Абиссинец 1889. Том 1

Глава 16. Цейлонское шило

Преображенский убрал приказ в папку, обвел строй взглядом и продолжил:

— До сведения команды, переселенцев из казаков и гражданских доводится следующее. Примерно через трое суток «Кострома» зайдет в порт Коломбо, остров Цейлон, для устранения последствий шторма, бункеровки угля, пополнения запасов воды и провизии. Подробные распоряжения переселенцам сообщат через старших групп, судовой команде в служебном порядке.

— Судовой команде вернуться к обязанностям. Казакам приступить к службе согласно нарядам. Гражданским переселенцам получить дальнейший инструктаж у старших своих групп. Разойдись!

Когда все стали расходиться, солнце уже успело нагреть воздух. День обещал быть невыносимо жарким. Многие переговаривались между собой, обсуждали приказ Шестакова, что-то додумывали, вставляли свои пояснения. История эта еще до Владивостока грозила обрасти подробностями.

Я отправился, как и положено, к Фадею Лукичу, но у самого спуска меня окликнул дядя Аркадий.

— Андрей, — махнул он рукой, и я обернулся. — Как наряд закончится, зайди ко мне, разговор имеется.

— Добре, — кивнул я.

В денниках стояла самая настоящая баня. Только, в отличие от парной в нашей станичной бане, да и хамама в Адене, чистотой тут отнюдь не блистало. И пахло вовсе не березовыми веничками.

Фадей Лукич сидел на перевернутом ведре возле денника, из которого совсем недавно вытащили Орлика. Видать, новости о махинациях с лошадьми его сильно подкосили. По крайней мере, отрешенный взгляд в одну точку говорил именно об этом.

Я поздоровался, а он поднял глаза, глянул на меня, молча кивнул и снова уставился в доски.

Следом за мной пришел Савелий Терехин. Он остановился возле Лукича, сняв папаху.

— Здорово ночевали, Фадей Лукич.

Лошадник и ему молча кивнул.

— Здорово был, Андрей, — Савелий подошел ко мне.

— Слава Богу, — хлопнул я Терехина по плечу.

— Ступай пока к Беркуту, — мотнул он головой в сторону. — Попробую поговорить с Лукичом.

— Андрей, погодь, — поднялся старый лошадник. — Савелий, позови остальных сюда.

Через минуту Лукича обступили четверо казаков, пятеро мужиков-переселенцев да два матроса. Все, кого на время плавания закрепили обихаживать лошадей, были тут.

— Братцы! То, что вы перед строем слышали, я сам только сегодня узнал, — сказал он. — И ежели кто думает, что я с этими паскудами в сговоре был, пусть скажет сразу. Идти нам еще далеко, а недомолвок мне не надобно.

— Окстись, Фадей Лукич! Неужто про тебя кто так подумать может? — нахохлился Терехин. — Вон ты за каждую кобылу трясся, как за дите родное, выхаживал.

— Вот-вот, не выдумывай лишку, Фадей Лукич, — поддержал Савелия крепкий кубанец Сашка Моренченко. — Эти супостаты еще в Одессе десяток, а то и два лошадей погрузили, почитай, на убой. А те, если не гнать в такую дорогу, да у доброго хозяина еще несколько лет служили бы. И подумать, чтобы ты в этом участвовал...? Да не в жизнь не поверю!

Поддержали и остальные. Высказались все без исключения. И, надо сказать, атмосфера в денниках будто переменилась. Сплотились мы, что ли, от этой беды.

— Благодарствую, братцы, — сказал Лукич. — Как подумаю да вспомню, мерзко становится. А ведь ежели бы не ревизор Резанов, все вышло бы у этих нелюдей. И еще ведь этот паскуда дальше за лошадьми глядеть станет, другого-то ветеринара взять негде.

— Так может, не подпускать его вовсе?

— Не дури, Сашка! Без ветеринара точно переход не осилим. Но звать его станем только в крайнем случае. С малыми хворями и сами сладим. Добре, братцы?

Раздались голоса в поддержку.

— Глядите, припекать с каждым днем будет сильнее. Я уж хаживал этим маршрутом, хорошо знаю, — Лукич обвел взглядом собравшихся: хмурых казаков конной команды и присланных в помощь матросов. — Посему делимся так. Вы, казаки, денники поутру дочиста выгребаете, это ваша забота. Места мокрые известью-пушонкой насухо пересыпайте да сухими опилками укрывайте. Никакой жижи под копытами быть не должно! А вы, флотские, проходы между стойлами смывайте забортной водой из помп и сушите. Ежели аммиаком попрет — в жарищу эдакую лошадки глаза себе враз повыжигают, задохнутся и падеж может случиться. За закрепленной скотиной глядим в оба.

Лукич помолчал и продолжил:

— С водой, чую, скоро будет худо. Опреснители не шибко справляются. Два-три дня еще терпимо, но надеюсь, до Цейлона успеем дойти и пополниться. Потолкую о том с Преображенским. Лошадям-то воды много надо. Чтобы в бочках не тухла на такой жаре, станем уксусу немного добавлять.

Он вытер пот со лба рукавом.

— Когда самая жара пойдет, наверх ходим по двое, по очереди. Чтобы голова кругом не пошла в этой душегубке. Поднялись, матросы нас из помпы на палубе обольют, воздухом продышались — и обратно. Потом следующие. Кому подурнеет, немедля наружу. Вы, матросики, парусиновые рукава на люки натяните, чтоб хоть какой ветер сверху ловить да вниз гнать, а то на палубе ад будет. От Сингапура попроще пойдет, а пока две недели терпения набраться нужно, братцы.

Работать и вправду было тяжко. Жара изводила животину до припадков, и часто приходилось обтирать лошадей, чтобы хоть как-то облегчить им мучения.

Я как раз обихаживал Беркута, когда появился Сенцов.

— Здорово, кавалерия, — растянулся он в улыбке.

— Поздорову, Николай. Скажешь тоже, кавалерия. Сам погляди, душегубка какая.

— На вот, побалуй Беркута. Это Резанов ему в Адене брал ешо, велел каждый день радовать.

Он протянул мне холщовый мешочек с сушеными финиками.

— Так, а сам чего не дашь?

— Ну теперь ты к нему приставлен, тебе и карты в руки, — он погладил Беркута по шее. — Славный конь. И куда ж его теперь, коли хозяина в живых нет?

— Наверняка какому офицеру уйдет. Да то уже не наша забота. Гляжу, ты с лошадками ладить умеешь?

— А то, — Николай усмехнулся. — Я, пока во флот не попал, у нас в Пощупово, село такое на Рязанщине, в конюшне помощником два года работал.

— И как, многому научился?

— Да много чему, — Николай снял с крюка щетку и провел ею по шее Беркута. — Копыто проверить, трещину углядеть, подкову пригнать, ежели без коваля обойтись можно. Спину после седла смотрели, выездкой занимались. Наука непростая, чтобы по уму, то ей всю жизнь учиться надо. Вон как Фадей Лукич. А я так, больше по верхам.

— А во флот как попал?

— Как попал, как попал? — Николай пожал плечами. — Работал как раз в той конюшне, двадцать один год исполнился. Жребий тянули, через воинское присутствие меня на Балтику и отправили. Там отслужил пять лет, а потом куда возвращаться? Записался в Доброфлот. Тут, когда распределяли, сам за лошадьми глядеть вызвался. Пока тебя к Беркуту не приставили, я за ним ходил. В общем, коли помощь нужна будет, обращайся.

— Добре, благодарствую, — протянул я Николаю руку.

После наряда умылся на палубе, сменил рабочую одежду, чуть подышал свежим воздухом и пошел к дяде в каюту.

— Присаживайся, племяш, — махнул дядя и стал наливать чай.

Я рассказал, что было за день, и про разговор с Сенцовым тоже.

— Ясно. По всему видать, простой матрос, а мы его чуть в сообщники не записали. А по Градову все как мы и думали, — сказал дядя спокойно. — Ветеринар почти сразу посыпался, особенно когда при досмотре нашли липовую ведомость. Сперва вертелся ужом, а потом и на старпома вывел.

— А по Резанову сознались?

— У Градова нашли ветеринарный троакар. Доктор предполагает, что Резанова закололи этим острием, но точно определить можно только после вскрытия. Так что в убийстве пока ни один, ни второй не сознаются. С этим уже во Владивостоке будут разбираться.

Он немного помолчал, потом долил себе и мне чаю.

— Я с тобой давно хотел переговорить вот о чем. Поглядел я на тебя, Андрей, за эти дни. Вижу, голова у тебя варит, дай бог каждому. Потому решил открыться. Для пользы дела, конечно. Но все, что услышишь, на сторону уйти не должно.

Я кивнул.

— На Дальний Восток я иду по приказу. Надобно там своих людей завести, от Манчжурии до самой Чукотки. Работать, конечно, в основном по японцам да китайцам, но и других злопыхателей хватает. Японцы после реформ силу набирают, англичане масла подливают. Неспокойно, одним словом. Зреет что-то нехорошее, догляд нужен.

Дядя поставил чашку на стол и внимательно на меня посмотрел.

— Учитывая твою смекалку, хочу, чтобы ты к моей службе приглядывался. Неофициально, конечно, и не сразу, но имел в виду. Сперва до крестного своего доберешься, до Степана Анисимовича Кравцова.

— Ты ведь про него почитай и не знаешь толком ничего?

— Отчего же не знаю? Про крещение свое знаю, мне батя рассказывал. Когда я родился, Степан Анисимович уже на Амуре был. Батюшка наш станичный, отца кажись отговаривал, мол, больно далеко крестный выходит, но тот уперся. Они же односумы с Кравцовым, вот и дали слово друг другу, что станут крестными отцами, как у них сыновья народятся. Вот батя слово и сдержал. Знаю, что вместо крестного ты дядя Аркадий у купели стоял и на руки меня принимал.

— Ишь ты, помнишь. Верно, так оно и было. Кравцов в шестьдесят втором, еще за десять лет до твоего рождения, отправился на Дальний Восток. Тогда много кубанцев поехало, Муравьев-Амурский командовал. Жребий в станице тянули, особо-то никому не хотелось. Бате крестного твоего, Анисиму Кравцову и «повезло». Они тогда всей семьей из станицы снялись.

Дядя помолчал, вспоминая.

— Степану, кажись, девятнадцатый год шел, аккурат в учебной сотне числился с Василием. Но и повоевать им с отцом твоим уже немного довелось к тому времени. Дружили они с Василием крепко. Когда прощались, как раз и сговорились о крещении сыновей.

Он снова взял чашку.

— Так что, как во Владивосток прибудем, стану разузнавать, куда семейство Кравцовых направили. К ним и отправишься. А уж мне потом весточку пошлешь, где обосновался. Глядишь, я к тому времени сориентируюсь, что да как на месте. Может, как раз и по службе к тебе какие дела будут.

— Добре, дядь. Мне вот только мысль одна покоя не дает.

— Что такое?

— Так курень наш в станице без пригляда остался.

— За это не переживай, Андрей. Я из Владивостока на Кубань доверенность своим людям отправлю, чтобы продали по месту все имущество, что осталось. А деньги потом тебе переводом вышлют. Глядишь, они и обустроиться помогут на новом месте.

Я слушал, задумываясь. Похоже, дядя действительно дело верное предлагал.

— Добре, там видно будет. А по службе твоей я, конечно, ничего особо не понимаю, но ежели помощь нужна, говори. Ну и учиться готов, ты только скажи, чему надо-то.

— Вот и хорошо, Андрей, — он крепко пожал мне руку. — По учебе твоей разберемся позже, а теперь ступай вечерять к своим.

Два дня в тех же делах пролетели незаметно. Только к адской жаре привыкнуть, казалось, не выйдет никогда. Даже ночью от нее спасу не было. Спали словно в парной, люки не закрывали, и редкие сквозняки оставались единственным избавлением от духоты и сумасшедшей влажности.

Поутру третьего дня «Кострома» зашла на рейд Коломбо. С палубы открывался вид на цветущий Цейлон. Сразу приметил башню-маяк, белокаменные постройки в густой зелени и темную полосу берега.

Лодок и кораблей было очень много. Огромные пароходы с дымящимися трубами, груженые баржи, лодки с гребцами в набедренных повязках, снующие туда-сюда между бортами.

«Кострома» сбавила ход. Вскоре загремела якорная цепь, и наш пароход встал на рейд. Прошло буквально несколько минут, как нас окружило несколько десятков лодок. Плавучий базар с кричащими торговцами наперебой предлагал товары и дружно атаковал новую жертву.

Нас построили, провели перекличку и отпустили по местам.

— Андрей, — перехватил меня дядя, когда я уже по привычке направился к Лукичу. — Пойдешь сегодня со мной на берег. С урядником Меркуловым я договорился.

— На берег?

— А чего так глаза таращишь? — усмехнулся дядька. — Мне в телеграф надобно, вот компанию и составишь.

Нас переправили в шлюпке с пятеркой матросов. Над темным причалом, к которому мы пристали, громоздились склады с красными черепичными крышами.

Это был не Аден, но портовая суета от той мало чем отличалась. Задерживаться мы не стали и направились в контору, где располагался телеграф. Белое здание с высокими колоннами и огромными окнами стояло на главной портовой улице.

Сойдя на каменные ступени, мы очутились в уже привычной портовой толчее. В воздухе висел запах большого колониального порта: соль, угольный дым, пряности, пот, нагретый камень. Шагнув внутрь здания, мы наконец попали в спасительную прохладу.

Дядя Аркадий заполнил бланк телеграммы, выводя буквы старательно. Передал его чиновнику в светлом мундире. Тот надел очки, пробежал глазами по строкам и сообщил стоимость. Дядька рассчитался серебром и мелкой медью, после чего мы снова очутились на изнуряющей жаре.

— Все, Андрюха, — сказал он, надевая фуражку. — Теперь можно и прогуляться.

Пройдя по улице, мы уперлись в сплошной торговый ряд. Лавки стояли тесно, навесы смыкались над головами пестрым ковром. От товаров рябило в глазах. Ткани свисали с перекладин, медная посуда громоздилась пирамидами, кривые кинжалы и длинные ножи с костяными рукоятями соседствовали с резными статуэтками из темного дерева.

У одной из лавок дядька остановился рядом с грудой зеленых плодов. Не то дыня, а может и местный арбуз.

— Андрей, ну-ка глянь.

Я подошел ближе. Старый торговец с седой бородой, ловко одним взмахом своего изогнутого тесака, снес верхушку одного из плодов.

Он протянул дядьке вскрытый шар. Из него выплескивалась чуть мутноватая, светлая жидкость. А внутри виднелась белая мякоть.

Дядька первым сделал глоток и передал плод мне. Нектар был сладковатым и холодным. Я выпил все залпом и почувствовал, как жара отступила. Дышать стало намного легче.

— Так тут этими кокосами и спасаются от жары, Андрей, — сказал дядька. Одним таким орехом жажду надолго можно утолить. Мякоть, кстати, тоже съедобная.

Дядька бросил торговцу пару монет и взял еще три кокоса с собой. Далее мы остановились у прилавка с чаем. Он, конечно, у них совсем другой, не такой, как я привык видеть.

Крупный лист с терпким ярким запахом, еще казалось дымком и какими-то сушеными фруктами отдает. Хозяин насыпал щепотку на ладонь дяди, и тот, понюхав, принялся торговаться.

— Чайку прикупить решил? — спросил я.

— Это да. Потом будешь пить и вспоминать про Цейлон. На, держи, — передал он мне небольшой холщовый мешочек. — Крестного порадуешь.

Потом была лавка шорника. Здесь на любой вкус имелись уздечки, подпруги, седла и прочая сбруя. Среди всего этого многообразия я приметил добротный чумбур, кажись из кожи буйвола, почти черного цвета. Хорошая двойная прошивка, нити вощеные, пряжка латунная. Я снял его с крюка и залюбовался.

— Для чего тебе? — спросил дядька. — Коня-то покуда у тебя нет.

— Беркуту бы подошел, — сказал я. — У него старый уже, потертый. Ну да ладно.

Я повесил чумбур на место.

— Гляжу прикипел ты к Беркуту?

— Есть немного. Справный конь, норовистый, конечно, но умный. А теперь и непонятно куда его...

Дядька шагнул к прилавку и сам снял чумбур. Жестом спросил торговца о цене. Тот затараторил, заискивающе улыбаясь.

— Дядь Аркадий, я ж не просил.

— А я и не говорил, что ты просил, — перебил он и сунул сверток мне в руки. — Держи, будет Беркуту обнова.

До вечера мы еще ходили по городу. Повидать удалось многое: и английский форт, и дома местных жителей. Попробовал жареные бананы, гадость редкостная. Насмотрелся на пестрые наряды женщин и мужчин.

Когда вернулись, на «Костроме» уже зажигали фонари. Мы отметились о прибытии в журнале и дядька, зевнув, повернулся ко мне.

— Все, Андрей, завтра если получится, еще в город сходим. А пока иди отдыхай.

Он ушел, а я собрался к себе, но глянул на сверток с чумбуром в руках, не удержался и развернувшись, двинул к Беркуту.

В денниках было пусто и темно. Лишь пара масляных фонарей в проходе давала немного света. Один из дневальных, дежуривших этой ночью, увидев меня, махнул рукой и отвернулся.

Я направился к деннику Беркута. Конь узнал меня и тут же потянулся мордой к протянутой руке.

— Здорово. Вот, погляди какой подарок привез.

Беркут покосился на ремень, понюхал кожу и вернулся к ладони, клянча угощение. Я дал ему черствый сухарь и принялся снимать старый чумбур. Ремни тугие, пряжка ржавая, потому пришлось повозиться.

Примерив новый, понял, что, кажись, промахнулся с размером. Чтобы застегнуть пряжку, не хватало самой малости, буквально на полпальца. Я попробовал надавить на ремень ножом, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Так ты его только испортишь.

Я обернулся и увидел Сенцова с закатанными рукавами.

— Ты чего тут, Николай?

— Смена у меня ночная, — ответил он, подходя ближе. — Фадей Лукич велел присмотреть. А ты, гляжу, с берега трофей принес?

— Да вот приглянулся. Для Беркута взял.

Сенцов подошел, взял чумбур из моих рук и уважительно хмыкнул.

— Знатная вещь, из Индии, поди.

Он оглядел ремень, отошел к ящику с инструментом и вернулся с шилом. Положил чумбур на доски, примерился и одним коротким, точным движением пробил толстенную буйволиную кожу.

Видать, делал это уже много раз.

«Много раз», — пронеслось у меня в голове.

И тут мысли по поводу убийства Резанова сложились в одну картину. Тот, кто его убил, должен был обладать нужной сноровкой. Не просто ткнуть железом куда попало, а ударить точно. Смертельный удар вполне можно было нанести вот таким же шилом. Холеные руки ветеринара Градова и его тщедушная комплекция к такому не особо располагали.

Настоящий убийца стоял предо мной.

Я замер всего на миг, но этого хватило. Наши взгляды с Николаем встретились, и он похоже понял, что, только что раскрылся. На лице его появилась улыбка, постепенно переходящая в оскал. А рука с зажатым шилом стала медленно поворачиваться ко мне.

Тут уж я сработал на опережение, похоже полностью на рефлексах, доставшихся мне от Андрея Добрецова.

Сделал подшаг к матросу. Короткий удар ребром ладони по шее, целя в сонную артерию. Сенцов даже блок поставить не успел и сразу захрипел, схватившись за горло.

Шило упало и покатилось по доскам, а следом начал оседать и сам матрос.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.