Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

Моя первая охота

Ещё утром девятого мая я никуда не собирался и во время обеда, как всегда у Лидии Ивановны, мы отметили этот значимый для всех день. От дяди Коли, её мужа, я узнал, что Соболев Толик и Горев Валера ушли на охоту, вниз по Яне на восемнадцатый километр. Там у старого гаража была построена из досок засыпная избушка, я знал это место и решил пойти к ним. Всё снаряжение у меня было готово, я оделся, взял всё, что было необходимо и часа в три дня я ушёл. Пройти мне надо было восемнадцать километров, дорогу я знал и в своих силах был уверен. Я думал, что часа за четыре дойду и дошёл, но не за четыре, а за десять! Силы-то есть, а опыта ходить по тайге, выбирать самые лёгкие маршруты, ещё не было. Первый этап моего пути до слияния рек, Яны правой и Яны левой: два километра я прошёл быстро, перешёл левую Яну и пошёл по растаявшей зимней дороге. Так как все майские дни стояли тёплые, дорога хорошо прогрелась и протаяла сантиметров на двадцать, а местами и больше.

Мои сапоги тонули в этой грязи, но я шёл, не останавливаясь на отдых. Я знал, что на седьмом километре мне надо будет пройти прижим, это дорога, пробитая по склону сопки, а внизу текла река. На нём были осыпи из камней и деревьев, но я его прошёл быстро и даже немного отдохнул, так как по каменистой дороге идти легче. Проходя прижим, я заметил, что начинает темнеть, а мне идти ещё больше десяти километров. Я прибавил ходи пошёл той дорогой, по которой ещё недавно ездил на автокране. И опять мои сапоги проваливались глубоко в грязь, даже не всегда с первого раза я мог вытянуть их из липкой земли. Иногда, даже помогал руками вытаскивать сапоги.

Темнело всё быстрее и, пройдя ещё километра три, я оказался в полной темноте. До этого места я нёс ружьё за спиной, но тут я взял его в руки так, что готов был выстрелить в любой момент. Я знал о том, что медведи уже проснулись и могли шарахаться, где угодно. Питания для них ещё не было: ни рыбы, ни ягоды, кроме прошлогодней. Меня не покидала мысль о том, что я мог стать для них лёгкой добычей и поэтому, выйдя из посёлка, зарядил своё ружьё

До четырнадцатого километра дорога шла тальниками и мелкими проточками, и я за это время немного отдохнул. В этих местах не было той грязи, лес был не такой густой и не так было темно. Когда я подошёл к тому месту, где дорога опять уходила в лес, стало опять темно, темнее не бывает, а мне надо пройти ещё четыре километра.

Перед последним, но самым трудным участком, я присел на поваленное дерево. Сижу, думаю, сам с собой разговариваю и не просто разговариваю, а ругаю себя за то, что вышел так поздно. Я мог бы пойти по реке, но в темноте я просто боялся провалиться под лёд. По реке я ещё не ходил ни разу и не знал, где можно идти, а где нет, опыта не было совсем. Пока я отдыхал, почувствовал боли в ногах, икры и колени начинали напоминать о перегрузке. Но другого варианта у меня не было, и я шагнул в ночной лес.

Уже часа три, как подмораживало, поверхность дорожной грязи покрылась мёрзлой коркой и идти стало ещё тяжелее. Корочка мёрзлой земли немного держала, но под нагрузкой проваливалась. Шел я зигзагами, натыкаясь на ещё не растаявшие снежные валы. Эти валы образовались во время чистки дороги проходящими бульдозерами. Почувствую правой ногой эту бровку, поворачиваю немного левее, а упрусь левой ногой, беру правее. Часто попадал в грязь, запинаясь за ветки и корни. Чтобы не упасть пластом, упирался левой рукой, а правая рука, крепко держала готовое к стрельбе ружьё. Я поздно подумал, что надо было пока светло, взять палку в левую руку, а сейчас, её даже не разглядеть. На левой руке у меня была одета тонкая рукавица, она была вся в грязи и вытирать мне её было нечем. На правую руку я рукавицу не надевал, так как я не чувствовал бы спусковой крючок. Обе мои руки мёрзли, но на это я не обращал внимания. Я шёл очень осторожно, моей задачей было обязательно прийти, а времени у меня было много. В тот момент мне было всё равно, приду я в десять часов или в два ночи, главное, дойти.

Я шёл и прислушивался, сделаю шагов пять-семь, остановлюсь, прислушаюсь, потом еще пять семь шагов и снова встану. Если бы услышал сильный шорох, то стрелял бы на этот звук. Хотя потом, разбирая этот поход, я ни один раз задумывался о том, если бы медведь захотел меня сожрать, то он бы сожрал. Я легко бы стал его добычей.

Ноги мои болели, я понимал, что завтра будет ещё хуже, но мне надо было дойти. Сколько я так шёл не знаю и об усталости не думал. Почему-то я вспомнил похожий случай, который произошёл со мной в четырнадцать лет, когда пришлось тащить через овраги своего напарника. Сейчас я понимал, что мне легче, никого не тащу и все силы на себя. Пока моя голова была занята то прошлым, то настоящим, почти рядом с собой услышал звук, похожий на ломающиеся ветки и хлопанье сильных крыльев. Я понял, что спугнул какую-то крупную птицу, скорее всего глухаря. Мне тогда было всё равно, кто полетел, главное, никто не бежал на меня. Я даже подумал, наверное, эта птица глухая, раз не слышала чавканья грязи от моих сапог. Меня должно было быть слышно метров за двести, не меньше. От такой неожиданности у меня чуть было сердце в пятки не ушло, и как я сдержался и не выстрелил, до сих пор не знаю. Я стоял и слушал, где ещё зашумит, но было тихо. Убедившись, что мне ничего не угрожает, я снова сделал несколько шагов.

У меня, в который раз, возникало желание сойти с дороги и пойти лесом. Но я снова отказался от этой затеи, потому, что я бы на каждом шагу натыкался на деревья и сучья, что было бы опасней для меня. Вспоминая тот случай, за всю оставшуюся жизнь темнее ночей я не видел. Получается, для первого испытания мне господь Бог послал такую ночь, чтобы этот походя запомнил на всю жизнь. Уже в это время я понимал, что перед любым делом надо всё хорошо продумать, ведь не все преграды можно преодолеть за счёт силы.

Раньше я говорил, что всегда в трудные моменты пел, не стесняясь никого. И в этом походе мне очень хотелось подбодрить себя песней, даже вспоминались армейские мелодии. Но сейчас я петь себе не позволял, мне надо было быть уверенным в том, что на меня никто не охотится. А ещё я верил в то, что слышал от своего деда, что самый страшный зверь на земле-человек. Медведь, если он не обижен этим человеком, обойдёт тебя стороной, и ты об этом даже не узнаешь. От напряжения я весь промок от пота, и любой зверь меня чуял за километр, это я знал и был осторожен.

Я иногда вспоминал Таню и думал, хорошо, что она не знает про мой поход. На этом, все мои раздумья прерываются, я услышал два ружейных выстрела недалеко от себя. Они прозвучали там, куда я шёл. По расстоянию, примерно в полукилометре, а может и меньше. Я знал, что туда ушли Толик и Валера и что старый гараж где-то рядом. Но почему они стреляют, ведь они должны сейчас отдыхать в избушке? Эти выстрелы беспокоили меня, я опасался за тот момент, когда буду подходить к ним. Наверняка они услышат мои шаги, а что я решил прийти к ним, они не знали. По замерзшим колеям машин я определил поворот к гаражу, это была развилка дорог, направление которых я знал хорошо. Тут и стоял старый гараж, в конце которого была избушка. После прозвучавших выстрелов я стал ещё осторожней, прислушиваясь к тишине. Ружьё я сейчас держал двумя руками и готов был стрелять.

Когда я подходил ближе избушке, громким голосом крикнул: «Валера и Толя это пришёл я, Сергей!» Тут я услышал скрип открывающейся двери, их удивлению не было предела, ведь они не знали, что я пойду к ним. С первой же минуты ко мне было много всяких вопросов, ав свою очередь спросил их: «Зачем вы стреляли?» И они сказали, что медведь им покоя не даёт, прогоняют его уже второй раз. Они в шутку меня спрашивают: «Ты там не видел его?» Я ответил, что даже если бы и захотел, то в такой темноте его не увидеть. Я понял, что им хочется поговорить со мной, узнать, как я решился на такой путь. Я взял свой охотничий нож и стал соскабливать с одежды грязь. Валера понял, что мне нужен свет и разжёг костёр, который почти совсем потух. Он пояснил, что медведь наглый попался, даже при горящем костре близко подходит. Я подошёл поближе к костру и увидел, что вся моя левая сторона одежды грязная. Тут они меня спрашивают: «Ты почему такой грязный?» и получили ответ, которого не ждали: «Я шёл зимником». Толик, сидевший на корточках у костра встал, и в свою очередь спрашивает меня: «Как зимником, а почему не по льду?» На этот вопрос я так прямо и сказал: «Я никогда не ходил по замёрзшей реке, не знаю где русло и, если честно, побоялся провалиться». Тут Валера посмотрел на часы и сказал: «Сейчас час ночи, ты шёл больше десяти часов! Ну, ты парень и даёшь!» А Толик говорит мне: «Мы шли четыре часа и не напрягались». Я ответил, что в следующий раз буду умнее.

Пока мы разговаривали, я отчистил большую грязь, а маленькая сама отстанет, когда высохнет. Но сейчас меня беспокоила совсем другая тема: за всё это время я даже глотка воды не сделал, сильно устал и хотел есть. Костёр уже разгорелся, и я достал из рюкзака тушёнку и хлеб. Валера сходил в избушку, принёс сковородку и чайник, сковородку подал мне, а чайник поставил на огонь. Разговор продолжался. Им было интересно, как я решился пойти один. Они почти в один голос ответили, что никогда не пошли бы зимником. Милое дело по льду, как по асфальту, да ещё и в светлое время.

Тушёнка моя согрелась, и я принялся есть. Пока я ел, они всё спрашивали и спрашивали, и когда я ответил на все их вопросы, Валера сказал: «Я тоже ходил зимниками, но не в такую распутицу и не такой тёмной ночью». Сегодня вообще тьма, какой я не видел, и тут Толик пошутил: «Это Серёге на первую охоту, чтобы научился думать, выходить раньше или не ходить вовсе». Но Валера ему возразил: «А как ты угадаешь, какая ночь будет? Я один раз убил лося уже в сумерках, от избушки двадцать с лишним километров и что делать? До второй избушки семь километров, а пока разобрал лося совсем стемнело, тогда я тоже пришёл к избушке ночью. Но та ночь была звёздная и идти было легко». Тут и Толик согласился, что в нашем деле всякое бывает.

Отдыхать в избушку мы пошли уже после двух часов ночи. Вставая, я почувствовал, что ноги мои болят и в пояснице ломит. Утром, подумал я, будет ещё хуже, но тут же прогнал эти мысли. Это будет утром, а сейчас быстрее в тёплую избушку. Ребята отвели мне место поближе к печке, где я повесил свою одежду, чтобы она просохла. Потом мы ещё сколько-то поговорили, и я услышал, что они уже спят. Наверное, я уснул только к утру, боли во всём теле не давали мне спать.

Встали мы ещё до рассвета, при первых же движениях я почувствовал боль в спине и ногах и мне совсем не хотелось, чтобы ребята узнали про моё состояние. Быстро оделись, разожгли костёр, согрели чайник, перекусили и пошли к реке. Я шёл не отставая, хотя это давалось мне не просто. Каждое движение-боль, но я делал вид, что всё в порядке. Утренний морозец чувствовался и даже не везде ломался лёд под сапогами. Валера сказал: «Идём вниз по течению до двадцать второго километра, левым берегом». Эти места «ягодные», там могут быть медведи, вдоль реки и тальники хорошие, их лоси любят, а выше на «террасах» есть корм для оленей. Из этого разговора я понял, что мы охотимся не на уток и рябчиков, а строго на зверя. Инструктаж давался в основном для меня, чтобы мне не захотелось пальнуть в стайку чирков или рябчиков, и этим выстрелом спугнуть основную дичь. Получив подробный инструктаж от Валеры, мы пошли левым берегом реки осматривая «звериные» места. Дойдя до двадцать второго километра перешли на другую сторону реки и на не большом костре согрели чай. После не продолжительного отдыха мы пошли осматривать большой ягодник в устье распадка «Медвежий». Мне в редколесье попадались рябчики, но я шёл вперёд, укрощая в себе желание, выстрелить по ним. Так мы дошли до большого ягодника и никакого зверя не видели. Мои ноги болели не на шутку, но при ребятах я не подавал признаков боли и даже улыбался. А когда я шёл один, то давал волю словам, ругал себя за вчерашний необдуманный поход.

Домой мы шли вдоль реки по льду, я понимал, что вчера мог так же легко идти, как идём сегодня, и это добавляло мне опыта. В районе прижима была высокая наледь, и река со стремительным течением и шумом уходила под лёд, а какой он там толщины, мы точно не знали. Но я смело шёл за ребятами, так как они знали, где можно идти, а где нет, они уже имели большой опыт, и я учился у них. Ближе к посёлку моё тело болело всё сильней, от боли я сжимал зубы, а когда я встречался взглядом с кем- то из ребят, улыбался, как будто всё в полном порядке, и что хоть сейчас могу развернуться и пойти обратно.

Попрощавшись с ними в посёлке, я с облегчением вздохнул, что они так и не заметили, как я ходил весь этот день, превозмогая боль в ногах и пояснице. Если ребята они не поняли, как болело моё тело, то Таня дома быстро поймёт, что со мной что-то не так. Ещё на подходе к дому, я решил, не буду говорить ей о том, как сильно болят мои ноги, скажу, что устал.

К двери нашей квартиры я подошёл уже в сумерках. На пороге перед входом снял рюкзак, сапоги и верхнюю одежду, чтобы не тащить грязь в помещение. Пока я копошился на пороге, открывается дверь и я слышу радостный голос Тани: «Наконец-то ты пришёл, наверное, устал?» Таня с улыбкой посмотрела на меня и сказала: «Я приготовлю воду, чтобы ты ополоснулся, а потом будем ужинать». Поужинав, Таня спросила, как я дошёл туда и как встретился с Толиком и Валерой. На что я ответил: «Дошёл нормально, только времени потратил больше, чем хотелось бы». За эту охоту мы убили время и ноги. Она рассмеялась, но больше спрашивать меня не стала, а я думал про себя, если бы ты, Танечка, знала, как болят у меня ноги. Так получилось, что в этот праздник мы отдыхали целых три дня, в том числе и завтрашний. Я надеялся, что за день мой организм отдохнёт.

Наступило следующее утро, и я пошёл на пилораму. С первых же шагов я почувствовал ту же самую боль, что была раньше. Но работу никто не отменял. Толик Соболев спросил меня, ну как, ноги не болят? Нисколько, не задумываясь соврал я, так, чуть-чуть с непривычки. В посёлке их с Валерой считали хорошими ходоками, и не с каждым они пошли бы на охоту. Получается, я сдал экзамен на выносливость и если захочу, то в следующий раз могу опять пойти с ними, уверен, они меня возьмут. Мои ноги болели ещё неделю, даже к следующему выходному боль не прошла. Но на следующей неделе, в субботу, мы опять пошли на охоту. Так я втянулся в это промысловое дело и начал приносить домой рябчиков и уток.

Моя новая работа – пилорама

Работа на пилораме-это беготня с хорошей нагрузкой для всего организма. Тут не только ноги, но и руки должны быть крепкими, потому что лиственница-самое тяжёлое дерево. Работать надо быстро и слаженно, план не выполнить нельзя. За смену надо распилить больше сорока кубов леса и сложить весь пиломатериал в штабеля. В сменах было по восемь-девять человек, а иногда всего пять. В первую раму шёл самый крупный лес, и вес бревна был больше полтонны. Выходившие из такого бревна доски, мы называли «гробовыми», они были широкими и тяжёлыми. С первой рамы пластины перекидывались на вторую, а после неё уже выходил обрезной брус и обрезная доска. Весь полученный материал укладывался на вагонетку и по рельсам вывозился на склад. Там он складывался в штабеля, которые достигали четыре метра в высоту и пятьдесят метров в длину! Таких штабелей с каждой стороны могло быть по восемь и больше. В общем, работа на пилораме считалась очень тяжёлой. Ходили даже шутки, если у мужика руки ниже колен, значит, это работник пилорамы. Рукава курток и рубах были перешиты по нескольку раз. Так же и с коленями, заплатки на заплатках. Одну пару рукавиц выдавали на неделю, но за два дня они быстро рвались и их тоже зашивали. Так получилось, что в одном звене со мной работал Виктор Панин, крепкий парень из Тулы. Мы с ним так сработались, что понимали друг друга без слов. У нас никогда не было такого, что один взялся за доску, а второй за пластину, работа шла синхронно. Позже, мы и охотились с ним и отмечали праздники. После работы стропальщиком, на пилораме я проработал два с половиной года. За это время бригадир Смольников ни один раз предлагал мне вступить в Коммунистическую партию. Он считал, что я обязательно должен быть в её рядах. Не знаю почему, но я отказался и не поддавался на его уговоры и наконец, он от меня отстал.