- -
- 100%
- +
Через секунду Богдан уже крепко спал. “А и непрост ты, не так прост, как глядишься, дядько Ефим!”- успел подумать он, прежде чем черная пелена сна накрыла сознание.
Глава 6. “Ванька - Кистень”.
Проснулся Богдан, как и ожидал, поздно. В комнате было сумрачно, но ведь скрытое за тяжелыми низкими тучами солнце давало света немного, и понял казак, что давно уже наступило позднее осеннее утро. Пора вставать...
Он чувствовал себя вполне отдохнувшим и выспавшимся, но, едва сел казак на лавке, понял, что не все ладно: голова словно свинцом налита, а в рот точно горсть пороху положили... Скверно! Уж не захворал ли он?
- Э-эх,- донеслось из-за стола,- что, и тебе не сладко братан? Трещит голова-то поди?
За столом сидит Ефим; лицо опухшее, в кудлатой голове – соломинки. А глаза мутные, тусклые - и он что ли приболел? Или просто горилки они вчера перебрали?
- Пошли со мною! - коротко велел Подкова, с трудом вставая на ноги, и Богдан покорно поплелся за ним.
Они вышли в сени спустились с крыльца где стояла большая кадка с водою
- Лей!- велел Подкова запорожцу, кивая ему на ковш и скидывая рубаху.
Холодная вода и впрямь помогла - стало чуточку легче:вытершись рушником, прошли они в курень. На столе стоял уже полуштоф и на большом блюде - горкой квашеная капуста.
- Ну - давай для здоровьишка-то! - облегченно и нетерпеливо выдохнул Ефим, трясущейся рукой наполняя чарки.
А Богдан как раз заметил,что на гвоздях, вбитых в стену у двери, висит полувысохшая черная баранья шапка, а ниже ее - тоже непросохший еще тулуп.
- А что, дядько Ефим,- ты ночью ездил куда-то?- спросил Богдан, кивнув на шапку.
- Держи.- вместо ответа Подкова протянул ему чарку.
- В нос Богдану шибанул отвратительный, липкий водочный дух,- он аж сморщился.
- Нет, что ты! Я на нее и глядеть - не то, что пить,- не могу, воротит прямо с души! Нет, не cтану я пить! - тихо, но решительно проговорил Богдан.
- Чего? Почему это так - ай голова прошла? - удивился Подкова.- Ты чего это, парень?
- Голова-то не прошла,- вяло отвечал запорожец,- да болит ведь она от сивухи проклятой - а ты и еще пить зовешь!
- А-а-а...- протянул Подкова,- я и забыл: у вас ведь, у запорожцев, нет такого обычая, чтоб похмеляться. А клин - его ведь клином вышибают!.. Потому - бери чарку-то.
- Да мне и смотреть-то на нее тошно...
- А ты пересиль себя; я уж знаю, чего говорю... Бери же!
Взяв в руки посудину, с трудом опрокинул в себя казак вонючую жидкость, щепотью захватил капусты, жадно прожевал ее... И вправду - уже через минуту почувствовал он, что сдавливающий виски обруч мало - помалу начал разжиматься.
- Ну что теперь скажешь,- легче, а? - заглянул ему в лицо Подкова.- Так-то вот! Наперед знай: я, чай, худому не научу...
- И правда легче,- кивнул Богдан и потянулся за капустой. И спросил опять:
- Так ты ночью ходил куда-то? Вон одежа мокра...
- Ты... ты вот что, Богдане,- точно не слыша его вопроса, суетливо заговорил сотник,- ты на капусту не шибко налегай-то. Мы с тобой опосля поснедаем, а покуда вот выпьем по полчарочки - и будет; тогда и вовсе поправимся!- он опять взялся за штоф.
Вдруг в сенях хлопнула дверь, раздались чьи-то шаги...
Подкова вскинул голову, и на лице его промелькнула досада. Богдан же, сидевший к двери спиной, не пошевелился даже, будто и не слышал ничего. Спокойно поднес к губам чарку... И в этот миг хлопнула входная дверь.
- Ты чего, Иван,- привстав со скамьи, заговорил Подкова,- я же велел тебе...
- А кто ты таков, чтобы велеть мне,- донеслось от двери, и Богдан узнал этот хриплый голос - голос ночного гостя,- боярин, воевода какой?.. Али я таракан - одни они у тебя в сарае! Я же - человек, и с человеками быть желаю.
Тяжело ступая, говоривший подошел к столу, и только тогда Богдан смог рассмотреть его.
Росту он был среднего, пониже высокого Подковы, но в плечах широк и, как видно, силен. Из рукавов дорогого, но старого и короткого ему боярского кафтана высовывались узловатые, жилистые руки. Штаны совсем новые, но неумело, кое-как заштопанные. Они заправлены в высокие, желтой глиной изляпанные сафьяновые сапоги.
Кафтан, подпоясанный красным кушаком, расстегнут, а за кушак засунуты два пистоля; справа на кушаке же висел большой кистень, слева - кривая длинная сабля в потертых ножнах. Привлекала к себе внимание ее рукоятка: серебряная, сделана она в виде змеиной головы, и глазами ее были два маленьких лала,еще больше оттеняя почерневшее серебро своим кровавым блеском. И что-то общее было у владельца сабли с этой вот змеиной головою...
Глубоко посаженные его глаза точно пронизывали из-под мохнатых, нависших бровей, сросшихся на переносье. Нос был крупный, перешибленный; толстые губы - в тени черных усов, спускавшихся к такой же черной, всклокоченной бороде, в которой густо застряли мелкие соломинки.
Глаза его,- вот что враз напомнило Богдану змею: небольшие, холодные и неподвижные,- сверлили они, точно буравчики... Так змея смотрит на свою жертву.
- Бражничаете? - нацепив на лицо недобрую усмешку, спросил незнакомец, подходя к столу.- Ну, ин и я с вами, а то в голове черти ровно наковальню открыли...
Толстыми, точно обрубковатыми пальцами ухватив штоф, до краев налил он чарку, одним глотком жадно ее осушил...
- Здравствуй, добрый человек! - слегка поклонился Богдан, привстав.
Не взглянув на него даже, незнакомец плюхнулся на лавку, потеснив запорожца на край. Щепотью захватил капусту, захрустел ею, зачавкал.
- Здравствуй, добрый человек! - ровным голосом повторил молодой казак, глядя на него.
Глаза - буравчики оборотились в сторону Богдана, но глядели они как-то мимо него. Незнакомец произнес медленно:
- Меня, милый вьюнош, лет двадцать, почитай, никто добрым не называл... И правильно это - понял?!
- Меня Богданом зовут.- Спокойно вставил запорожец.
- Ну, а меня Иваном... Кистень по прозвищу. Слыхал ли?..
- Нет. Не слыхал.
- Так вот знай - недаром меня так прозвали - понял?- с затаенной угрозой в голосе проговорил Кистень.
- Ну, а мне что с того?- с ленивым недоумением пожал плечами Богдан, отодвигаясь.
Помолчали.
Чтобы как-то загладить грубость своего гостя, Ефим засуетился,принес третью чарку, заговорил торопливо и примирительно:
-Да ладно тебе, Ванька - ровно бирюк ты! Человек с делом приехал, издалече, а ты... Ну, выпьем за знакомствие-то!..- он наполнил чарки.
Не посмотрев на него, Иван нашарил свою чарку, однако выпить не спешил - молчал, глядя в стол. Когда Ефим с Богданом выпили, проговорил медленно:
- С делом, стало быть, приехал ты, сокол? А с каким делом-то, к кому?..
Всласть похрустев капустой, так же неторопливо отвечал ему Богдан:
- С Сечи я с Запорожской, гонец оттуда. А дело у меня - к волжскому атаману Ермаку.
- Вона как?..- ухмыльнулся не поднимая глаз Кистень,- чудно...
- Чего ж тут чудного?! - пожал плечами Подкова.
- А то и чудно...- Иван поднял свою чарку, выпил водку; обтерев ладонью усы, помедлил, повторил врастяжку:
- То-то и чудно мне...
Он вдруг резко вскинул голову - и глаза- буравчики уперлись прямо в лицо Богдану:
- То и чудно мне, что гонец запорожский три дня уж как приехал к нам! - закончил он быстро и резко.
В комнате мгновенно повисла звенящая тишина...
Глава 7. “Испытание”.
Под этим холодным и пустым, выжидательным взглядом невольно отшатнулся Богдан к стене; а слова, ужасные слова Кистеня ошеломили его.
“ Кто мог послать его, второго гонца? И зачем?! Нежто батько мне не верит? Нет, конечно же - нет! Но почему тогда второй гонец, зачем?..”- вихрем пронеслось в голове запорожца.
А Кистень, видя его смятение, заговорил тихо и вкрадчиво:
- Что теперя-то скажешь, соколик залетный? А? Просчитались со временем твои-то хозяева, тебя посылая?.. Раньше, раньше им это делать было надо! А теперя - поздно.
- Что ты мелешь такое, Иван?! - растерянно пробормотал Подкова.- Могу поручиться я - с Запорожья он! И казаков всех знает, и жил в местах тех - я ведь его расспрашивал! И письмо у него есть ко мне - от Удачи, атамана запорожского...
- Вестимо,- закивал головою Кистень, не отнимая своего взора от Богданова побледневшего лица,- они, бояре-то - не дураки! Абы кого не пошлют... Так али нет, Богдан - или как там тебя взаправду кличут?..
- Не знаю я про второго гонца,- собравши всю волю в кулак, как мог твердо отвечал Богдан,- не могло быть его! Потому что посылал меня к Ермаку сам атаман наш, Удача - и про другого гонца разговору не было! И дал мне Удача знак - по нему и признает меня Ермак, по знаку по этому! Веди же, коли знаешь, как сыскать его,- веди меня к Ермаку: уж он сам разберет, правду говорю я или нет! Только с ним я говорить стану.
- Ты, паря, с Богом поговоришь вскорости,- зевнув, лениво проговорил Кистень,-уж это я тебе обещаю! И коли хочешь, чтоб смерть твоя быстрой да легкой была - все мне сейчас и расскажешь: кто послал тебя, и зачем, и кого из ваших людей в ватаге знаешь ты... Все как есть! Понял ли?
- Говорю тебе - гонец я запорожский! Я!.. И грамота у меня есть...- торопливо заговорил Богдан; на душе юноши делалось все тревожнее. Хуже того было то, что никак не мог понять он - откуда мог взяться этот другой гонец... Но все ж надеялся, что удасться ему доказать свою правоту...
- Грамота?..- мясистые губы Кистеня искривились в пренебрежительной усмешке.- Что ж, и у того грамота была! И у тебя, значит, есть? Занятно; свезу ее батьке: почитаем, чего это дьяки Бельского-то пишут. Посмеемся, авось! Ну, давай грамоту-то!
- Не тебе она писана - и не тебе читать ее! Не дам! Ермаку она...
- Правильно, Ермаку и свезу ее.- согласился Кистень.- А не хочешь давать - и не надо,- продолжал он, неуловимым движением доставая один из пистолей и направляя его на отшатнувшегося Богдана.- Сам возьму ее... Как убью тебя. Или все же отдашь?
Беспомощно и жалобно оглянулся на Подкову он - но тот. пораженный услышанным, был совершенно сбит с толку и не знал, кому верить. С одной стороны, сотник знал: и вправду этот молодой казак - с Запорожья, и по говору это видно... Но как быть с тем, что только что сказал Иван?! Ничего не понимая, растерянно переводил донец взор свой с Ивана на запорожца...
- Так ты, может, думаешь - я шутки шучу? - вкрадчиво спросил разбойник.- Так вот - гляди!- взведя курок пальцем, он переложил оружие в левую руку, а правой из-за пазухи грязной рубахи достал медный крестик и, не сводя глаз с Богдана, поднес крестик к губам.
- На том крест целую, что выстрелю в тебя я, если не отдашь ты письмо твое мне. Понял? Ну так думай скорее.
- Сведи меня к Ермаку Тимофеевичу - с ним одним говорить буду!- с отчаяньем в голосе крикнул Богдан, лихорадочно соображая, как быть.Что делать? Сабля и пистоли его далеко, на сундуке лежат, под кожушком. Попытаться выбить пистоль у Кистеня? Но он караулит каждое движение Богдана и успеет нажать на курок. Как же быть?!
- Не к Ермаку ты пойдешь сейчас - а прямо к Господу Богу нашему, голубь - коли дурить не бросишь.- ласково проговорил Кистень,- Чай, говорено уже! Так што давай письмо твое. Что - не дашь?-врешь!.. Жить хочешь - потому и отдашь его, понял? Так давай же - чего время-то тянуть!
- Н-нет! - только и смог выговорить Богдан, еще больше бледнея.- Нет!.. Только Ермаку одному...
- Ну, ладно. Сам себя губишь,-притворно вздохнул Кистень.- Жаль тебя, молод ты еще... Да делать нечего. Сам того ты захотел. До трех чту я - после стреляю. А ты думай пока - смерти али живота хочешь. И как надумаешь - отдай грамоту.
Молча, с мольбой и отчаянием глядел Богдан в пустые, как у волка, глаза разбойника.
- Р-раз!..- четко произнес он.
- Иван... Ванька!- слабо проговорил Подкова и привстал.- Да погоди ты... Тут...
- Еще раз двинешься - и сглотнет этот щенок пулю, - не отрывая взгляда от Богдана, бросил Кистень.- Сиди, покуда сидится... Два!!- неожиданно выпалил он.
Кремень пистоля дернулся и медленно двинулся к затравке...
Богдан еще нашел в себе силы перекреститься своей непослушной, точно ватной рукою.
- Нет, с Запорожья я,- шептали, едва шевелясь, его бледные губы,- а грамоту только самому Ермаку отдам...
А зевластое дуло пистоля глядело ему прямо в грудь.
- Три!!.
И... грянул выстрел!..
Глава 8. “Развязка”.
Последнее, что увидел Богдан - это полыхнувшее пламенем уставленное в грудь ему близкое дуло пистоля. И - ни боли,ни удара - одна лишь непроглядная тьма, враз окутавшая сознание...
А потом, сквозь эту тьму - чувство того, что на лицо его плещет прохладная вода. Неужто - жив?! Может, попробовать открыть глаза?.. И он рывком распахнул веки, боясь увидеть ту же черноту, затемнявшую сознание.
Но увидели его очи свет... День был сумрачный; в небольшое оконце, задернутое рыбьим пузырем, проникало и вовсе немного скупых солнечных лучей. Но так ярок и радостен показался казаку этот свет!
Он лежал на лавке, на все еще неубранной перине. Над ним склонился Подкова; бледный, трясущимися руками плескал он воду из глиняной мисы в лицо Богдану.
Кистень стоял рядом с Ефимом; увидев, что запорожец открыл глаза, он натянуто улыбнулся и заговорил:
- Уж ты прости, друг милый, што малость попугать тебя пришлось! Да ведь и сам в рассужденье-то возьми: к нам в ватагу много люда приходит... Ну, и всяко случается! Бывает так - приходят трое, один другого вроде бы знают, и друг за друга поручиться готовы. А на проверку выходит, что один из этих трех - ярыга, истец боярский. И покуда дознаемся, кто он таков - он, бывает, много бед причинить успеет. Так-то вот!.. А ты, Богдан,- человек и вовсе неизвестный, незнакомый никому - с таким ухо востро держать надобно... а письма твои, грамоты - эва! Нешто дьяки-то боярские писать разучились?! Они, брат, такую грамоту тебе напишут - хучь от польского, хучь от свейского короля, хучь от Папы Римского. И печать изладят - не отличить! Ну, я и зарядил пистоль единым лишь порохом - с легким пыжом одним, ну и... испытал вот тебя!
Чувствовалось,что он был несколько смущен и потому говорил много и быстро.
- Так что, парень, зла не держи - ладно? - он заглянул в глаза Богдану и улыбнулся:
- А теперя вижу вот: свой ты! И - хват: не трус и душою тверд! Такие мне по сердцу. Так что теперя и обзнакомиться можно: будь здоров, друг Богдан! - он протянул запорожцу свою широкую ладонь.
Сев на лавку и с трудом еще соображая, Богдан, не глядя на него, пожал ему руку. Голова его слегка кружилась, мысли путались. Да, несладко умирать!- мелькнуло в сознании.
- Ну, вставай же!- хлопнул Иван его по плечу.- Пошли к столу - выпить надо за знакомствие-то!
- Хорошо знакомствие!- тяжело произнес Подкова, в упор глядя на него.- Ты, Ванька, не токмо душегуб - ты и сволочь еще! Cвой он, говоришь ты? А рази со своими так-то делают, как ты?!. Недаром отец - покойник не любил тебя - еще с юности червоточину в тебе видел! Истинно ты - сволочь и душегуб. И таким и помрешь!
При первых словах брата Иван зло обернулся к нему, подступил ближе, точно собираясь возразить - но вдруг как-то сник, уронил голову...
- Твоя правда, братан!..- тяжело вздохнул он. - Да, - не любил меня отец; кабы любил - дозволил бы рази с Федькою Черным, с Матвейкой Мещеряком дружбу-то водить?.. Знал он, отец-то - с кем поведешься, от того и наберешься! А они ведь уже тогда татями были. И когда сказал я ему - ухожу-де на Волгу - не удержал, как отрубил - делай, мол, что знаешь. И краденное, чай, не гребовал от меня принимать - а на людях ведь слыл праведником, в старостах церковных ходил... Знал, что с Волги одна мне дорога - на плаху лишь! Знал... а не остановил ведь! Ты, видно, забыл про то, Ефимка? А я вот - помню!.. - с надрывом закончил он и продолжил уже тише:
- Вот думал я не раз: все, хватит! Подкопил золотишка - и домой, во станицу; а там возьму в жены девку пригожую, стану хозяйствовать, детей ростить и горя не знать... Ан нет, поздно! Поздно, потому как душа моя в крови. Бог-то - он милосерд, грехи прощает, а вот душа-то - нет! Верите ль, други - сколь годов уж минуло, а первый купец, что убил я - он и поныне мне снится! И мнится мне в снах тех, что руки мои - в крови; тру я их, тру, а кровь-то с них не сходит, не стереть ее, не смыть, не выкинуть из памяти злодейства мои. Страшно... Страшно порою бывает мне! - вскрикнул Иван, внезапно вскинув голову, и такая дикая, звериная тоска плеснулась в потемневших глазах его,что Богдан и Ефим, молча слушавшие эту исповедь, невольно вздрогнули.
Не ответив ни словом, опустил голову Ефим; а что ему было говорить? В том, что произошло с его младшим братом, чувствовал он и свою вину...
А Богдан - вдруг встав с лавки, подошел к разбойнику, положил руку на плечо.
- Кто не грешен из нас? - произнес он негромко. - Все мы грешны . Так зачем ты здесь - каждый день грехов лишь добавляет. А ты коли хочешь жизнь такую оставить - ступай к нам на Сечь Запорожскую; станешь с нашими казаками саблей своею от ляхов да татар веру Православную оборонять грехи свои делом добрым да молитвою замаливать. Сечь наша - она людям рада! - закончил он эту речь словами своего отца.
Кистень не прервал его ни словом, ни жестом; молча глядел он в лицо взволнованному Богдану - и глаза его с каждым словом запорожца теплели. А когда тот закончил - разбойник, вздохнув, произнес тихо:
- Э-эх, парень... Сладка речь твоя, и по сердцу она мне, да... Да где был ты лет пятнадцать назад?.. Тогда бы уговаривать так-то надо было б; а теперь... Поздно, Богдан. Здесь все можно кинуть - и ремесло постылое, и товарищей злых... А вот память, Богдан - память никуда не денешь. Спасибо тебе на слове добром... Да только ни к чему все это... Поздно.
Он на миг опустил лицо - и внезапно вскинул голову; теперь во взгляде его и следа не осталось от мягкой грусти - так и плескала из глаз разбойная лихость.
- Тю... Разговорился я, разболтался, ровно баба... А вы и ухи поразвесили. Гей!- скорым шагом подошел он к столу, плеснул горилку в чарки, ухватил свою и высоко поднял ее.
- Гей, Ефимко!- гикнул он.- А покажем запорожцам, как донцы - орлы гулять умеют, эх!- даже притопнул ногою,- ну! Чего стали-то?!.
Но несмотря на весь залихватский вид его, в голосе явственно скользила невысказанная тоска...
ЧАСТЬ 2. “НА ВОЛГЕ”
Глава 1. “Дорога”.
Утро было серое, мглистое и туманное; словно мохнатой овчиной, была одета земля белесой, плотной мутью, и окрест было видно не далее двадцати шагов. А дорога была - не дорога, а так, слабая тропка среди пожухлой травы. Туман давил на уши, не пропускал ни единого звука,- было тихо, как в склепе.
Но выросшему здесь Кистеню путь этот, как видно, был хорошо знаком и привычен: он уверенно рысил впереди, не оглядываясь на Богдана, а тот так же молча поспевал следом, кутаясь в свой кожушок: было не то чтобы холодно, а как-то промозгло и сыро.
Вчера поздним вечером, когда в домах уже гасли огни, а редкие прохожие исчезли с улиц городка, трое всадников задами выбрались за околицу. В том месте, где начинавшийся за левадами овраг полого переходил в степь, остановились.
- Ну, дальше уж вы одни, а я назад,- негромко сказал Подкова,- да поостерегитесь: там,- кивнул он налево,- там караул стрелецкий, на большой дороге-то... Храни вас Господь!- и Ефим по очереди обнял каждого из отъезжающих. Кистеню при этом шепнул:
- Береги Богдана, Иван. Молод он еще, горяч. И... и себя береги тож, братан!
- Не бойсь,- сверкнул глазом Кистень,- не пропадем!
Богдану Ефим сказал:
- А ты, хлопче, во всем Ивана слухай - путь вам недолог лежит, но опасностей много. И, как назад вертаться будешь - беспременно ко мне заезжай, понял?
- Понял, дядько Ефим! Спасибо тебе за хлеб - соль. Заеду! Дней через десяток жди.
- Добро бы,- проговорил Ефим, поворачивая коня. И, махнув им рукой, скрылся во тьме.
Проследив взглядом за уехавшим братом, Иван обернулся к запорожцу.
- Ну что ж, паря,- начал он,- слухай теперь, что я скажу тебе... В дороге мы дня два, ну, три будем, и путь нам лежит почти прямо на восход - знай: кады солнце на красняке по левому уху коня будет - стало быть, верно идешь. Путь наш опасен - тут, в степи, караулы стрелецкие да разъезды. И ежли дам я знак тебе - утекай вовсю, только так и надо: они, стрельцы-то, в одиночку не ездят, десятком али двумя. Не отбиться - токмо уйти можно. Так что скачи без оглядки! И коли потеряешь меня, то сам Ермака сыскать не пытайся, а езжай на восход. Дойдешь до Волги, а там у рыбаков спытаешь, где найти тебе рыбака Микиту, Кривой по прозвищу. Погоди-ка...
Прервав свою речь, разбойник запустил руку в сапог, что-то извлек оттуда и протянул Богдану:
- Вот, возьми!
Это был небольшой нож с изогнутым лезвием и серебряной рукояткой, покрытой тонкой затейливой резьбой,- такие ножи носят на Востоке.
- Нож этот ты Миките покажешь, и примет он тебя; у него меня и жди - два дня, не боле. Ну а коли не приеду я... Обскажи Миките, что-де Ермак тебе нужен - он и научит, как сыскать его. Он, Микита-то, надежен - много годов в ватаге ходил, а под старость раздал добро награбленное нищим, и живет теперь навроде отшельника... Эй, ты чего? Зачем так-то?- воскликнул он, увидев, что Богдан прячет нож в переметную суму.
- А куда ж мне его?
- В сапог схорони - может, и пригодится! Как ведь бывает-то: саблю из рук вышибут, повалят,- што делать?! А нож в сапоге - он завсегда с тобою будет.
- Вот, вот так,- кивнул он и продолжил:
- А коли случится так, што поимают тебя стрельцы,- не бойся. Говори: я-де с Запорожья, отвозил грамоту в Урюпинский, Ефиму, мол, Подкове; а как начал назад вертаться - заплутал в тумане. Спросят - пошто убегал - скажешь: с испугу вас за проклятых воров принял... Понял? Тебе-то поверят они!
- И последнее,- закончил разбойник,- где грамота-то твоя?..
Эге-е!.. Теперь он не безоружен, и шутить с собою больше не даст! Положив ладонь на рукоять сабли и глядя на Кистеня в упор, спросил Богдан - очень спокойно:
- А ты, Иван - опять за старое?
- Да дурень ты!- не обидевшись и не разозлившись, отозвался разбойник.- Пойми, головушка: а ну как убьют тебя - всяко ведь быть может!- где я ее, грамоту-то, искать стану?! Сам ведь говорил - Ермак ту грамоту дожидает, и нельзя, чтоб она в руки кому другому попала... А ну как стрельцам она достанется? Мне не давай, пущай у тебя будет,- скажи только, где она?
А ведь Иван, пожалуй, прав! И Богдан решился:
- К рубахе пришита она... С левого боку.
- Вона как? Хитро. Ну ладно, трогаем! - скомандовал Кистень и двинулся вперед; Богдан последовал за ним. И за всю эту долгую осеннюю ночь они не сказали друг другу ни слова.
Да, хорошо знал Иван степь,- только дважды за всю ночь он, остановившись, слезал с коня и, ругаясь шепотом, приклонялся к земле, внимательно в нее вглядывался и по одному ему ведомым приметам отыскивал верный путь.
А когда вокруг засерело, остановился Кистень в третий раз, замер, прислушиваясь; остановился и Богдан. Ни звука не донеслось до них сквозь туман.
- Что за черт,- проворчал донец недоуменно,- вроде верно шли... неужто сбились?! А ну-ка...
Он поднес сложенные ладони ко рту и вдруг протяжно завыл по-волчьи, да так похоже, что лошади тревожно всхрапнули и шарахнулись в сторону. Сердито одернув своего коня, он вновь прислушался; напряженный слух уловил едва слышный собачий брех.
- Хорошо!- довольно усмехнулся он,- верно идем! Хутор там,- указал он рукою влево,- но нам туды ехать не след: караул там стрелецкий стоит.
Дернул повод и тронулся рысью, забирая вправо, к югу.
Ехали еще часа два; за это время совсем рассвело, но свету прибавилось немного - туман все не расходился.
Внезапно Иван натянул поводья,- дорогу им преградил извилистый, глубокий овраг. Кистень обернулся к запорожцу.
- Видал? Тут вот и переднюем. Ну, поехали!
Для стоянки выбрал он место, где овраг расширялся шагов до двухсот, а склоны его были более пологими. Дно густо заросло кустарником и низкорослыми деревьями. Они спустились вниз, туда, где извиваясь меж древесных корней тихонько журчал небольшой прозрачный ручеек.