Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

Глухарь

Был хороший солнечный день, мы шли от реки к избушке, и я увидел, что у развилки дорог на дереве сидит глухарь. Мы с Мишей замерли, вообще не шевелились, нам не хотелось остаться без добычи. До глухаря было далековато, метров семьдесят, но из гладкоствольного ружья стрелять дробью не было смысла, она не долетит до него. Миша стоял за мной, у него за плечами была мелкокалиберная винтовка, он её взял у кого-то поохотится. Из неё можно было убить оленя, больше чем за двести метров. Тут Миша говорит мне: «Не снимай своё ружьё, а бери мелкашку, но не поворачивайся». Я отвёл назад руку, и Миша прямо вложил мне винтовку. Не отрывая глаз от этого глухаря, я готовился к выстрелу. Глухарь в это время вёл себя настороженно и мог улететь. Мы ждали, когда он успокоится, потом я прицелился и выстрелил. Я видел, что попал в него и даже слышал, потому что он трепыхнул крыльями, и Миша сказал: «Попал!» Но птица стоит на суку, не улетает и не падает. Я вновь прицелился и выстрелил второй раз и опять то же самое, он только повернулся другим боком. Тогда я стреляю третий рази опять попадание. Даже слышно, как пуля прошивает его, а резкое движение крыльями подтверждает попадание. Я выстрелил ещё два раза, но глухарь стоит. Тогда я отдал винтовку Мише, снял ружьё, вложил два патрона с крупной дробью и выстрелил. Вот этого ему оказывается и не хватало, его просто надо было столкнуть. Он уже был мёртвым и держался за счёт оцепенения, а ружейный выстрел столкнул его с сучка, и он упал на траву. Мы подобрали упавшего глухаря и вернулись к избушке, чтобы на старом кострище сварить чай. Пока закипала вода, мы разглядывали глухаря. Это был мой первый добытый глухарь, до этого крупнее дичи я не добывал. После чая мы приняли решение идти домой, так как до посёлка было ещё восемнадцать километров, а это ещё четыре часа ходьбы. На дворе был уже конец мая, дороги и лес хорошо подсохли, поэтому сейчас идти было намного легче. Шли мы хорошо и уже к восьми часам вечера подходили к посёлку. Другой дичи мы не добыли, и я предложил Мише завтра вместе приготовить этого глухаря и пригласить жён. Как мы и договорились, собрались на улице, недалеко от Мишиного барака. В этот день нам повезло, погода была солнечная и тёплая. Глухаря взялся готовить сам Михаил, у него был большой опыт приготовления. Как оказалось, к этому глухарю понадобилось ещё сливочное масло и даже свиное сало, так как у этого «петуха» очень сухое мясо, совсем без жира. Глухариное мясо получилось сочное и вкусное, и нашим жёнам оно очень понравилось.

В начале июня начал ловиться мелкий хариус. Даже некоторым женщинам не терпелось поймать свежей и вкусной рыбки. Но поселковые ребятишки всех опередили: на простые удочки по мелким протока муже давно ловили мальков кеты и кижуча. Такая протока у нас была прямо за баней, на окраине посёлка, и детворе там было раздолье. Никакими коврижками их было не заманить домой, и рада была та мама, у которой есть такой добытчик. Ещё отец ничего не поймал, а сын уже накормил семью свежей рыбкой. И ни один рыбнадзор не мог запретить им рыбачить. После долгой зимы для них это было самой высокой наградой, и они готовы были сидеть на берегу протоки сутками. Взрослые рыбаки терпеливо бросали снасти на широких плёсах, но больше десятка хариусов за вечер не ловили. Это хариус был по величине даже меньше, чем мальки кеты. Через неделю вода очистилась, и хариус начал браться хорошо. Когда пошёл такой клёв, пацаны уже не ловили мальков по протокам, а тоже были на реке. От крайних домов посёлка до рыбалки надо было пройти всего метров двести-триста. Но иногда, увлечённые ловом мужики, не спеша шли вдоль реки и рыбачили. А заметив, что начинает темнеть, понимали, что оказались уже далеко от посёлка. Это происходило потому, что каждый хочет поймать хариусов больших размером, а они любят глубокие ямы. Вот и бродят мужики по реке, не считая километры.

Что такое соль?

Я вспомнил рассказ Владимира Переведенцева, как они с Витей Паниным сходили на рыбалку. Вечером они ушли вниз по Яне, рыбачили, не пропуская ни одной ямы и ни одного плёса. Погода была тёплая, комаров на реке немного, рыбачить одно удовольствие. Уже в сумерках они дошли до восемнадцатого километра, к той самой избушке, где я ни один раз ночевал. Чтобы не испортилась рыба, поместили её в проточную воду до утра. Натопили печь в избушке и легли отдыхать. Утром забрали рыбу и, не спеша пошли в сторону дома. Новый день был очень тёплый, и они начали переживать за пойманную вчера рыбу. Хариус-рыба нежная и портится очень быстро. Специальной тары у них не было, и они решили её слегка подсолить и поместить в полиэтиленовые пакеты. Вова нашёл у себя два пакета и, посолив рыбу, убрал её в рюкзак. У Вити Панина был всего один пакет, а рыбы у него было поймано больше. Он посолил рыбу, но в пакет она вся не вошла. Оставшихся хариусов он положил в рюкзак без пакета.

Идут, рыбачат, не пропуская ни одного плёса и ямы. Поймавшуюся рыбу складывают в рюкзаки. У прижима, на седьмом километре, Владимир замечает, что Витя отстал. Когда он присмотрелся, то увидел, что Витя сидит в воде. Вовка не понял, зачем Витя, сел в воду, она же холодная, всего три, или четыре градуса тепла. Наконец, Витя встал и потихоньку пошёл, но, пройдя двести метров, снова сел в воду. Вовка просто обалдел от его действий: Витя сидит задницей в воде, молчит и смотрит на него. Через какое-то время Витька встаёт и быстро идёт в сторону посёлка, не обращая на него никакого внимания. И тут Вовка заметил, что низ рюкзака у Вити побелел от соли, и не только рюкзак, но и штаны. Вот тут Вовка понял, что происходит. Ему стало жалко Витю, но помочь тому он ничем не мог. Пока шли до посёлка, Витя садился в реку ещё раз шесть. Из-за этого им пришлось идти не по дороге, а протоками, так как спасаться от соли, можно было только сев в воду. Вовка, глядя на это хохотал так, что от смеха текли слёзы и сводило скулы, и в такие моменты ещё и советы давал: «Задница-то выдержит, ты береги другое место, оно важнее». Когда мы прошли последнюю протоку и до дома оставалось около ста метров, Витя сорвался на бег, и, не оглядываясь, без слов побежал домой. Вовка шёл следом за ним и не мог сдержать смех, махнул ему рукой, но тому уже было не до прощания. Вовка и дома продолжал смеяться над Витей.

На следующий день перед работой, играя в домино, Володя начал рассказывать мужикам про вчерашнюю рыбалку. Витя Панин сидел тут же, играл, не придавая значения Вовкиному рассказу. Он понимал, что всё равно все узнают про этот случай, и лишь иногда, в чем-то поправлял Вовку. А тот всё расходился, и его рассказ становился всё ярче и выразительнее. В смене было человек восемь-девять, все они улыбались и внимательно слушали. Когда Вовка сказал, как Витя мучился от соли, то игроки бросили домино и принялись хохотать. Витя сидел и тоже улыбался, глядя в окно. А когда Вовка напомнил Вите про более ценное хозяйство, проявив о нём заботу, все просто попадали со смеху. Некоторые даже спрашивали Витю: «Ну что, просолилось хозяйство? Тогда пора в коптилку!» Вся смена изнемогала от смеха и вошедшая Галина Никано- ровна, мастер пилорамы, не могла понять, что происходит с мужиками и кое-как выпроводила их на работу. А потом, когда узнала, над чем мы смеялись, сама не сдержала смеха. Когда я дома рассказывал Тане про этот случай, она тоже смеялась.

Даже на второй день утром, встретившись на работе, мы смотрели на Витю с жалостью. Некоторые ребята в шутку, советовали ему провериться у врача на переохлаждение главного достоинства. Но он уже улыбался и на наши «приколы» отвечал без обиды. Я всю жизнь помню Вовкин рассказ, и, вспоминая его, не могу сдержаться от улыбки.

Витя был хорошим парнем, и мы с ним много раз ходили на охоту и рыбалку и зимой, и летом. Ночевали в избушках и у костра. Два года работали в одной смене и на одной раме. Между нами всегда было какое-то соревнование. По причине того, что я был токарем, Витя дал мне кличку «точило», а я ему кличку «зубило». Кроме его меня так никто не называл. Так же и с ним, «зубилом» его мог называть только я! Обид у нас никаких не было.

Как я спасал невод

С наступлением июля подходила на нерест красная рыба, и с этого времени начиналась настоящая рыбалка. Первой в реку шла горбуша, вслед за ней мальма и голец. Если горбуша шла на нерест, то мальма и голец на «жировку», питаться икрой горбуши. Всё население ждало этого потому, что эту рыбу заготавливали на зиму. Солили, вялили, коптили и делали консервы. Мужики готовили более серьёзные снасти, бредни и мордушки. У меня появился хороший невод, мне его подарил Николай Коников, начальник метеостанции, он уезжал в Магадан и оставил мне его. Он был мелкоячеистый, три метра высотой и тридцать длиной, очень ценная вещь. Им можно ловить любую рыбу, от мелкого хариуса до кижуча. Мужики знали этот невод и были довольны, что Николай оставил его мне, а не увёз с собой.

Как-то разу ехали мы на ЗИЛ-131 порыбачить вниз по Янеи никак не могли выбрать место, где завести невод. И вот, на шестнадцатом километре, нам понравилось одно место, старые рыбаки сказали, что место хорошее и рыба тут должна быть. Нас было человек двенадцать, и невод мы растянули быстро. Два человека одели рыбацкие костюмы и, взяв один конец верёвки, начали переправляться на противоположный берег. Там их ждали ещё два человека, которые помогли им тянуть невод. Второй конец верёвки с большой палкой вели по этой стороне. Течение сразу подхватило нашу снасть и потащило. Нам надо было провести его метров двести, до ближайшего плёса. Сначала всё шло хорошо, но через каких-то двадцать или тридцать метров наш невод зацепился за что-то, на самой стремнине реки. «Всё, посадили невод», ругаясь, сказали знатоки рыбалки. Наш невод полностью ушёл под воду, остались только верёвки. Все собрались, думаем, что делать. Кто-то сказал, давайте попробуем потянуть машиной, другого выхода ведь всё равно нет и смотрят на меня. Я подумал и сказал: «Давайте легонько потянем, посмотрим, пойдёт или нет». Мы подогнали ЗИЛа, зацепили верёвку и понемногу начали тянуть. Тут мы услышали треск рвущейся нитки, я дал команду остановиться и отцепил верёвку. Все смотрели на меня, и я сказал: «Тянуть машиной больше не будем». Все двенадцать человек не понимали, что делать дальше.

Я стоял и думал, было тихо и никто не давал никаких советов. Потом я сказал, что полезу отцеплять. Тут все начали говорить, что это опасно, невод тяжёлый, течение, глубина метра два с половиной и вода холодная. Я знал, что невод тяжёлый, он сухой весил около пятидесяти килограммов, а тут его ещё и течение тянет. В общем, много чего я выслушал, и когда все затихли, я сказал: «Налейте мне полстакана водки и не мешайте». Мне сразу начали советовать привязаться на всякий случай, если что, то мы тебя потянем. И тут я пошутил, машиной? Все рассмеялись, но сделали, как я сказал. Я понимал, что дело не простое и мысленно составлял план, как мне попасть к тому месту, где зацепился невод. Сейчас невода не было видно вообще, торчали только два конца верёвки. До того места, где был зацеп, было около четырёх – пяти метров. Я не знал, что меня ждёт на дне, просто коряга или большой камень. Но я должен снять невод, главное правильно расположиться в момент снятия. Но если я не удержусь, то меня просто унесёт течением, а ещё хуже, если сам попаду в свою же сеть. Ведь в ней можно и запутаться. Я решил, что буду добираться до зацепа по нижнему фалу невода, то есть, по дну. Когда я всё это обдумал, ребятам сказал, чтобы они растопили печку в будке машины. Тут же, один человек пошёл этим заниматься, а я разделся до плавок и пошёл к воде. Я знал, что будет холодно, но успокаивал себя тем, когда зайду в воду, тело начнёт привыкать. Пока я настраивался, полстакана водки опустились куда надо, я почувствовал тепло внутри. Напевая про себя: «Прощайте скалистые горы, на подвиг отчизна зовёт», шагнул в воду.

Да, сказал я себе, заходя вводу, холодновата, но выбора нет. Я взялся за верёвку и начал подтягиваться к нижнему фалу, который уходил на дно реки. Мне было ещё по пояс, а меня начало сильно тянуть течением. Тут я сделал хороший вдох и погрузился в стремнину реки. Мне было холодно, но мои мысли были о другом. Я понимал, что воздуха я больше не хлебну, а это значило, что надо двигаться быстрее. Меня течением начало прижимать к неводу, тогда я решил, иду по неводу, как по верёвочной лестнице, пальцами рук и ног цепляясь за ячейки. Так я подтягивался к зацепу. Хорошо, что ячейка сетки была такая, что я легко цеплялся за неё руками и ногами, правда, большие пальцы ног иногда застревали и с трудом выходили из ячеек. В этот момент я вообще забыл про холод и понимал, что надо быстрее добраться до дна. Тут я вспомнил своё детство, Паутовское озеро, в котором с открытыми глазами я искал окно, чтобы выбраться из-под лабзы. Здесь вода чистая, по сравнению с той, и я быстро увидел корягу, за которую зацепился невод. Но как мне снять невод с этой коряги, ведь течение его натянуло очень сильно.

Моя голова работала, как компьютер, быстро перебирая варианты, которые мне подходят. Я понял, что мне надо принять положение-сидя. Наверное, это всегда так, в критические моменты решительные мысли созревали быстро. Подбираясь к утопленной коряге, мне было трудно бороться с течением воды, она меня толкала прямо на невод. Уже лёжа на спине и нащупав корягу, я упёрся в неё ногами. Потом я наклонился вперёд, пытаясь руками дотянуться до нижнего фала невода. Сидя на дне реки, мне предстояло потянуть низ невода на себя и сбросить его с коряги. Так я и сделал, правда, тянуть пришлось так, как будто я поднимаю полтонны, по крайней мере, мне так показалось. Мои силы были на исходе и, кто бы знал, как мне хотелось наверх, где теплее и можно дышать.

У меня всё получилось, я сбросил невод с коряги и меня вслед за ним понесло течением. Из воды я выскочил как пробка, большими порциями втягивая в себя воздух. Берег был близко, и я поплыл к нему. Метров десять или и больше, меня тащило течением, за это время я уже почти полностью отдышался. Ребята понимали, куда принесёт меня течение, вовремя подхватили под руки и помогли выбраться из воды. Когда они помогли мне выбраться наверх, тут же дали почти полный стакан водки и накрыли одеялом. Потом помогли мне забраться в будку машины, где было тепло, и я начал согреваться. Мужики так и суетились вокруг меня, каждый хотел чем-то помочь и говорили, что переживали. Они спрашивали: «Как ты так долго смог там быть и как снимал невод с коряги?» Столько было вопросов, что я не знал на чей отвечать. Потом я спросил их: «Невод не зацепился снова?» И мне сказали, что всё нормально, ребята выводят его на берег, и рыбалка не отменяется.

Мне нравилось, что ребята так заботливо относятся ко мне. Уже через десять минут я начал одеваться, а ребятам сказал: «Идите к неводу, я сейчас приду к вам». Когда я пришёл на место, где вывели невод, то увидел полтора десятка разных рыбин и большую дыру в нижней части невода. Но ребята мне сказали: «Не переживай, мы эту дыру устраним. Сейчас соединим её ниткой, чтобы можно было рыбачить, а дома восстановим, как было». Тут то-то сказал: «Хорошо, что не стали тянуть машиной, порвали бы всё». В этот день я был центром внимания, ребята сказали мне: «Серёга, сиди в тепле, мы сами всё сделаем». Но мне было интересно, как идёт рыбалка и что там ловится. Через полчаса я полностью согрелся и смотрел, как ребята рыбачат. Я видел, как им было радостно, хотя рыбы было и немного. Наступали сумерки и нам пора было возвращаться домой. Ребята растянули на косе невод, почистили его от палок и веток, аккуратно скрутили и принесли в машину. Подъезжая к посёлку, мужики мне сказали: «Твоя задача завтра развернуть невод, чтобы он просох, а мы его восстановим». Уже в посёлке мы поделили рыбу и начали расходиться по домам. Уходя, каждый подавал мне какой-то знак внимания, кто пожал руку, кто хлопнул по плечу, а кто, просто глядя в глаза. Мне и без слов было понятно, что планку уважения к себе я повысил. Жена про этот случай не знает, даже спустя сорок четыре года. Я ей тогда про это ничего не сказал.

Колымская рыбалка

Особенно в посёлке любили тройную, или даже четверную уху, это значит, что столько видов рыбы находится в одной кастрюле. Мелкую рыбу клали целиком, а у крупной отрезали самые жирные места, плавники, брюшки и головы. В уху обязательно добавляли икру мальмы, гольца и хариуса, подобной ухи я ещё не ел. Но бывалые рыбаки сказали, что к осени уха будет ещё вкуснее. Я сначала не понимал почему, но мне объяснили, что к осени хариус, мальма и голец будут жирнее. Эта рыба идёт в пресную воду «жировать» следомза красной рыбой, которая мечет икру. Хариус и голецей питаются и становятся жирнее, я сам убедился в этом.

В посёлке продолжалось самое интересное время: как только кончался рабочий день, все спешили на реку. Даже ели на ходу и разбредались по Яне, кто вверх, кто вниз. Ребятишки рыбачили у посёлка, у них были свои артели. Мужики хотели поймать рыбу крупнее, поэтому и ходили по всей реке, и не только ходили, а ездили на машинах и КИРОВЦЕ. Привязывали на прицепе вдоль стоек две доски вместо бортов и уезжали далеко от посёлка. Начальство нам ездить на рыбалку не запрещало, главное, чтобы было не меньше десяти-пятнадцати человек.

Почти у каждого мужчины в посёлке было ружьё и на рыбалку его обязательно брали, потому что без него опасно. Медведи тоже выходят «рыбачить» и, бывало, гоняли рыбаков. А с ружьём спокойней, выстрелишь, он и убежит. В азарте рыбаки иногда уходили от машины или КИРОВЦА на несколько километров и возвращались уже в темноте. Почти на каждой рыбалке кто-то зайца застрелит или по уткам пальнут. До полуночи сидели у костра, варили добытое мясо или уху и запивали бражкой. Этот напиток делали почти все. В середине лета, на Колыме, наступают белые ночи, такие же, как в Питере. В это время темнело всего на два или три часа, да и то не совсем.

В середине июля пошла на нерест горбуша. Это была уже большая рыба, но её пока было мало. Уже через неделю, этой рыбы было много, и все жители старались запастись ей на зиму. Как-то раз мы рыбачили у «Красной сопки». Этот плёс был в двух километрах от посёлка вверх по левой Яне. Все, кто не на работе, целыми днями там рыбачили, неводом вытаскивая горбушу. Рядом с нами стояла машина и всю выловленную рыбу, мы грузили в неё. В конце дня мы ехали в посёлок и раздавали эту рыбу, кому сколько надо. Жители посёлка уже перестали брать горбушу, они оставляли место для кеты и кижуча.

А над посёлком стоял дым от коптилок, которые были у каждой семьи. Можно смело сказать, что почти каждый день был рыбным. Кроме хариуса и горбуши в реке ловили мальму и гольца. Эта рыба тоже красная, но она считалась хищником, так как питалась икрой горбуши, кеты и кижуча. Я живу в Новосибирской области с 1998 года и никогда не видел в магазинах подобной рыбы. Мне кажется, что со вкусом копчёного гольца не сравнится никакая другая рыба. Представьте, какая уха получалась из всех этих рыб.

После горбуши на нерест шли кета и кижуч, этой рыбы старались заготовить больше. Её солили бочками, чтобы потом есть солёной или коптить. Как это было вкусно! И вот оказалось, что самым дефицитом на посёлке, стали деревянные бочки. Да, именно бочки потому, что рыбы много, а правильно посолить её, можно только в бочках.

Однажды, бригадир пилорамы Смольников Николай Антонович, рассказал нам, как в магазин Яны зимой привозили бочковое вино и солёную красную икру. (в нашем посёлке Яна был «сухой» закон, в рабочие дни спиртное не продавали). У тех людей, которые оставались на Яне, было заготовлено по нескольку трёхлитровых банок икры и покупать её вместе с вином им не было надобности. Но у всех работавших на Ха- латкане, включая холостяков, икры не было. Это был хитрый замысел продавца, чтобы пополнить свои карманы. В магазине сразу выстраивались большие очереди за вином и стояли не с банками и бидончиками, а с вёдрами. Как известно, в основном вёдра были не более двенадцати литров, это если совсем полное. Но у продавца было своё понятие, за налитые двенадцать литров он брал денег, как за пятнадцать! А если ты будешь спорить с ним, то вино тебе не продаст. Мало того, с этим вином каждый должен был купить килограмм икры. Если ты отказываешься от икры, то значит, ты отказываешься и от вина, но и это ещё не всё. Если будешь искать правду, то свои же ребята, в очередь не пустят и даже побить могут. С таким произволом, как продажа вина и икры, новый начальник участка Ладис Александр Александрович быстро разобрался, поменяли самого продавца. С тех пор, работать в магазине стала Александра Фёдоровна, бывшая заключённая, но при ней такой торговли не было. Наступила осень, рыбалка заканчивалась, все запаслись рыбкой на всю зиму. В сентябре начинался сбор брусники, которой было всегда много. Запасы делали на всю зиму, ягоду замораживали и зимой из неё варили морс и пекли пироги.

Так прошло наше первое лето и начало осени 1975 года. Работа совмещалась с заготовками на зиму. Рыбы я заготовил много, и брусники мы с Таней набрали достаточно. Кроме этого, мы сажали огурцы и помидоры в теплице, которую нам оставили люди, уехавшие в отпуск.

Мой распадок – Магдыкит

С наступлением холодов старые охотники готовились к зимней охоте на соболя. Тут у каждого охотника был свой распадок и избушка, где можно было переночевать зимой. Охотники «любители», так их называли, были обычными рабочими, но ещё и добывали пушнину. В конце зимнего сезона приезжал из районного центра заготовитель, скупщик этой пушнины. Он привозил хорошие вещи, патроны, капканы, ковры, которыми и рассчитывался с охотниками. Вот и я «загорелся» зимней охотой и купил в райцентре разные капканы, топор, пилу и лыжи. Но где мне охотиться, определиться не мог, все ближние распадки были разобраны и, ближе, чем за двадцать километров, мне места не было. Самым ближним, свободным местом для охоты, был распадок «Магдыкит». Находился он в двадцати километрах вверх по левой Яне, по дороге в Усть-Омчуг. Далековато, но зато своё. За все годы охоты в нём, я не видел ни одного чужого следа, кроме, звериных. Я не терял зря времени летом, старался как можно больше узнать про охоту на соболя. При каждом удобном случае пытался узнать у старых охотников, как его ловят. Стремился познать все тонкости, но это было не просто, никто этих секретов не выдавал. Я понимал, что до мелочей мне никто не расскажет, как и что надо делать. Как я ни старался разговорить бывалого охотника, всё было безрезультатно. Даже при всём уважении ко мне, которое я успел заслужить, давали понять, познавай это ремесло сам. А я был из тех людей, которые не любят лезть в душу, когда тебя там не хотят видеть. Я отстал от всех и надеялся только на себя, на свою сообразительность.