- -
- 100%
- +
- Истинно так,- негромко вставил молчавший до этого Ермак,- я и сам в этом убедился... А ты не знаешь, кто это такой? - с лукавой улыбкой кивнул он на Богдана.
- Конечно, знаю.
- Как так? Уж не ясновидящий ли ты? - воскликнул казак.
- А зачем быть ясновидящим? Одет ты по-запорожски, да и речь твоя тебя немного выдает... Я-то ведь в странствиях бывал у вас на Украйне.
- Верно,- кивнул атаман,- и знаешь, кто отец его? Степан Безрукий, Удача по прозванию. Помнишь ли его?
- Вон как?!. Да как же могу забыть я его, избавителя нашего от полона турецкого? Ты, брат,- обернулся он к Богдану,- как вернешься домой, передай батьку твоему поклон земной, скажи, от Митьки пришлого... Обязательно передай!
Помолчали.
- Скажи, почему у тебя лишь один только образ и висит - ты ведь и сам иконы писать сподоблен? - спросил запорожец.
- Дорог мне образ этот,- задумчиво произнес старец,- да и не мне только! В нем, брат мой, святости поболе, нежели в десятке иных...
- Вот и рассказал бы Богдану про него! - подхватил Ермак.
- Конечно, расскажу,- кивнул старик,- расскажу! Но вначале давайте поедим,- сам-то я раз в день ем, но как гостей не угостить,- вы ведь, поди, проголодались? Мяса, правда, не найдете вы в жилище моем, не ем я его, но рыба моя, скажу не хвалясь, приготовлена на славу!
Глава 2. “Триста лет назад...”.
Пообедав, они вышли наружу. День был в разгаре, но солнце, сокрытое набежавшими тучами, давало немного света и совсем не грело. И без того опресненные осенью, блеклые краски увядшей природы в этом сером неверном свете,- и вода, и небо, и степь - подавляли не столько своим унынием, сколько угрюмым и мрачным однообразием. И даже эмаль на стенах полуразвалившегося дворца, поразившая Богдана своей яркостью утром, при свете,- и она сейчас казалась тусклой, словно бы покрытой налетом пыли.
Но старый священник, с наслаждением вдохнув свежий студеный воздух, произнес тихо и радостно:
- Господи, как хорошо-то вокруг! Семь десятков лет смотрю я на мир,- и не устаю дивиться красе его...
- Да разве красиво теперь? Осень ведь.- осторожно заметил Богдан.
- Осень. Но она знаменует мудрую гармонию природы - трава умирает, развеяв по ветру свои семена, которые дадут всходы весною. А степь тебе, брат, кажется неприглядной потому, что ты смотришь на все это лишь глазами. Но попробуй взглянуть на нее и душою,- и ты узришь ее, эту красоту...
- У нас в Вильне, в тамошней Академии, был профессор из монахов католических, отец Бенедикт, так вот он тоже...
- В Вильне, говоришь ты? - вопросил священник,- а скажи-ка, не было ли случайно у этого самого Бенедикта небольшого увечья,- отсутствия двух пальцев на левой руке?..
- На... на правой,- даже заикнулся казак от удивления,- но он, как я знаю, никогда не бывал на Руси! Так откуда же ты...
- Да, на Руси он не бывал,- кивнул священник,- но зато мне пришлось побывать там, где жил он! Мы получили воспитание в одном с ним монастыре.
- Я ведь,- пояснил он,- видя еще более глубокое изумление запорожца,- я ведь был вначале католиком. Но потом понял всю глубину заблуждения этой веры! Что стоит хотя бы продажа индульгенций - Иисус изгонял торговцев из храма, а Церковь, мнящая себя святою, занялась торговлей! И не только это; вспомни, ты ведь должен знать историю, если учился в этой Академии,- вспомни о тех бесчисленных воинах, что столетия терзали Европу,- возмутилась ли католическая церковь? Нет!.. Больше того - иные из этих постыдных войн она оправдывала. И католическая церковь - именно она! - исторгла из себя такое исчадие ада, такое сатанинское учение, как лютеранство, как кальвинизм... А наша же, Православная церковь? И она ведь благославляла порою людей взять в руки меч,- но для защиты своей Родины, ибо такая война,- единственно возможна в понимании христианина! Православная вера идет от Господа и учеников его, протестанты же взяли за основу нечестивый бред еретика Мартина Лютера. И католическая церковь не смогла погасить этот дьявольский огонь, превратившийся в пожар, объявший всю Европу!..- закончил он печально и гневно.
- Мы собрались, чтоб не о том ты рассказал нам, отче Димитрий! - негромко напомнил Ермак.
- Ну, слушайте же.
Старец минуту помолчал, как видно, успокаиваясь, и начал рассказ свой...
- Ну, слушайте же... Так было: больше трех веков назад в земле этой ни русский, ни какой другой человек не мог появиться без специального на то разрешения, без тарханной грамоты или ярлыка, как говорили тогда. В то страшное время всей землею этой, многими другими землями и почти всей Русью владели нечестивые мунгалы; неподалеку от мест сих была их столица, город Царай, который на Руси звали Сараем. Развалины его стоят в степи на берегу Ахтубы и поныне... А вот здесь, над Волгою,- он указал в сторону реки,- здесь помещался летний дворец мунгальских правителей; вон его развалины. Во дворце этом любил проводить лето и осень Берку-хан, царь мунгалов, бывший закоренелым язычником и человеком столь свирепым, сколько может стать им невежественный дикарь. С ним приезжала во дворец и его семья.
Еще когда на престоле сидел его брат Бату, разоривший многие земли,- и в их числе Русь,- еще тогда в темной душе Берку проснулось благое чувство - любовь: полюбил он слепо и крепко одну из жен брата, красавицу Юлдуз. Но та вскоре умерла; спустя год умер и сам Бату. Царем стал его сын, Сатрак, но процарствовал всего несколько месяцев: Берку убил его и провозгласил себя повелителем мунгалов.
А задолго до этого, вскоре после смерти той, что полюбил Берку,- одна из жен родила ему дочь; и неожиданно для себя царь увидал в личике младенца черты лица той, которую он некогда любил. И повелел он назвать девушку Юлдуз, что по мунгальски означает “Звезда”.
Проходило время; Юлдуз расцветала, подобно цветку под весенним солнцем, и все больше и больше становилась похожей на ту женщину, что смогла вселить в сердце Берку любовь,- или, может быть, так просто казалось свирепому царю,- не знаю; но хан любил ее больше жизни, и выполнял любое ее желание.
Господь наградил девушку не только красотой; она была с детства кроткой и доброй, и ее доброта спасла немало жизней,- иногда она останавливала свирепого царя, вознамерившегося казнить кого-нибудь за малый проступок. А он благоговел перед дочерью и не мог и помыслить о том, чтобы все-таки поступить по-своему...
Наконец Юлдуз минуло пятнадцать лет; тою весною, как и всегда, она вместе с многочисленным семейством царя переехала в летний дворец.
В то лето произошла с ней какая-то перемена... В последние несколько месяцев она, всегда живая и веселая, внезапно охладела к привычным забавам; редко, очень редко появлялась Юлдуз среди подруг - царевен, которые или водили хороводы на опушке леса, или катались на качелях, или же на нарядной лодке наслаждались прохладой на голубой глади Волги.
Ее не волновали звуки песен, исполняемых лучшими певцами; не радовали взор ее ослепительная роскошь дворцовых покоев и блеск нарядов и драгоценностей; не останавливался задумчивый взгляд на лихом наезднике, вихрем проносящемся на горячем скакуне мимо дворца... Нет, все это казалось ей надоевшим и скучным. Она хотела чего-то иного... Но чего, чего же?.. В сотый раз спрашивала девушка себя об этом. И не находила ответа...
В это лето, на исходе августа, проходил мимо ханского дворца человек... Шел он издалека: в кровь избились босые ноги, обтрепалась одежда, а лицо почернело от ветра и солнца. За руку вел он двоих малых детей - мальчика и девочку, совсем еще крохотных, но глаза которых были не по-детски серьезны и печальны.
...Два года назад ворвалась в небольшое село, где этот человек был священником, монгольская сотня. Пока одни воины ловили в ужасе разбегающихся детей и подростков, другие шарили в погребах и клетях, и кто-то из них случайно поджег одну избу; огонь перекинулся на другие и мгновенно занялась пламенем и стоящая тут же деревянная церковь.
Забыв о доме, о собственной семье, метался несчастный священник среди бушующего пламени, вынося образа, пока охваченная огнем кровля не обрушилась и не погребла его под собою...
Очнулся он после двух недель беспамятства, перемежающегося горячечным бредом, в котором душа его зависала между жизнью и смертью; сутки спустя после пожара уцелевшие селяне услыхали из-под бревен тихий стон, извлекли несчастного и отнесли его в землянку к полуслепой старухе, ведавшей целительную силу лесных трав. И вот ее настои, отвары и мази сделали свое дело,- несчастный наконец очнулся и слабым голосом попросил пить.
Но лучше бы ему не очнуться вовсе! - так подумали люди. Ибо предстояло ему узнать, что двое его малолетних детей, мальчик и девочка, увезены лиходеями неведомо куда, а жена, не вынесшая горя, слегла и в тот же вечер скончалась...
Велико было его страдание... Но к весне он поправился, и, едва встав на ноги, тотчас же принялся расчищать пепелище для постройки новой церкви. Работал он в одиночку: было время весеннего сева, и он не хотел отрывать землепашцев от их работ. Но, отсеявшись, они помогли ему, и к осени церковь была готова. Оставалось расписать и освятить ее.
Закончив постройку, священник тотчас же тронулся в путь, и скоро был уже в Киеве, у митрополита; он рассказал ему о своем горе и о том, что долг свой перед прихожанами он выполнил. Остался теперь долг перед семьею,- почти такой же важный. Почти...
Митрополит, выслушав его, согласился: в церковь отправил он несколько иконописцев и молодого монаха - править службу в церкви до возвращения священника. А тот, выхлопотав себе пайцзу - деревянную дощечку, дающую право на проход по мунгальским землям, направился в Сарай - на поиски своих детей.
Но страшное разочарование ждало его там: оттуда, с сарайского рынка рабов, проданные мунгалами в рабство расходились по всему свету. Легче было сыскать песчинку на речном берегу, нежели найти человека, полоненного мунгальскими хищниками!
В унынии и скорби пребывал несчастный человек. И, выкупив из плена первых попавшихся детей - мальчика и девочку, двинулся он назад, в родное село. Своих детей он потерял безвозвратно; что ж! Эти, неведомо какого роду - племени дети станут его детьми...
Он переправился через Волгу здесь, в этом месте. Не хотелось ему останавливаться на ночлег вблизи жилища свирепого царя, но ветер нес из степи тяжелые тучи - скоро должна начаться гроза. К тому же девочка очень устала и украдкой вытирала слезы. И он решился - отойдя от обиталища Берку на несколько сотен шагов, он остановился. У ствола росшего на берегу этой, тогда еще безымянной реки, дерева наскоро соорудил он шалаш и вместе с детьми поспешил укрыться под его ветхими сводами, ибо косые струи дождя хлестали землю уже совсем неподалеку.
Проглотив свой нехитрый ужин, усталые дети тотчас уснули; скоро кончилась и гроза. Пора бы и отдохнуть, но сегодня ему почему-то не спалось; он выбрался наружу и сел возле шалаша. Между тем стемнело, а он сидел у входа в шалаш, погруженный в свои думы.
Как красиво было кругом!.. Солнце уже закатилось, и над горизонтом повисло грустное лицо луны, залившей своим неярким ровным светом окретсности. Едва уловимый ветерок ласкал лицо человека, принося из уснувшей степи легкий запах полыни. На задумчивой, сонной воде речки вели наторопливый танец свой лунные блики, а лес, насыщая воздух терпким духом хвои, тихонько вздыхал во сне...
Боже, какая дивная красота! Да вдохни этот теплый пахучий воздух, осмотрись вокруг, человек, всем сердцем своим восчувствуй дивную прелесть ночной степи, и разве возникнет у тебя желание куда-то идти, кого-то убивать, сеять где-то холодный мрак и слезы?..
Глубоко вздохнув, священник оторвался наконец от своих дум и поднял голову. И тут-то до его слуха донеслось чье-то негромкое пение. Он прислушался - да, сомнений не было: песня несется со стороны дворца, из низких сараев, что лепились к самой опушке. Но откуда тут, в мунгальской степи, оказались неведомые эти певцы, поющие по-русски?..
И, заинтересованный, он поднялся на ноги и направился прямо к сараям, стараясь не приблизиться к страшному дворцу.
Оказалось, что там, в низких и душных сараях, живут рабы, обслуживавшие дворец. Почти все они оказались его соплеменниками...
Священника они встретили с глубоким удивлением,- откуда взялся он здесь, так далеко от Руси, в чужой враждебной стороне? Это было похоже на чудо...
До глубокой ночи продолжалась их беседа... К каждому из несчастных у священника нашлось слово - Слово утешения. И тут кто-то из невольников попросил окрестить детей, родившихся тут, в неволе. Священник согласился.
Тотчас же двое умельцев принялись вырезать из дерева крестильные крестики, и скоро нужное их количество было изготовлено. А священник меж тем начал свое таинство; вместо купели ему служило деревянное корыто, из которого поили скот - иного не нашлось.
Но вот уже заалел утренним светом восток; проснувшиеся к тому времени царские воины - нукеры увидели все это - и, не взирая на мольбы рабов, поволокли дерзкого, осмелившегося приблизится ко дворцу, к своему свирепому хану - на суд и расправу.
Он был недолгим, этот суд,- выслушав нукеров, Берку велел обезглавить пришельца. Но тот попросил о последней милости - дозволить ему завершить свой обряд, а потом уж казнить, если всесильный царь так решил.
Дикарь внезапно расхохотался - такое упорство неожиданно пришлось ему по душе, ведь он и сам был человеком упорным! К тому же сегодняшняя охота обещала быть хорошей, и потому он велел священнику закончить обряд и немедленно убираться прочь. Возблагодарив царя, священник закончил обряд и, наскоро простившись с несчастными невольниками, вместе с детьми поспешно пошел прочь, не желая искушать судьбу; к вечеру он был уже далеко.
А ночью в ханский шатер, разбитый на лесной поляне, из дворца прискакал гонец, который, дрожа от страха, сообщил, что любимая дочь хана, царевна Юлдуз, внезапно заболела и едва не при смерти...
Снеся гонцу голову взмахом сабли,- мунгалы всегда поступали так с теми, кто приносил им черную весть,- Берку вскочил на коня и умчался прочь. Нахлестывая храпящего коня камчой, летел всадник через лес, рискуя ежесекундно вылететь из седла споткнувшегося коня или же быть сбитым нависшей над тропою веткой. По лицу его стегали ветки и хлестал начавшийся дождь, но он не думал об этом - все его мысли были там, во дворце.
Не произнеся ни слова, весь следующий день и последующую ночь просидел он у постели больной. Вокруг суетились и хлопотали придворные лекари, на дворе перед дворцом завывали шаманы, творя свое колдовство,- но к вечеру больной стало еще хуже, и она впала в забытье...
Под утро царь забылся сном. Очень коротким был тот сон - всего лишь несколько минут или даже несколько мгновений. Но во сне ясно услыхал берку неведомый голос, произнесший девять слов,- всего только девять. А число девять почиталось у мунгалов священным. Голос тот изрек: “ Царевну спасет лишь тот человек, которого ты видел вчера...”
Точно от толчка пробудился хан, и тотчас же вспомнил о священнике. Ни думая ни минуты, кликнул он своих нукеров, и те, выслушав приказ, вскочили на коней и умчались в степь.
Что же было делать несчастному священнику?.. приведенный нукерами во дворец, он едва лишь взглянул на больную - и ужаснулся: ему ли спасти ее, если тщетны усилия самых лучших лекарей?! Приходилось ему дома лечить простуду и прочие мелкие хвори у детей; но тут!.. И страшно было то, что Берку обещал отрубить ему голову, если он не сумеет ей помочь. Это, конечно, ужасно! Но еще ужаснее то, что свирепый владыка мунгалов посулил, если его дочь умрет, предать мучительной казни всех живущих во дворце рабов - всех, от мала до велика!!.
В отчаянии он вновь оглядел больную: сухие пылающие губы, лихорадочный румянец щек, хриплое торопливое дыхание - все это говорило о том, что, верно, недолго проживет на свете несчастная девушка... Что же делать?
И он решил использовать последнюю и единственную свою надежду - обратиться за помощью к Господу Богу. А что же еще оставалось ему?!.
Трижды осенив больную крестом, приладил он в углу комнаты небольшой обгорелый образок. Его он принес с собою еще с Руси - отправляясь в свой дальний путь, он повесил его на грудь себе. Этот образок был зажат в его руке, когда сельчане извлекли его, обгоревшего, из-под обугленных бревен; с тех пор священник не расставался с ним.
Установив образок, опустился подле него на колени и принялся молиться...
Он читал молитвы, ни на секунду не прерываясь, весь вечер. И всю долгую ночь. А когда за окном забелел мутный свет раннего рассвета, больная - впервые за столько часов! - пришла в себя и едва слышным от слабости голосом попросила пить. Священник, видя в этом доброе предзнаменование, продолжал молиться.
Больше сознание уже не оставляло Юлдуз; в полдень она попросила есть,- и проглотила несколько глотков жидкой шурпы. Потом она пожелала, чтобы ее вынесли на воздух,- и желание ее было исполнено.
К вечеру Берку, угрюмо сидевший в своей комнате, услыхал в дверях негромкий шорох.
Он поднял голову, ожидая увидеть на пороге вестника, который принесет ему самую черную весть в его жизни,- да так и замер: на пороге стояла его любимая дочь! Бледная, изнуренная хворью, она оперлась о дверной косяк, но на губах ее дрожала слабая улыбка...
Посещавшая иногда Берку дикая ярость не знала границ, но еще более беспредельной была охватившая его бешеная радость!
А священник, не видя всего этого, все молился и молился, и тревожные мысли путались в его голове; как царевна, жива ли она? И - сколько проживет еще, выживет ли?.. На все существует воля Всевышнего, - и она исполнится. И он верил в безграничное милосердие Господнее.
Теперь он не шептал слов - нет, он произносил их в полный голос, вкладывая в них все свое существо, чтобы хоть как-то, на короткий миг отвлечься от дикой боли в одеревеневших от нечеловеческого напряжения спине, ногах и пояснице - ведь он более суток не вставал с колен, молясь и отбивая поклоны. Только бы выдержала плоть! А рассудок - выдержит: достаточно лишь представить тех,- а их ведь более двухсот человек! - кто там, в душных сараях, как и священник молился о чуде!
Но внезапно ему показалось, что разум его все же помутился от невиданного напряжения: на него внезапно низвергнулся золотой дождь!.. Он зажмурил глаза, вновь открыл их,- нет, и правда: золотые монеты потоком падали на его голову, с веселым звоном катились по полу...
Повернув голову вбок, он увидел двух нукеров, державших в руках тяжелый открытый сундук. А сам грозный хан Берку горстями захватывал из сундука наполнявшие его золотые монеты и осыпал ими священника; лицо царя было искажено свирепой гримассой радости. Так значит?..
Опершись руками в пол, священник попытался встать, но окаменевшие, словно бы чужие ноги не разгибались и лишь отозвались нестерпимой тупой болью; бессильно подогнулась и правая рука - и. теряя опору, измученный человек провалился в теплую, мягкую яму...
Спал он долго, до полудня следующего дня. А проснулся от того, что его потрясли за плечо,- осторожно, но настойчиво. Он открыл глаза и огляделся.
Лежал он в какой-то небольшой комнате, на ложе из мягких тюфяков. Рядом с ним на коленях стоял молодой мунгальский воин - бесстрастное лицо, холодные пристальные глаза. Поверх бектера - алый плащ, а на левом плече матово поблескивает бронзовый знак десятника.
- Привет тебе, великий урусский шаман.- бесцветным голосом произнес он, наклоняя голову в знак почтения.- Сам Повелитель Сильных, наш Великий Хан призывает тебя к себе. Пойдем! И добавил тише и мягче:
- Не бойся - он хочет наградить тебя... Вставай же!
Глава 3. “Озаренная светом”.
Священник не отказался от предложенной царем награды. На это золото он выкупил из неволи всех рабов, которые томились во дворце хана, и они, заливаясь слезами от счастья, ушли на Русь, все еще не до конца поверив в то, что это не чудесный сон, но чудесная явь. С ними священник отправил и своих приемных детей.
Он решил расстаться с ними – на это была причина.
В тот же день во дворец пригнали столько новых невольников, сколько было и раньше. А в окрестностях, в многочисленных дворцах царевичей и мурз томились многие тысячи таких же рабов, многие из которых,- да что там многие, почти все - были с Руси. И всех их из неволи не выкупишь...
Вот тогда и понял священник, что место его - здесь. Здесь, где в голоде и страданиях, оторванные от Родины, обречены до конца дней своих мучиться несчастные его сородичи.
Да,- он не мог выкупить их из неволи; да, он не мог даже просто накормить и обогреть их - но он мог ободрить их, заставить - пусть и на короткий миг! - забыть свои горечи и несчастья. Он мог поддержать их в минуту скорби,- а они в этом так нуждались! И священник испросил у Берку еще одну милость - разрешить ему остаться и поселиться вблизи дворца.
Не долго думая, хан согласился,- он рассудил, что присутствие этого человека может оказаться полезным; а вдруг захворает еще кто-то из его семьи? Тогда священник вновь может помочь, подумал Берку.
В середине осени ханская семья покинула дворец, чтобы вернуться туда поздней весною, когда спадет половодье, а тополя и ветлы по окрестным берегам оденутся кудрявой пушистой зеленью.
И каково же было удивление Берку, когда он увидел, что совсем неподалеку от дворца, всего шагах в трехстах, стоит небольшая деревянная церковь.
Это не на шутку его разозлило: как? У самого его дворца - и храм русского Бога?! И он велел немедленно привести к себе дерзкого священника.
На этот раз толмач был не нужен - священник и сам достаточно хорошо говорил на языке мунгалов. И когда царь гневно спросил, как он осмелился поставить здесь свой храм, священник почтительно, но без робости заявил,что во сне к нему явился посланец русского Бога и повелел сделать это.
Берку уже знал тогда, что русская вера учит своих последователей любви к ближнему, доброте и кроткости. А хану не нужны такие верования - ведь свирепые мунгальские божества завещали ненависть ко всем другим народам и призывали к войне с ними. И опасаясь, что христианство может проникнуть и в сердца его воинов - а они ведь кочевали в этих местах, мунгальский царь - достойный питомец своих богов - велел разрушить Дом Русского Бога,- так мунгалы называли церковь.
Но за зиму священник выучил не только язык мунгалов,- общаясь с ними, он познал их обычаи, их нравы. И, услыша страшные слова Берку, он не испугался, но сказал твердо:
- Вспомни, о царь, когда заболела твоя дочь, кто исцелил ее? Твои шаманы, лекари - или мой Бог? И если ты повелишь разрушить церковь - не страшишься ли ты гнева моего Бога?.. Вспомни, что говорит о вере Ясса!
А Ясса - книга, сочиненная их первым царем Чингизом,- учит, что не следует в покоренных землях разорять храмы и обижать веру, дабы не навлечь на мунгалов гнева тамошних богов. Поистине варварское рассуждение! Но Берку помнил об этом.
И велел тогда царь церкви не разрушать и отпустил священника.
Да, прошедшая зима не прошла даром для этого деятельного человека! С помощью живших при дворце рабов - а зимою им не было почти никакой работы,- он построил церковь, и теперь каждое воскресенье, каждый праздник в ней проходила служба. Приходили на нее не только невольники из дворца, но и те рабы, чьи хозяева кочевали неподалеку. Там же, в церкви, крестил священник младенцев, родившихся в неволе. А в будние дни обходил он мунгальские кочевья, навещая тех невольников, которые не могли посещать церкви.
Попутно он знакомился и с самими мунгалами, изучал их язык и обычаи. Кочевники эти были дикарями,- а всякий дикарь, самый свирепый, во многом подобен малому ребенку: он доверчив и любознателен, и если ты пришел к нему без оружия, не имея в сердце страха, но неся ему доброе и искренное слово истины,- о! Тогда ты сможешь стать ему другом и просветителем, и он со вниманием будет слушать тебя. Это так, и сам я не раз имел возможность в этом убедиться...
Старик на минуту смолк, как видно, что-то вспоминая. Потом заговорил опять:
- Священник беседовал с мунгалами, учил их ловить рыбу, советовал, как весною возле кочевья посадить овощи (до этого кочевники не ели рыбу и не занимались огородничеством); лечил их детей. О религии он никогда сам не заговаривал, но если спрашивали - отвечал подробно и охотно. И со временем мунгалы привыкли к нему; возвращаясь с охоты, иные из них заворачивали к его землянке, вот этой, в которой живу я, чтобы поделиться с ним добычей, уделяли толику уловленой рыбы и рыболовы.