шапке...
И, вешая кистень на пояс, добавил:
- Да коней стреножьте! Они и верно хороши - расхороши...
Глава 2. “На струге”.
Очнулся Богдан от страданий... Худо, очень худо было ему: острой болью ныли затекшие руки и ноги, ломило в висках и саднило в затылке; к горлу колючим холодным комком подкатывалась тошнота, а во рту было горько и сухо.
Еще не было сил открыть глаза, а Богдан уже начал думать, стараясь понять - что это с ним?! Но мысли в затуманенной голове ворочались с трудом...
Он хорошо помнил, помнил все: как выехал на костер вчера ночью, как ел уху, а потом разговаривал с сидящими у костра; как собрался уезжать, и... А вот что после случилось - нет в памяти... Ага! Вроде бы чем-то ударили его по голове... верно! Но зачем же, зачем? И - где он теперь?..
Где-то рядом плещет вода; да и сам он лежит на жестком дереве, видно, на лодке везут его? Точно, вон и весла скрипят... И голос чей-то до него доносится.
- ... одно и заладил ты, Ивашка, - пропадем да пропадем... Да, и взаправду пропадем, коли дурней навродь Ермака слухать будем... Уходить надобно - до зимы еще! А ежли промедлить да тут зазимовать - нас поместное-то войско верхоконное сыщет да и побьет. А не оно - рать судовая, што сверху идет, всю Волгу, все протоки, как неводом, пробредет; те, кто зиму переживет, стрельцам-то в лапы и угодят. А ватман - он мыслит, што все по-старому будет: как-нито да выпутаемси из беды, мол! Да только ведь и бояре не дураки...
Наконец удалось Богдану разлепить тяжелые веки...
Он и вправду лежал на дне струга, позади мачты, возле самой кормы, и прямо перед глазами его помещался чей-то выпачканный засохшей глиною сафьяновый синий сапог. Богдан шевельнул головой, отодвигаясь.
Тотчас же сапог несильно толкнул его в плечо.
- Эй! Проснулся, што ль, кречет залетный?.. Пора б, - солнце вона где! - спросили его насмешливо, и тот же голос продолжил:
- Фомка - где ты, черт?! Подыми-ка его да посади, - слаб он покуда...
Чьи-то руки сгребли казака, посадили, привалив спиною к стоящему тут же бочонку. С трудом подняв будто налитую свинцом голову, запорожец наконец осмотрелся.
Позади него вспенивали реку тяжелыми веслами гребцы; потревоженная вода тихонько журчала за кормою. А перед ним, на возвышении у правила, расположились трое.
Одного Богдан признал сразу - да это же тот мужик, с которым разговаривал вчера ночью у костра. Сейчас он держал рулевое весло, не глядя на Богдана - его внимание было поглощено рекою.
У самой кромки палубы, подогнув под себя ноги и сжавшись в комочек, сидела женщина; закутавшись в цветастый шелковый халат, она была совсем неподвижна и безмолвна. Из халата выглядывали лишь глаза ее - расширенные и остановившиеся.
Третий из сидевших на кичке и велел поднять Богдана... Чем-то сразу напомнил он запорожцу Кистеня, - и прежде всего своею одеждой.
Кафтан его был бархатным, но уже поношенным, грязным и засаленным. Шапка, - боярская, горлатная, но тоже грязная, облезлая и затрепанная; синие сапоги - новые, но измаранные. А оружье,- пистоль, нож и сабля - в серебре и золоте.